Цена обретённой жизни

Сказать, сколько времени прошло после смерти Феликса было сложно. Для Беннетта стрелки часов остановились на 12:20, после чего понятие пространства и времени покинуло его. Вжавшись в угол и согнув ноги в коленях, обхватив их руками, Беннетт смотрел на труп, изредка закрывая глаза и отворачиваясь в надежде, что это поможет собраться с мыслями и поскорее прийти в норму. Если бы его сейчас спросили, где он находится, то вряд ли получили бы внятный ответ. Сняв перчатку с правой руки, он протянул её к щеке Феликса. Коснувшись ещё тёплой кожи тыльной стороной указательного и среднего пальцев, парень почувствовал, как к глазам подступили слезы. Руку жгло так, словно он зажал в ладони кусочек льда, в то время как его грудную клетку рассекли и засыпали раскалённые угли. Тогда он поймал себя на мысли, что пережить бесчисленное количество увечий проще, чем испытывать нечто подобное. Бесконечно и невыносимо больно, где-то внутри. Где-то там, куда доктор Хаксли не мог добраться. Где-то там, где некогда полученные раны болели и гнили, не имея возможности зажить. А впрочем, никто и не пытался их заживить. Посмотрев на потолок и сделав несколько глубоких вдохов, он смог на время прогнать слёзы и снова коснулся Феликса. Снова заправил за ухо непослушную прядь, которая всякий раз лезла в глаза. И хоть Феликсу никогда это не мешало, Беннетт считал своей обязанностью убирать непокорную прядь с его лица. Продолжив поглаживать светло-розовые волосы, он безмолвно подтверждал, что всё закончилось. Лёгкими движениями Беннетт укладывал брови Феликса, вспоминая, как мило он хмурил их во сне. Случайно коснувшись мизинцем его ресниц, к его горлу подступил ком, а неизвестное чувство сжало лёгкие настолько, что лишило возможности дышать. Ресницы Феликса были влажными, а в уголках его глаз застыли едва ли заметные капли слёз. — А я ведь знал, что ты лгал, когда говорил, что не боишься умирать. Ты всегда боялся, но ни разу об этом не сказал. Обнимал меня, зная, что через несколько минут умрёшь. Держал меня за руку и улыбался до последнего. Умирая, говорил не смотреть на тебя, а закрыть глаза и думать о чём-то хорошем, попутно рассказывая, о чём думаю. И почему-то я послушал тебя. Рассказывал про новые игры, в которые хотел бы с тобой сыграть. И пока я говорил, ты всё же заплакал, — только сейчас Беннетт начал до конца осознавать произошедшее, и то, к какому выводу вели его все раскрывшиеся детали, доламывало сознание парня. Он больше не мог сдерживать собственные слёзы, хоть однажды и пообещал Феликсу, что не будет плакать. Мир становился всё более несправедливым и ненавистным, а собственная жизнь казалась тяжёлым бременем. Голова кружилась, а обоняние обострилось, заставляя временами задерживать дыхание, тем самым сдерживая рвотный позыв. Находится в лаборатории ни сил, ни желания не было и Беннетта тошнило от всего происходящего. Мыло могло бы помочь, но не в этот раз. За несколько часов до этого он выблевал всё выпитое и теперь проклинал себя и всё что его окружало. Несколько раз он даже обвинил Феликса в случившемся. Это ведь из-за него сейчас жизнь стала похожа на ад. Именно он лишил его дозы, которая могла бы заглушить чувство вины. Беннетт уже не понимал, где находится, позволяя безумию безжалостно господствовать над ним. Единственное что он знал наверняка, что этот день станет новым гнойником в его памяти. Убийца — клеймо, с которым ему теперь придётся жить. Откуда-то издалека стала доноситься мелодия, которая вернула Беннетта в реальность. Должно быть, это Айден обучал Шарлотту игре на фортепиано. Зачастую музыку можно было услышать, только находясь неподалёку от мастерской Айдена, но мелодия была слышна даже в лаборатории, чего прежде никогда не случалось. Она казалась переполненной тоски и грусти, хотя Айден всегда подбирал для разучивания мажорные сонаты. Быть может, сегодняшний день стал исключением, а может, сознание парня даже из жизнерадостной мелодии создавало что-то исполненное печали и скорби. — В этом доме случайностей и совпадений никогда не бывает. Если здесь играет музыка, значит дом снова изменился.