Curioso

      Каждые две недели родители Майка уезжали в город проведать престарелую невыносимую миссис Захариус, живущую на попечении медсестер из «Теплых бесед», приличной богадельни на краю старого района рядом с побережьем и вековым кладбищем. Они останавливались в крошечной квартире тети Майка, где ее суховатый, помятый муж без конца сетовал на тонкие стены, пропускающие гомон соседских мальчишек. Такие выходные были для Эрвина драгоценными, трепетно ожидаемыми; начинающимися с запаха маковых булочек в субботу утром, распаковки спальника с верхней полки платяного шкафа и наказа матери прибраться в комнате перед приходом Майка, которому разрешили оставаться в доме Смитов после тысячи обещаний не шуметь, слушаться и тщательно мыть руки и шею после возвращения с прогулок. Выходные были полностью отданы им двоим, Эрвин предлагал Майку сходить искупаться, взять с собой медные кружки и посмотреть, созрела ли земляника на поляне, которую они не трогали, негласно сговариваясь ждать совместных выходных. Та, разумеется, созревала, катилась на язык, разливая во рту концентрированную сладость, плотную и долгожданную, как неотвратимо наступающая ночь, когда они, наевшись ароматных булочек, устраивались на постели Эрвина, тихо переговаривались, пока один не замолкал. Обычно это был Эрвин, он потерянно смотрел на Майка несколько секунд, а потом тянулся, обводил ладонями голые, покрытые загаром и редкими мальчишескими волосами ноги. Майк смотрел на него, как затаившийся зверек, выжидал, пока тело привыкнет, а стыд уйдет, сменится любопытством и смутным желанием сделать что-то, о чем они оба могли знать только интуитивно, подслушивая разговоры взрослых или грубые шутки окрестных подростков. – Давай поцелуемся. Если не понравится, то не будем больше, – тогда инициатива впервые исходила от Майка. Он шепнул и тут же опустил голову, оставляя настенные часы оглушительно тикать в наступившей тишине, а Эрвина смотреть, как краснота хлынула по шее Майка, затопив затылок и кончики ушей. – Давай, – шепотом ответил Эрвин. Он придвинулся ближе, разгладил покрывало, суетливыми движениями сбивая сковавшую его нервозность. Они столкнулись губами и носами. Майк зажмурился, будто собрался нырять, Эрвин вытянул обе руки и поймал его лицо, догадываясь склонить голову вбок. Они увлекались постепенно, медленно, их шаги становились уверенней и шире, и если в самый первый раз случайный шорох в спавшем доме мог заставить Майка отскочить от Эрвина и скатиться вниз, к спальному мешку, то позже они оба лишь ненадолго замирали, тщательно прислушиваясь к скрипу половиц. У поцелуев был вкус мака и земляники, иногда зубной пасты и ополаскивателя для рта с сосновой отдушкой. Руки у Майка всегда были ледяными, а у Эрвина – горячими, как твердые, ласковые грелки. Они гладили Майка по груди, лопаткам, по вытянутой для поцелуев шее, Эрвин касался, как являлось ему во снах, пережитые в бессознательном ласки выплескивались легко, слитно, оставляли Майка ведомым, задыхающимся от торопливой страсти. Эрвин знал, что это неправильно, он плотнее прикладывал губы к губам, чтобы не услышать нечаянных слов протеста, но Майк в своей ответной молчаливой увлеченности вовсе не пытался его остановить. Майк брал Эрвина за руку, и тому казалось, что они тянут друг друга все ниже и ниже, в хранящую грязный секрет темноту, туда, где солнце, днем так ярко высвечивающее любой неосторожный шаг, больше их не достанет.

