Цена обретённой жизни

Флоренс врывается в лабораторию, громко хлопая дверью тем самым разгоняя вязкую скорбь по углам комнаты. Улыбаясь и напевая себе под нос какую-то мелодию, она принесла в комнату неестественный для неё шум и едкий запах легкомыслия, сопровождаемый послевкусием презрения. Ей было легко и даже весело. Углы всех предметов в Доме стали сглаженными и слегка размытыми. Цвета стали кислотнее, сердце билось быстрее и хотелось, как можно раньше закончить основную работу. Прохлада лаборатории уже не казалась настолько гадкой, совсем наоборот, она была приятной и лёгкой. Глубоко вдохнув и шумно выдохнув, Флоренс заставила тягостные мысли окончательно покинуть голову, позволив себе снова беспрекословно исполнять полученные приказы. — Внимание, говорит метеорологическая станция, у нас в углу сидит грозовая туча. Повторяю в углу комнаты грозовая туча. Возникшую проблему необходимо решить как можно быстрее, — монотонным голосом пробормотала Флоренс, закатив глаза. Шаги девушки были гулкими и неспешными. Она была надзирателем, приставленным против своей воли к дикому, загнанному в угол существу. Чувства страха не было, она была свободна. Проходя возле лабораторных столов, девушка с интересом разглядывала колбы, переставляла реактивы на другие места, скользила пальцами по столу до тех пор, пока издаваемый при этом звук не станет достаточно громким и не надоест ей. Всего за несколько минут её присутствия воздух в комнате стал тяжёлым и спёртым, однако замечал это только Беннетт. — Беннетт, мне скучно. Давай быстрее с этим закончим, я уже устала ждать пока ты начнёшь что-то делать. У нас так много дел, а ты сидишь и молчишь. Ты б хоть поговорил со мной, уже не так тоскливо было бы. Или мне самой с тебя слова вытягивать? — последнее предложение звучало как угроза, но девушка сразу же громко засмеялась, заставляя Беннетта очнуться. Он не слышал её слов, но слышал смех. Звонкий, безудержный, издевательский, торжествующий. Она насмехалась над ним, его беспомощностью и телом Феликса. — Замолчи, — в полуголос ответил Беннетт, он не хотел с ней говорить, но всё же ситуация его вынуждала. Хрипота его голоса подействовала на Флоренс словно игрушка на разыгравшуюся кошку. Превышенная доза мыла позволяла говорить то, что было у неё на уме, больше не задумываясь о последствиях. Ему всё всегда спускалось с рук. Безответственный, наивный, глупый и несдержанный ребёнок. Теперь таким его видела Флоренс. Их дружба сейчас была не важна. Всё некогда пережитое ушло на второй план. Ему позволено слишком много, почему же этого никто не замечает? — Неужели ты набрался смелости и заговорил? Какое ребячество. Долго ты ещё будешь оплакивать неизбежное и уже произошедшее? Твои слёзы ему и даром не нужны. Да и эти жалкие постановки не заслуживают ни зрителей, ни оваций. Это повторяется бесчисленное количество раз, а ты всё так же делаешь вид, что привыкнуть не можешь? Это же смешно, — на этот раз девушка смеялась по-другому. Наиграно и злостно, так чтобы этот звук подобно стрелам вонзился в барабанные перепонки парню и вернул его в реальность. Мир, который совсем недавно наполнился красками, но он совсем не вписывался в эту атмосферу. Был бельмом на глазу. Она шла к Беннетту размеренно и неторопливо, будто соблюдала одной только ей известный такт. — Надо же, твоя любимая игрушка снова сломалась. Очень жаль. Знаешь, её следует выбросить. Конечно же тебе полагается новая модель. Долговечнее, более развитая, в общем-то, совершеннее, — коснувшись указательным пальцем носа Хониккера, она ели слышно издала свойственный всем игрушкам-пищалкам звук. Сорвавшись с места, Флоренс быстро подошла к столу и взяла чёрный мешок, который сама же хотела спрятать от взгляда Беннетта. — Прояви хоть немного ответственности и выполни, наконец, данное тебе задание. Нам всем тяжело, но это наша работа и жизнь не предоставляет, к сожалению, других вариантов. Так что нам ничего не остаётся, кроме того, как подчиниться, — с этими словами она бросила рядом с парнем мешок, а сама принялась ждать от него действий. Свет в комнате стал казаться тусклым, а глаза девушки блестели в наступившей полутьме. Лавандовый и синий сливались воедино, наполняясь флуоресцентным свечением. Улыбки на её лице больше не было. Осталась только обезличенная физиономия, лишённая мимики. Это был робот, но с живыми глазами. Холодный, смелый, горделивый взгляд, за которым скрывались неподдельные страх, боль и грусть, заглушённые наркотиком. — Привыкнуть?.. Ты мне предлагаешь к этому привыкнуть? — поднявшись с пола, спросил Беннетт, пытаясь найти во взгляде девушки вразумительный ответ. — Ты не понимаешь. Никто не понимает. Я попросил тебя всего лишь помолчать, но ты как назойливая муха продолжаешь донимать меня! Превращаешь его смерть в чёртову клоунаду и говоришь просто принять и привыкнуть к тому, чего я всякий раз пытаюсь избежать, но никогда не получается! Неужели ты настолько чёрствая? Или может просто дура, которая при каждом удобном случае пытается подлизать Генри жопу?! — кулаки сжимались от злобы и сдерживать крик больше не получалось. Теперь уже он медленно шёл в сторону девушки, заставляя ту быстро осознать совершённую ошибку. — Я не совсем это хотела сказать. Не думала, что тебя это так зацепит… — вязкий страх засел в горле, заставляя голос дрожать. Её глаза бегали в попытках скрыться от Беннетта и найти способ сбежать из комнаты. Дверь была далеко. Ужас пожирал её изнутри. Она захлопнула себя в ловушке. — Замолчи уже! Я не собираюсь выслушивать твои бесконечные оправдания! Конечно, ты не думала, что меня зацепят твои слова, ты это, сука, знала! — он схватил Флоренс за волосы, заставляя её вскрикнуть от боли. Вырваться из его мёртвой хватки было невозможно. По комнате разнеслась череда тяжёлых, гулких ударов, смешавшись с секундным, истошным визгом. Кусок белой стены утратил свою идеальную чистоту, увязнув в багровых пятнах и тропинках расколотой плитки. Удар об угол стола был завершающим в этом убийственном комбо. Некоторые пробирки с грохотом упали и разбились, став шаром стеклянного снега на полу. Воздух наполнился запахом железа, а тяжёлое дыхание парня было единственным звуком, отпугивающим загробную тишину. — Надо же, сломалась, а кричала громче всех, — сказал Беннетт с пренебрежением и отбросив тело в сторону позволил ему лежать на стекле. Крупные осколки впивались в открытые участки тела, создавая новые раны. Кровь, подобно корням огромного дерева, растекалась в разные стороны от тела. Флоренс была той самой изувеченной куклой из детского сада, которая ждёт своей участи на свалке. Множественные переломы лобной кости, носа, нижней челюсти и орбитальные переломы сделали из её лица кровавое месиво, исправить которое даже при большом желании было бы невозможно. Синяки на шее медленно расцветали на светлой коже, совсем как цветы ранней весной. Теперь в комнате два трупа. Очередное убийство окропило страницы жизни свежей кровью. Злость немного утихла, но долгожданное облегчение так и не пришло. Внутри было пусто и холодно, а безудержная сила и власть были оправданы новой моралью.