Curioso

      Леви сидел на камне у самой воды; покатый, покрытый скользким илом и глиной у основания, камень выступал острым краем в мутный пруд, как стоящий в порту ледокол. Леви наклонялся, черпая пригоршнями воду, он поливал ею ноги и тихо шипел, горбясь и рассматривая свои колени. Эрвин не ожидал его встретить, – было около девяти, в небе стояла ясная луна – он не хотел напугать, но подошел бесшумно, так, что Леви вздрогнул, когда Смит заговорил. – Вода холодная? – Чушь, – Леви фыркнул, он подтянул одно колено вверх, пятка соскользнула, и Леви едва не свалился в воду. Эрвин успел ухватить его за плечи, заглянуть вперед, чтобы увидеть рваную черноту, растекшуюся по коже. – Как ты умудрился? – Упал. – Откуда? – На склоне, – на склоне не было камней, о которые можно было так разбить колени, но Эрвин промолчал – как делал всегда, когда казалось, что Леви говорит о том, что происходит дома. – Может, домой? Ко мне. Я помогу, – ранки были мелкими, словно Леви упал на битое стекло или острую гальку. – Не надо, заживет, – он снова свесил обе ноги. Кровь продолжала течь, она смешивалась с водой, разбавляющей насыщенный алый, который казался черным в лунном свете. По щиколоткам текли уже нежно-розовые – серые ручьи, Леви смотрел на них, отставив руки и уперевшись ладонями в плоскую поверхность камня. Усталый, с разбитыми коленями и полузакрытыми глазами, он был притягательней, чем когда-либо. Эрвин перекинул ногу через камень и сел позади, обхватил Леви за талию, притискивая к себе, чтобы тот не соскользнул в воду, и беря за руки. Эрвин посмотрел вперед, на переплет ивовых веток – его русалка не вернулась, за узорчатой сеткой покачивались лишь жухлые кувшинки. – Здесь красиво, – вдруг сказал Леви, откинувший голову Эрвину на плечо. – Хотя когда первый раз увидел, то подумал: что за убожество. – Да, – Эрвин закрыл глаза. Перед его внутренним взором предстал другой водоем, узкая речка с проворным течением и гладкими, уходящими ко дну и сложенными друг на друга камнями. Тогда тоже было так: тепло кожи, оцарапанные колени и желание целоваться, пока они одни, далеко от мира, который непременно их осудит.

***

Их обоих обуяла жадность, – так Эрвин видел случившееся с расстояния прожитых лет – выходных в доме Смитов теперь было недостаточно, их игры, наполненные раньше героями, злодеями и чудовищами, были забыты. Вместо них появился другой монстр, – без острых клыков и длинных когтей, горячий, терпкий и льнущий – он манил Майка и подчинялся Эрвину. Они укрывались в лесу; солнце падало сквозь калейдоскоп листьев, целовало веснушчатые плечи Майка и белые руки Эрвина, они повторяли путь льющегося света своими губами, собирая пот и холодную речную воду. Об острый берег сцарапывались колени и локти, земля была колючей, поэтому они устраивались на плоских, как оладьи, камнях, сплетали ноги и руки. Тогда не казалось, будто они делают что-то грязное: светило солнце, встревоженные птицы взлетали, хлопая крыльями о зелень, шумела река, неуверенно дул ветер. Лес тихо пел, благословляя каждый поцелуй. Но все стало меняться, медленно, но неотвратимо, как пустеют кажущиеся бездонными колодцы. Эрвин видел это и боялся, что однажды, придя за глотком ледяной воды, опустит ведро и услышит гулкий удар вместо всплеска. Майк пропадал в лесу один, Эрвин не знал, чью компанию тот счел более подходящей, он не пытался разведать, боясь окончательно нарушить их хрупкий, и без того осыпающийся мир. Майк бледнел, с его лица пропала улыбка, он замкнулся, как раковина моллюска, стих, бросая на Эрвина робкие, ожидающие взгляды. – Что случилось, Майк? – тогда они снова были