***

Небо оглушало пронзительной синевой, до самого горизонта не было видно ни единого пенного росчерка облаков, как будто неаккуратный, захваченный вдохновением художник опрокинул банку с краской на отшлифованный паркет. Эрвина живописность приводила в упоение, он снова и снова отвлекался от книги и касался пальцем чистого стекла, словно мог окунуть руку в небесную лазурь, как в вязкую ледяную воду. Смита бередило желание толкнуть оконные створки, чтобы небо хлынуло в гостиную, смыв удушающий зной и сверкающую в неподвижном воздухе пыль, но он терпел, перелистывая страницы. Эрвин готовился к завтрашнему занятию с Леви, тот всегда приходил, едва садилось солнце, всегда стучал двумя короткими и одним громким, а когда Эрвин открывал дверь, то улыбался, будто они вступали в сладостный сговор. Мысли об этой улыбке не давали Эрвину покоя, он не мог сосредоточиться на книге и вскоре сдался, выйдя сначала на ошпаренное солнцем крыльцо, а потом за калитку. Улица была пустынна, она рябила от поднявшейся от ветра пыли, которая оседала на пожелтевшей траве лужаек, чьи хозяева скупились на автоматические разбрызгиватели. Эрвин вгляделся в загибающуюся на повороте дорогу, где в тени акации, растущей в крошечном промежутке между двумя участками, смутно виднелись две знакомые фигуры. Эрвин зашагал к ним, асфальт был таким горячим, что резина на подошвах туфель едва не пузырилась – так казалось Эрвину, который сощурился против солнца, сетуя, что не прихватил с полки в прихожей новые очки в продолговатом футляре с витиеватым оттиском, похожим на старый экслибрис. Ветви акации провисли, как ослабшие пружины старого зонта, в ее тени на корточках сидел Леви, он еле заметно, словно неохотно, улыбался, крутил кистью у земли, прихватывая пальцами травинки; маленькая панама лежала на его открытых коленях, а челка лезла в глаза. Леви рассеянно дул на нее вместо того, чтобы трясти головой. Он разговаривал с Армином – пусть тот и стоял спиной, Эрвин сразу узнал его светлую макушку. Армин вдруг всплеснул руками и сел на землю, теперь Эрвин видел его улыбчивый профиль. Леви потянулся, подбородком уцепившись за колено, он вытащил из травы тонкую палочку и отдал Армину, который принялся что-то рисовать на песке. Эрвин замедлил шаг: странно было видеть этих двоих вместе, будто два никогда прежде не соприкасавшихся русла слились, чтобы подразнить совесть и показать, как ярко пятно безнравственной тяги к Леви выделяется на безукоризненном полотне жизни Эрвина. – Привет, – он улыбнулся и подошел ближе, смог увидеть, что Армин чертил на песке то ли схему, то ли карту. – Мистер Смит, здравствуйте. – Привет, Эрвин, – Леви сказал это, не поднимая головы. Армин смутился, его движения стали менее точными, суетливыми. Он показал концом палочки на нарисованный в углу схемы прямоугольник и посмотрел на Леви, который поднял голову и выгнул бровь. – Вот здесь. Ты был там? Это машина. Леви кивнул, он качнулся и лег спиной на траву, оставив колени согнутыми, тени причудливого узора листвы упали на его лицо и шею; Эрвину захотелось протянуть руку, чтобы отследить пальцами резные края. – И там было привидение? – голос Леви звучал скептически, хотя он все еще улыбался, не снисходительно, как мог бы после мистического рассказа второклассника, а заговорщически, будто знал больше, чем Армин. – Снова о привидениях? – Эрвину хотелось сесть на траву, но его намерение задержаться могло смутить Армина, который и без того выглядел нервным. – Оно там прячется, – пояснил Армин. Он развернул палку плашмя и провел ею по песку, смазывая рисунок. – От вас, что ли? – Леви щурился – солнце мешало даже сквозь акацию. Он стянул панамку с колен и положил ее, сложенную, к себе на глаза. – От света. Это же привидение, оно днем не может. – Да уж, ему тоже жарко, – Леви раскинул руки. – Не в этом смысле, – Армин сжал губы, он обернулся к нависающему