вдвоем, лес смотрел за осторожными шагами Эрвина к сердцу своего друга. – Родители… – Майк пнул широкий лист папоротника, – они разводятся. Мне так кажется. Орут целыми днями. – Ты думаешь, не помирятся? Майк покачал головой, в тот день он снова ушел рано, и Эрвин знал: тот не отправился домой, к кричащим взрослым, он возвращался в обретенное убежище, которое Эрвин не мог разгадать. Их встречи становились короче, утекали, как вода сквозь пальцы; Майк уходил каждый раз, несмотря на попытки Эрвина заговорить, на просьбы, на смазанные поцелуи в сжатые губы. Майк уходил. Однажды он не вернулся. Сначала Майка искала полиция, потом весь пригород прочесывал окрестные леса, водолазы ныряли в реку, мама Майка не вставала с постели, она плакала и спала – так длилась ее жизнь. Эрвин тоже искал. Он тоже плакал, но ему казалось, что Майк может вернуться, если его попросить, позвать на весь лес, задрав голову к кронам и спугнув криком снующих в ветвях птиц. Эрвин звал, но Майк не вернулся. Тогда было больно, тяжесть в груди не давала вздохнуть, а еда потеряла вкус: по прошествии юности Эрвин понял, что в самом начале отрочества столкнулся с любовью. Взросление затерло потерю, Эрвин смотрел на тогдашнего, плачущего возле реки себя сквозь мутные очки, звуки рыданий делались глухими, цвета блекли, как страницы старых книг, но счастливое, начавшееся под ветками дикой вишни время, напротив, словно наливалось красками. Эрвин баюкал тот наполненный светом, ароматами и страстью мир, прятал в своем сердце подальше от опустошающей потери, как ребенок скрывается от монстров в платяном шкафу. Время текло, а в самых сладострастных, болезненных увлечениях Эрвина женские образы заменялись мужскими. Майк стал его Евой в своей ясной, неприкрытой влюбленности, в желании растворится в Эрвине, как молоко растворяется в крепко заваренном чае, смягчая его вкус. Нарушивший его мечтательный покой Леви оказался Лилит. Он явился ускользающим сквозь пальцы неразгаданным секретом, подпиравшим коленями острый, маленький подбородок, то уворачивающимся, то льнущим, непонятным, но таким притягательным, что Эрвин проваливался все глубже в темное желание надломить хрупкую изменчивость и заглянуть внутрь. Леви дразнил прикосновениями протянутых рук, заставлял, как на поводу, следовать за собой, обещал, молчаливо улыбаясь. Эрвин оказался беспомощен перед этой недосказанностью, он тянулся за ней и ловил то воздух, то прохладную ладонь, с каждым разом оказываясь все ближе.

***

За окном стоял душный, сладко пахнущий не успевшими уснуть цветами вечер, Эрвин смотрел на исчирканный черновик на столе, подпирая большим и указательным пальцами покрытый испариной лоб. Две минуты назад Леви стек с его колен и ушел в уборную, оставив после себя нестихающий трепет и слабый травяной аромат. Так заканчивались все их занятия – прикосновениями Леви к его держащей книгу ладони, взглядом оттаявших глаз и поползновением, сначала робким, изучающим, словно Леви проверял, поддастся ли Эрвин на этот раз, – Эрвин поддавался на каждый. Прикосновения становились полней, Леви тянулся к лицу, сперва пальцами, чтобы развернуть к себе, потом губами, чтобы Эрвин позабыл о колющей сердце совести. Это был белый флаг – полная капитуляция, Леви смеялся Эрвину в рот, перебирался на колени, как проворный зверек; отодвигался и заглядывал в лицо. Сегодня, пять минут назад, он сказал, ссылаясь на пройденную тему: – Это была контрибуция, – Леви снова поцеловал Эрвина, нежно и неуверенно, как бывало редко. Взял его за запястье и уложил ладонь к себе на поясницу – Эрвин сжал пальцы, прежде чем успел подумать. – А это репарация. – И