Эрвину, – скажите Леви, мистер Смит, он мне не верит. – Леви, ты не веришь в привидений? – В привидений – нет. – А в кого? – у Армина был такой вид, будто он едва держался, чтобы не толкнуть ногу Леви, который цокнул, качнув коленом. – В себя. – А в домовых? – Эрвин вступил в разговор. Он думал, как познакомились эти двое, как вышло, что тихий Армин решил доверить хмурому, не старающемуся расположить к себе Леви свои страхи. Тот стащил панамку с глаз на нижнюю часть лица и приподнял голову от земли, чтобы посмотреть на улыбающегося Эрвина. – А ты? В зеленых человечков? В оборотней? – В оборотней точно не верю, а в пришельцев… кто знает. – Потрясающе, – Леви уронил голову обратно. – Я тоже сначала не поверил Эрену, – Армин продолжал разгонять палочкой песок, пыль оставалась на его пальцах. – Но вчера ходил один, хотел посмотреть… Там правда кто-то был. Спал в машине. Эрвин вздохнул и присел на корточки. Он помнил, каково это – быть ребенком; и знал, что нет способа удержать мальчишек из средней школы от желания залезть на дерево, проникнуть в заброшенный дом или уйти поглубже в лес. Эрвин не осуждал мистические фантазии, но опасность могла быть реальной. – Лучше не ходите туда больше. Это, конечно, не привидения, но мало ли. – Эрвин хочет сказать, – Леви уперся ладонями в траву и сел, посмотрев сначала на Эрвина, чье лицо оказалось практически на одном уровне с его глазами, а потом на Армина, у которого покраснели уши. – Вернее, мистер Смит хочет сказать, что это могут быть бродяги или наркоманы, раз в машине кто-то спал. Неадекватные, психи. Их надо бояться, а не привидений. – Я видел, как там кто-то спал, – Армин медленно покачал головой, он стер весь рисунок, оставив только прямоугольник в углу, – но когда я подошел ближе, там уже никого не было. Только лужа воды на сидении. – Это был Снежный человек, – Эрвин мягко потрепал подавленного Армина по плечу, тот качнулся, поднимая лицо с тенью улыбки. – Или тот бродяга обоссался. – Леви! – Эрвин сдержал смех, заставив себя выглядеть укоризненным мистером Смитом; Леви пожал плечами и снова лег на спину. Разговор стих, Армин отряхнулся и ушел, вежливо попрощавшись с Эрвином и посмотрев на Леви так, словно ждал от него чего-то невысказанного, но тот только приподнял панаму и помахал, шлепнул руку обратно на траву. Вдвоем они молчали, пока Армин не скрылся за поворотом улицы, оставив Эрвина мучиться от сбивчивого желания положить ладонь на острое колено. – Так и будешь тут сидеть? – Леви медленно сел, он снова был уставшим, с тенью на бледном лице. – Я думал, ты не против моей компании. – Не против. – Тебе снова плохо. Почему ты не дома? Там не так жарко, – Эрвин сел на землю, пожертвовав светлыми шортами, он потянулся и положил ладонь на щиколотку Леви – кожа оказалась прохладной, будто тот не изнемогал от зноя. – Не люблю бывать дома. – Не ладишь с мамой? – Не совсем, – Леви опустил взгляд на ладонь Эрвина, который тотчас почувствовал нехороший укол и отдернул руку, потупив взгляд к затертому Армином песку. Леви проследил это движение и тихо уронил, снова ложась на спину: – Мог не убирать. – Это недопустимо. Пружина внутри Эрвина сжалась, он тронул ее, чтобы убедиться, что совесть давила на его благопристойную душу за каждый сделанный шаг. – Это уже случилось. – Ты не понимаешь, Леви. – Не надо меня опекать. Прозвучало так искренне разозлено, что Эрвин смог оторвать взгляд от прямоугольника на песке. Леви смотрел открыто – он не хмурился. Хотя голос был пронизан гневом, он улыбался той же тихой улыбкой, на которую Эрвин натыкался каждый раз, когда открывал дверь и в сумерках видел стоящую на пороге фигуру. – Прости меня, – Эрвин коснулся снова, погладил участок кожи под выступающей косточкой на щиколотке. Леви смотрел. В ледяную зыбь его глаз просочилось тепло, словно вода темнела в полынье, готовясь выточить первые трещины в промерзшем озере.

***

Пригород застыл в ожидании дождя. Растянувшаяся на две недели сиеста не давала Эрвину сделать и шага за порог, пока на улице светило солнце. Он снова выходил лишь под вечер, когда воздух переставал обжигать горло, а асфальт жечь стопы даже сквозь сандалии. Леви приходил два раза в неделю, он никогда не опаздывал – иногда Эрвину казалось, что Леви стоит за дверью с занесенной рукой и карманными часами, чтобы постучать ровно в тот миг, когда секундная стрелка ударится о верхнее деление циферблата. Леви исправно выполнял все домашние задания, тихо сидел, пока Эрвин, обретший уверенность после нескольких занятий, обстоятельно, с отступлениями рассказывал ему про очередного властителя, очередную войну, очередную империю. Эрвин по-прежнему широко расставлял стулья, садился так, чтобы не касаться Леви, который не замечал этих ухищрений, чиркая в черновике крошечные рисунки: кувшинки, пауки, собранные в букет ветки – Леви рисовал их механически, но очень точно. Эрвин обрывал лишнюю бумагу и складывал эти зарисовки в коробку в верхнем ящике стола. То был сентиментальный, вновь неуместный порыв: Эрвину хотелось зафиксировать присутствие Леви здесь, в этой комнате, его обманчиво рассеянный взгляд и привычку заштриховывать рамку вокруг своих рисунков ребром грифеля. Эрвин часто увлекался, захваченный повествованием, он забывал про время, но Леви никогда не делал замечаний, он укладывал голову к сложенным на столешницу рукам и, улыбаясь, смотрел на Эрвина, который обрывал рассказ, как только натыкался на тихую улыбку. Это напоминало далекие, в светлой дымке детства вечера с Майком, те, когда наступала очередь Эрвина читать вслух героические саги. Тогда он мечтал увлечь Майка в свои сладострастные фантазии, и тот робко летел на мерцающий огонек обещания. С Леви повторялось все то же, вот только он не робел, он полуопускал веки, гипнотизируя Эрвина, как хищная морская змея. Леви платил за занятие монетами, всегда вперед; он ссыпал горсть в руки Эрвина, который клал деньги в тот же ящик стола, где стояла коробка с рисунками. Иногда Леви вместо платы помогал по дому: подстригал изгородь, протирал плинтуса, гладил летние рубашки Эрвина, пока тот готовил им обоим ужин. – Мама не будет о тебе беспокоиться? – Это был первый раз, когда Леви задержался, он сидел на полу и перекладывал книги Эрвина, подолгу разглядывая обложки. – Нет. – Вы не ужинаете вместе? – Не всегда, – при разговоре о матери Леви терял слова, замыкался в себе, как в твердом, не пропускающем любопытство коконе – Эрвин не старался расковырять эту броню, веря, что рано или поздно Леви расскажет ему сам. Смит не продолжал расспросов, а Леви отворачивался, кусая улыбку – Эрвин верил, что это была благодарность. Их сближение было неизбежным, не только в том скверном смысле, о котором Эрвин грезил уже не вполне тайно, но и в том, который можно с достоинством выставить на суд толпы. Леви задавал простые вопросы, на которые у Эрвина не было простых ответов, он мог отмахнуться, но предпочитал быть откровенным, пусть это и не всегда давалось легко. – Почему ты здесь живешь? Это же дыра, – Леви снова сидел на полу, на этот раз у дивана в гостиной; он запрокинул голову на обитое цветочным узором сидение и вытянул босые ноги. – Думаю, я хотел побыть в одиночестве. – Извини? – Леви перекатил голову, чтобы посмотреть на сидящего на диване Эрвина, который сделал им обоим холодный чай и теперь был занят тем, что зашивал недавно порванную во время прогулки рубаху – зацепился рукавом за ветку кустарника в лесу. – Нет, я вовсе не имею в виду, что меня тяготит твоя компания, но это изначальная цель. Я хотел побыть один, вне чужих ожиданий в том числе, – Эрвин старался, чтобы стежки были аккуратными, а залатанную дыру не было видно с лицевой стороны, но у него ничего не получалось. Леви наблюдал