что я возмещаю? – Эрвин провел носом по виску Леви, от его волос пахло одновременно мылом и илом. – Ожидание. Я внимательно тебя слушал, но это – Леви мотнул кистью в воздухе – все равно скучно. – Хорошо, – Эрвин хрипло рассмеялся, его руки заскользили по спине Леви, комкая, собирая на лопатках футболку. – Хорошо. Они поцеловались еще раз, а потом Леви слез с его колен, шепнув торопливое «сейчас», и пропал в ванной. Эрвин надеялся, что сознание прояснится, пока Леви нет в комнате, но получилось наоборот: предоставленный самому себе, Эрвин только глубже проваливался в овладевшее им желание, подстегиваемый собственными фантазиями, он вместо спокойствия обернулся в нетерпение. Выключатель в коридоре щелкнул, Леви подошел к сидящему Эрвину со спины и произнес, положив ладони ему на лопатки: – Ты показывал мне дом, но не показывал свою спальню. Эрвин показал. Он включил торшер у стены, развел руками: полки, безделушки, комод, пустой граненый стакан, светлое покрывало. Леви разгладил его складки и сел, затем лег на спину, посмотрев на потолок; Эрвин опустился у постели и проследил за его взглядом, положил руку поверх откинутого к голове запястья. – Значит, это ты видишь перед тем, как уснуть, – Леви вытянул свободную кисть к потолку. – Трещины. У меня в комнате тоже был такой потолок. Этот дом старый, хотя крашеный. – У тебя в комнате, когда вы жили в городе? – Эрвин успокаивающе поглаживал его руку. Он понимал шум воды в ванной, желание Леви посмотреть спальню и эту вдруг овладевшую им нерешительность, но не хотел понимать, как легко далось решение утешить, ободрить, вновь привлечь. – Нет, – Леви положил руку к себе на грудь, – я думал, как ты засыпаешь. Зимой, осенью, ранней весной. Какого цвета обои в твоем доме. Леви не выглядел, как трепетный юноша, интимно доверяющий душевные терзания своей первой скоротечной влюбленности, он выглядел, как человек, столкнувшийся с исполнением мечты и боящийся, что та оборвется, едва он закроет глаза. Эрвин погладил его по голове, убрал челку и поцеловал в лоб. Леви потянул его за плечо, сдвинулся, заставив лечь рядом, и приподнялся сам; навис, рассматривая лицо. – Теперь я люблю лето, – Эрвин едва дышал, боясь спугнуть неожиданно открытого Леви, который до этого никогда не подпускал к своим душевным секретам. – Оно здесь. Леви погладил его по волосам, пряди заструились меж пальцев, как солнечный свет. – Здесь, – ладонь соскользнула к глазам, закрыла их небесную синеву, – и здесь. Леви опустил руку к нему на грудь, подержал с секунду и поднял к вороту. Пальцы подцепили пуговицу, потом другую, Эрвин не шевелился, так ему страшно было одновременно и оттолкнуть, и позволить – позволить себе. – Леви, – интонация получилась вопросительной. – Никто не узнает, – Леви продолжал расстегивать рубашку, он коснулся губ Эрвина, втянул в поцелуй, отвлекая от внутренней борьбы. Она была проиграна – Эрвин знал это с тех пор, как увидел белые колени за кружевом листьев живой изгороди; даже раньше, на перроне, когда в свете показавшегося солнца напоролся на скользящий холодный взгляд. – Я обещаю, – Леви шепнул это между поцелуями, и Эрвин ему поверил. Ладони погладили спину Леви, залезли под футболку, смяли прохладную кожу. Леви поддался, прижался, выгнув поясницу, будто только этого и ждал. Ведь ждал. Эрвин смял бока, погладил ребра, целуя Леви отрывочно, бестолково и жадно. Страсть, обуявшая Эрвина еще за столом в гостиной, хлынула с новой силой, он застонал от ее пьянящей сладости и подхватил Леви, переворачиваясь и укладывая его под себя. – Быстро? – Эрвин судил по тому, как Леви целовался в самом начале – пылко, но неуклюже, словно впервые. – Нет, – шепнул Леви, глядя на Эрвина жаждуще и испуганно. Он лгал, вытягивая руку, чтобы погладить по плечу, заключить в подобие решительных объятий, но Эрвин не дал себе обмануться. Он задрал футболку, прижался губами к яремной впадине. Леви проворно выпутался из ворота и рукавов и откинулся на постель. Растрепанный, взмыленный, горячий, он больше не выглядел напуганным, но Эрвин все равно не торопился. Целовал шею, плечи, ключицы, вел губами по груди, трогал ими солнечное сплетение, ладонями сгребая Леви в охапку. Тот мычал и жмурился, выскальзывал, как упрямая льдинка, впервые столкнувшаяся с жаром июльского солнца. – Скажи, если страшно, если неприятно, – Эрвин поднялся, лизнул Леви в сжатые губы, движением языка вернув его лицу ту самую тихую улыбку. – Меня непросто напугать. – Не хочу, чтобы ты боялся говорить «нет». – Я не хочу говорить «нет». Эрвин локтем уперся в подушку, он снова поцеловал Леви, пытаясь успокоить собственные сомнения и вразумить бравую юность. Леви мотнул головой, укусил болезненно, так, что пришлось отпрянуть, зажав губы и сев на пятки. – Не надо снова меня опекать, – Леви лежал под ним, остро красивый, растрепанный и злой, с гневным прищуром. Он подобрал ноги и стащил с себя шорты вместе с бельем. Эрвин видел его возбуждение, – член прижимался к животу, на теле выступила испарина, Леви часто дышал, сверля его ожидающим взглядом – Эрвин видел, но не мог себя отпустить. Он должен был позаботиться – это казалось правильным. – По-другому не получится, – тело Леви горело, но колени были прохладными, Эрвин плавно толкнул одно в сторону, обхватил бедра и подтащил к себе ближе. Леви соскользнул головой с подушки, притих, разглядывая высившееся над ним лицо. – Ты настораживаешься, стоит тебя коснуться, а когда я останавливаюсь, то снова храбришься. Эрвин погладил Леви по бедру, расстегнул свою рубашку до конца и стащил, рванув цепко обнимающие запястья манжеты. – Давай выключим свет, – попросил Леви. Эрвин не мог отказать, он слез с постели и нажал педаль торшера. Вечер снова был лунным, шторы распахнуты, поэтому глаза быстро привыкли к полумраку, и Эрвин увидел, что Леви заметно расслабился, растекся по кровати, вытянув руку и поманив к себе. – Стесняешься? – Нет, – Леви покачал головой со странной снисходительной улыбкой, он повернулся на бок и смотрел, как Эрвин торопливо раздевался, складывая одежду на стул. Взгляд соскользнул вниз, к паху и снова к лицу, Леви не смутился, хотя Эрвин предполагал увидеть именно это. Леви перевернулся на спину, снова поманил. – При луне хорошо, привычно. – Ты ночное создание. – Ночная бабочка? – Леви хрипло рассмеялся. Покрывало смялось под коленями, Эрвин вновь подтянул Леви к себе, погладил раскинутые бедра и окрепший член, потер пальцем обнажившуюся головку и вытянулся по кровати, прижимаясь губами ко внутренней стороне бедра. – Ого, – Леви зажмурился, он слепо вытянул руку, наткнулся на Эрвина и погладил его за ухом. Тот хмыкнул, не отрывая губ – он забыл про себя. Леви был красив, под одеждой это угадывалось всегда, но сейчас, с зажмуренными глазами, напряженной позой, запахом мыла и вкусом терпкого возбуждения на белеющей в лунном свете коже, он казался мистическим созданием, слишком дивным, чтобы взаправду появиться в небольшой спальне Эрвина. – Ты такой красивый, – честно шепнул Эрвин, он скользнул губами по члену, поцеловал тазовые кости и живот; короткие волоски кололи ему щеки, Эрвин касался их языком, улыбаясь тому, как Леви закрывал свои глаза ладонью. Язык скользнул вниз по члену, Эрвин поцеловал его в основании и взял в рот яйца по