за его кропотливыми усилиями, как родитель наблюдает за чадом, строящим замок из песка. – Теперь ты ими снова окружен, – Леви уперся ладонями в пол, сдвигаясь ближе к ноге Эрвина и поворачиваясь так, чтобы прижаться к ней щекой – Эрвин едва не воткнул иголку в палец. – Не надо, – его хватило на это, а не то, чтобы отодвинуться. – Видишь? Ты боишься. Ты в ужасе. Представляешь, что кто-то узнает. Эрвин не кивнул лишь потому, что представлял не только это – еще, как Леви разворачивается, садится у дивана, укладывая узкие, юркие ладони к нему на колени. Даже в фантазиях Эрвин опасался заходить далеко: Леви лишь сидел, а Смит касался рук и поднятого к нему лица. – От тебя такого точно никто не ожидает. Только посмотри на свой дом. Я видел у тебя на кухне салфетку под тарелкой с фруктами. – Ты не представляешь, какими могут быть последствия. – Но никто не узнает, Эрвин, – Леви смотрел в его лицо со знакомой улыбкой. – Никто. Я обещаю. Снова показалось, что фантазии, оберегаемые, удерживаемые, хлынули за край, потому что Леви приподнялся и развернулся, садясь на колени у ног Эрвина. Леви уцепился за край рубашки и потянул ее вниз, пока нить не выскользнула из игольного ушка. В оставшейся в руке игле чудился отсвет буддистских духов, пытающийся протолкнуть смелые желания через маленькое горлышко. – Никто не сможет узнать. А если узнает, то не поверит, – мог ли Эрвин сказать «нет»? Могла ли Ева не отведать яблоко? От Леви пахло чаем и ночным росистым полем, губы у него были холодными, а рот горячим, как вытащенный из печи пирог. Он привстал на коленях и ухватил за шею с силой, неожиданной для такого маленького тела. Эрвин не смог его оттолкнуть, как не смог бы любой другой отступить перед сбывшейся грезой.

***

К шести часам жара уже спала, в накаленном за день воздухе проклевывались первые порывы ветра, поэтому Армин стянул с головы кепку и похлопал ею о колено. Армин стоял возле машины, он снова пришел сюда один, и теперь изнемогал от сковавшего движения страха – вокруг капота опять образовалась лужа, на свалке было тихо, Армин слышал только собственное дыхание и хруст песка под нервно дергающейся ногой. В машине никого не было, руль темнел над приборной панелью, раскуроченный салон молчал, на заднем сидении не мелькали тени, но Армина трясло. Он видел, как из выемки для колеса стекала вода, она вытачивала в песке тонкий желоб, по которому текла к разрастающейся луже перед капотом. И Армин не мог найти этому объяснений, ведь вокруг было сухо, а невыносимый зной уже которую неделю не давал жителям пригорода покидать дома и веранды. Вода текла бесшумно, Армин даже хлопнул себя по колену кепкой еще раз, чтобы раздавшийся звук развеял иллюзию глухоты. Кепка выпала из рук, шлепнулась на песок, Армин наклонился за ней и услышал тихий ласковый голос. – Армин, оставь, иди сюда. Пальцы соскользнули с козырька, кепка снова упала, а голос повторил: – Иди сюда. Армин не смог закричать. Он развернулся, не поднимая головы, он побежал так быстро, что начало жечь икры. Армин протиснулся через дыру в сетчатом заборе, порвал футболку о торчащую проволоку, но не заметил – бежал, не разбирая дороги; через поле с высокой травой, вниз по крутому склону, Армин чуть не свернул себе шею, когда запнулся о торчащий из-под земли корень и кубарем покатился вниз к смыкающимся деревьям. Его спасли песок и рыхлая, влажная земля. Запахло сырой затхлостью, боль в ушибленном плече отрезвила, хотя сердце колотилось, а по спине тек холодный пот. Но теперь Армин был далеко от свалки, от машины, от неотвратимо расползающейся лужи. Он сбежал, он был в безопасности. – Не лежи на земле, – это был тот же голос, но растерявший ласку. Он раздался прямо над головой. На этот раз Армин закричал. Его крик потонул в плеске воды и оборвался, ухнув в подступающую прохладу сумерек.