очереди, потом отодвинулся, сильнее надавив на бедра и раздвинув их шире. – Ты позволишь мне? – ладони скользнули под ягодицы, сжали, приподнимая над матрасом. Леви напряженно выгнулся и издал неразборчивый звук, который Эрвин истолковал, как смущение. Прежде чем он отступил, Леви шепнул: – Да. Я же не зря дома… – он смешался, Эрвин погладил пальцами кожу. – Это ведь необязательно. Все можно сделать иначе. – Нет, – голос Леви стал тверже, он отвел руку от лица и посмотрел на Эрвина – не злился, но тот уловил готовящееся сорваться, как тогда, под акацией, возмущение. – Хорошо, тогда перевернись, – Леви качнулся, послушался. Эрвин поднялся с кровати, планируя дойти до аптечки, но тот шепнул: – В шортах. – Не стыдно было покупать? – одежда нашлась в изножье, в темноте рыться было неудобно, поэтому Эрвин смял ком в ладонях, нащупав в кармане твердую крышку тюбика и шуршащую обертку: руки подрагивали, возбуждение укололо, Эрвин дотронулся до себя, переводя дыхание. – Стыдно, – Леви отозвался загнанно, но насмешливо, он проехался на коленях, поднимая бедра. Эрвин вернулся к постели, он сел на край, погладил Леви по выгнутой спине, разглядывая сложенное на локти лицо. Леви выпростал руку, он прервал порыв потянуться к ноге Эрвина на середине, переждал секундную заминку и положил ладонь на колено, потом сжал губы, соскользнул рукой вверх к бедру и коснулся члена. – Ты меня хочешь, – в голосе засквозило изумление, Леви провел пальцами вдоль ствола, мазнул по головке и приподнялся над матрасом, поднося испачканную в смазке ладонь к лицу. Эрвин тихо рассмеялся, он склонился, покрыл поцелуями лопатки Леви и перебрался на кровать. Смазка была прохладной, Эрвин грел ее между пальцев. – Скажи, если будет неприятно, – Леви согласно замычал, Эрвин поцеловал его в поясницу, – это серьезно. Пока ты не пообещаешь… – Да я обещаю, обещаю, ладно? – Леви вскинулся, раздраженно вильнув бедром. Эрвин улыбнулся его нетерпению, опустил скользкие пальцы, погладил, надавил на анус, другой рукой оттянув ягодицу. Он тяжело дышал, медленно проталкивая, надавливая на сжатые мышцы. Леви уткнулся в свои руки, он выдохнул и качнулся, разом расслабившись. Его тело принимало Эрвина легко, легче, чем тот предполагал. Один, второй, пальцы скользили внутри слитно, давление было мягким, поэтому Эрвин осмелел, потянул Леви за предплечье, заставив приподняться, оттолкнуться ладонями от матраса, и прижал к груди. У Леви получилось изящно, хотя поза была неудобной, приходилось удерживаться на разведенных коленях и мягкой хватке Эрвина под животом. – Так, – Эрвин протолкнул третий палец, Леви зажался, задрожал вокруг и потянулся вверх, – больно? – Странно. Я… сейчас, – Леви выдохнул, снова проседая на коленях, впуская глубже. Его кожа блестела от выступившего пота, Эрвин жался членом к его бедру, терся в такт медленно скользящим внутри пальцам. – Неприятно? – Эрвин склонился, укладывая Леви обратно, он погладил его член и прокрутил кисть, внимательно глядя вверх, на черную макушку. Леви замычал, загнанно перевел дыхание: – Нет, все хорошо. Эрвин вытащил пальцы, они соскальзывали по коже, но он все равно надавил на ягодицы, растягивая кожу вокруг ануса так, чтобы показалась розовая слизистая. Эрвин хотел коснуться ее языком, но химический запах смазки удерживал его от ласки, которая наверняка бы смутила прячущего лицо Леви. – Тогда ляг на спину. Леви неохотно перевернулся, раскинул ноги, посмотрев сначала в лицо Эрвина, раскатывающего презерватив, а потом опустив взгляд вниз, к его члену. – Думаю, будет больно. – Не будет, не бойся, – Эрвин поцеловал острое колено, вылил, не жалея, смазку на ладонь, размазал по члену, сжав губы и закрыв глаза, потом положил мокрую ладонь между ягодиц Леви и растер остатки, вновь протолкнув внутрь пальцы. – Не боюсь. Такое ощущение, что я лежу в луже, – покрывало сильно намокло, так что Леви был не далек от истины. Эрвин покачал головой, он склонился, приставляя к анусу член и упираясь рукой в матрас. – Посмотри на меня, – он нашел уложенное к голове запястье Леви и неловко сжал – пока за руку брать было неудобно. Бедра качнулись, Эрвин скользнул внутрь; у Леви сделалось удивленное лицо, оно исказилось спустя мгновение, и Эрвин склонился, чтобы смазать тянущие ощущения напряженного тела поцелуем. Он не давил, только собирая прерывистое дыхание Леви, который попытался отвернуться, но тут же замер, стоило Эрвину двинуться снова. Тот оперся о локти, взял за руку, большим пальцем разомкнув сжатую ладонь – его переполняло не собственное желание, а рвущаяся нежность. Леви приоткрыл рот, забывая дышать. Эрвин замер, и Леви тут же прошипел: – Дальше, ну. – Нет, тише. Не спеши, – Эрвин коснулся губами скулы, виска. Леви сжимал его, горячо, жадно, почти до глушащей возбуждение боли. Но восхитительное чувство взаимного обладания застилало все, Эрвин шептал об этом, не двигаясь, покрывая поцелуями постепенно расслабляющееся лицо. Леви издал мычащий звук и запрокинул голову, он выглядел таким трогательно уязвимым, что Эрвин боялся даже дышать, не то что двигаться. – Эрвин, – Леви позвал его, открыл глаза, в которых не оказалось приписываемого трепета. Леви неловко заерзал под ним, сдавил бока задранными коленями. – Делай что-нибудь. Эрвин хмыкнул, двинулся, выходя и толкаясь глубже. Его бедра раскачивались, медленно, как набирающие амплитуду качели, Эрвин не мог остановиться, потому что каждый раз, когда он толкался все уверенней и глубже, Леви приоткрывал рот в немом аханье, постанывал, но совсем тихо, он то напрягал обнимающие Эрвина ноги, то, опомнившись, расслаблялся, стискивал вместо них то плечо, то ладонь. – Все хорошо? – Эрвин сунул руку под поясницу Леви, приподнял над кроватью, ища положение, в котором равновесие при глубоких толчках удерживать проще. Вместо ответа Леви замычал, снова зажался, его ноги дрогнули. – Давай иначе, не шевелись, – Эрвин выскользнул, развернул Леви на бок, лег за спину и снова толкнулся, подхватывая под коленом его ногу и подтягивая выше. Леви зажмурился, он уронил голову на руку и поджал плечо. Эрвин поцеловал его, вытянул шею, носом касаясь щеки. – Хочу тебя поцеловать. Эрвин поцеловал, укусил горячую щеку, поцеловал снова, прежде чем Леви развернул лицо и нашел его губы. Дыхание жгло, оно казалось оглушительным в спавшей комнате, Леви уже совсем не зажимался, и Эрвин прекратил осторожничать, он крепко прижимал к себе содрогающееся, скользкое от пота тело, ласкал губами, неловкими руками, придерживая колено на согнутом локте. Эрвину хотелось быть везде, чтобы Леви терял себя от наслаждения в его объятиях – тот и так цеплялся за руки Эрвина, за скомканное покрывало, как будто боялся свалиться за край кровати. Леви прятал стоны, их хотелось отбирать резкими движениями, ласковыми прикосновениями, поцелуями, неглубокими, только собирающими дыхание с губ. Ритм выровнялся, толчки набрали темп, Леви запрокинул голову и замычал до того растерянно и просяще, что Эрвин едва не кончил. – Так? Леви, Леви… – Эрвин прижался к пересохшим от частого дыхания губам, толкнулся слитно, глубоко, отпуская ногу Леви и обхватывая его член. Он ласкал его быстро и рвано, толчки сбились, но Леви все равно всхлипнул, содрогаясь и кончая. Его лицо исказилось: брови заломились, а губы изогнулись, роняя прерывистый стон. Эрвин прижался губами к его щеке, сгреб ближе пронизанное истомой тело и толкнулся несколько раз, наконец позволяя себе достичь финала. Стало мокро, горячо, так непередаваемо хорошо, что Эрвин только плотнее влип, оглаживая Леви подрагивающими руками. – Все хорошо? – спросил Эрвин, насладившись прерываемой загнанным дыханием тишиной. – Да, – шепнул Леви и неуверенно пошевелился. Эрвин тут же придержал его, выскальзывая и поднимаясь, чтобы выбросить презерватив и взять свою рубашку с пола. – Я могу дойти до ванны, – Леви скривился, пока Эрвин вытирал их обоих и снова ронял рубаху на пол. – Погоди немного, – Эрвин спихнул покрывало, укладываясь на чистое, Леви уместился в его объятиях, уставший, расслабленный, он, почти не моргая, рассматривал то потолок, то лицо Эрвина, изучающе касался его пальцами, словно хотел позже различить даже в кромешной темноте. В этих прикосновениях чудилась обреченная нежность, Эрвин ловил губами ведущие по подбородку пальцы, он целовал костяшки, надеясь увидеть тень улыбки на поднятом к нему лице. Она не показывалась, и Эрвин довольствовался теплотой обыкновенно острого взгляда, шепча что-то сахарное, глупое, призванное показать Леви, что в своей первой взрослой влюбленности он не допустил ошибок, неизменно обещавших обернуться разбитым сердцем.

***

Леви остался. Зацелованный и чистый, он лежал на одеяле и смотрел на Эрвина, которого начинало клонить в сон – словно видя это, Леви решился на откровенность и шепнул: – Моя мама была шлюхой, – он перевернулся на живот. На темных простынях кожа сияла, как луна на по-летнему ясном, высоком небе; он крест-накрест сложил согнутые в локтях руки и прижался к ним щекой, смотрел на Эрвина, вкрадчиво и торжествующе, будто был счастлив выдать отравляющий детские воспоминания секрет. – Иногда так получалось, что я видел ее вместе с клиентами. Эрвин представил тонкий тюль занавесок, порыв ветра и испуганное лицо мальчика, замершего над песочной, больше похожей на курган крепостью. Мальчик смотрел в окно, а песок стекал из накренившегося ведерка прямо на голые пыльные колени. – Так все и было, – Эрвин не сказал ни слова, но Леви улыбнулся, как будто мог видеть картинку перед внутренним взором. – И я всегда думал, каково это. – Быть с мужчиной? – Быть с мужчиной, который озирается по сторонам, когда выходит из твоего дома. Ну, или когда я выхожу из твоего. Ты всегда смотришь мне вслед с таким выражением на лице, Эрвин, после всех поцелуев… – Каким? – сделалось холодно и липко, поэтому, когда Леви протянул руку, Эрвин едва не отшатнулся: рука была слабой и тонкой, но ею Леви мог сломать ему жизнь. Хватило бы одного слова, одного непристойного слуха, чтобы все матери пригорода начали держать своих чад подальше от беленького дома Эрвина, а директор, который души не чаял в талантливом учителе, мягко попросил написать заявление по собственному желанию – репутация так хрупка, когда живешь в замкнутом, крошечном мире. Но это было не самым важным. – Никаким. Я пошутил, – Леви уронил руку, та мертвой змеей шлепнулась о матрас и подтянулась обратно к острому плечу. – Ты испугался. – Ты просишь не опекать, но я ненавижу себя каждый раз… – Нет, перестань, – Леви перекатился к нему и вдруг оказался так близко, что губ Эрвина коснулось его дыхание, прерывистое, взволнованное, не принадлежащее коварному демону, задумавшему возмездие за поруганную честь. – Это была глупая шутка. Лучше поцелуй меня. Эрвин, начавший было искреннюю, полную раскаяния речь, не мог ему отказать; подаренный поцелуй был свеж и сладок, как запретное, созревшее под райским солнцем яблоко.