Сны о погибшем мире

      Через пятнадцать минут они утыкаются в тупик, образованный завалом тоннеля, как раз перед ним, с небольшой горкой грунта на входе, начинается новый лабиринт из коридоров и труб, на этот раз сухой и чистый, разве что слегка заросший паутиной по углам. Спустя несколько помещений они наконец попадают в то самое, которое соединяется вентиляционной трубой со складом на Чеховской. В дальнем углу комнаты находится дверь, которая должна вести в какие-то технические отсеки сбоку от склада, но во время взрыва тоннеля стена там обвалилась, и теперь проползшая в комнату часть завала загораживает ее почти доверху, отрезая фашистов от этой подсобки. Остается только надеяться, что вентшахтой они тоже не пользуются, но обстановка в помещении оправдывает эту надежду.       Ульман с Зориным придвигают один из имеющихся здесь ящиков к стене под решеткой вентиляции, и первый, забравшись на него, выдвигает решетку из горизонтальных пазов рамки. Венткороб, как и во многих местах в метро, достаточно широкий для того, чтобы можно было в него пролезть, днище покрыто толстым слоем пыли, сам проход зарос паутиной. Как можно тише Ульман забирается внутрь, цепляясь пальцами за стыки металлических профилей, и начинает медленно ползти вперед, разрезая и наматывая паутину на нож и с трудом сдерживаясь, чтоб не чихнуть из-за летящей в нос пыли. Паша забирается следом, и через несколько метров они уже упираются в другую решетку. В комнате по ту сторону темно, так что Ульман натягивает ПНВ, чтоб оценить обстановку: просторный склад, заставленный стеллажами с различными коробками и банками, больше всего напоминает продовольственный, учитывая то, что воздух тут несколько холоднее. Эд, также как и в прошлый раз, сдвигает решетку в сторону, переворачивается на спину и, сопя и пыхтя, вцепившись в края отверстия и чуть не падая, выползает из трубы, съезжает ногами по стене и мягко опускается на пол. Паша остается на месте. Ульман осматривает склад: здесь действительно хранится еда, в одном из углов за прозрачными занавесками из полиэтилена висит на крюках мясо и даже работает что-то вроде морозильной установки.       За дверью справа слышатся шаги, так что рейнджер прячется за стеллаж, подавая знак Павлу, следящему за ним из недр венткороба. Дверь открывается, и на склад заходит парень в темно-серой форме Рейха, держа перед собой карманный фонарик, едва освещающий ему дорогу. Эд ждет несколько секунд, пока парень пройдет вперед, затем выходит из-за стеллажа, практически бесшумно заходит ему за спину и бьет прикладом своего ВСВ того в затылок. Парень падает на пол без сознания, рейнджер стаскивает с одной из верхних полок какую-то небольшую, но увесистую коробку и небрежно кладет на пол рядом с ним, чтоб выглядело так, будто это ему случайно прилетело по голове. Аккуратнее надо быть и вообще…       После сигнала Паша выползает из вентиляции, оставив пушку в коробе, оттолкнувшись руками от стены и делая кувырок при падении на пол, на что его друг опускает уголки губ и задирает брови, прицокнув языком.       — Ебать ты, Павел, акробат, — шепчет Ульман, — Позвоночник на месте?       — На месте, — Паша закатывает глаза, достает из трубы свой автомат и задвигает решетку обратно.       Они пробираются через кухню и коридоры к казармам, шухерясь по самым темным углам. Возле казарм дежурят двое солдат, от скуки разговаривая о какой-то ерунде. Спартанцы останавливаются за углом от них и осматриваются. По всему коридору расставлены шкафы, в некоторых местах виднеются двери, забитые досками или заваленные мусором. На стене между двумя комнатами, которые охраняют фашисты, под лампочкой, торчащей из стены, висит карта метрополитена с выделенным треугольником – над ним аккуратными готическими буквами написано “Reich”. Ульман выглядывает из-за угла, до которого не достает ни свет лампы, ни прыгающие отблески свечей на тумбочке возле дежурных, и прижимает к лицу бинокль. Возле других станций самым обычным шрифтом написаны названия контролирующих их организаций. От рейховского треугольника идут черные стрелки в сторону Павелецкой и Черной, отмеченной небольшим кружочком, жирная стрелка в сторону Лубянки, заканчивающаяся крестом посреди перегона, и пунктирные стрелки в сторону Баррикадной и Маяковской. Видимо, карты висят на стенах, чтобы бойцы представляли примерный захватнический курс партии и воодушевлялись грандиозными планами по расширению или что-то такое. Где-то на краю ульмановского сознания проносится мысль о том, что на Павелецкую сейчас направляется отряд Винчи, но развить ее в какую-либо сторону он не успевает.       Как будто почувствовав его взгляд, один из дежурных замолкает и переводит глаза на карту, от неожиданности Ульман резко разворачивается, скрываясь за углом и чуть не ударяется о стену затылком. Солдаты тем временем начинают вполголоса обсуждать новости с фронта на Таганско-Краснопресненской линии и захват южных территорий, спартанцы, замерев и почти не дыша вслушиваются в каждое слово. Однако из разговора понятно только то, что на фронте ничего нового не происходит, а на Черной обнаружили кучу мутантов. Дальше фашисты просто причитают о том, как им надоели красные, какие они уроды и предатели.       Рейнджеры уходят в обратную сторону, мимо караульных им дальше не пройти без жертв, так что они решают попробовать пробраться на Пушкинскую. Через полчаса петляния по темным коридорам они наконец выходят в межлинейник, ведущий с Серпуховско-Тимирязевской ветки на Таганско-Краснопресненскую. Здесь два раза в день проезжают дрезины, везущие новобранцев с Чеховской на фронт, расположенный на мосту в тоннеле между Пушкинской и Кузнецким Мостом. В подсобках Пушкинской они подслушивают ленивые разговоры постовых о войне с красными, о том, что на восточном фронте без перемен, что командование пыталось послать разведчиков под мост на территорию красных, но те куда-то пропали, но зато коммуняки, видимо, сделали то же самое, и фашистам удалось поймать их шпионов. Зорин даже умудряется стащить оставленную кем-то в туалете карманную карту, вроде той, что висела возле казарм на Чеховской. В конце концов рейнджеры запираются в какой-то малюсенькой электрощитовой, включают фонарик и достают нарисованную Винчи схему.       — Так, Паш, ну смотри, — вполголоса объясняет Ульман, — Сейчас на Тверскую, оттуда предлагаю сразу двинуть в сторону Черной, посмотреть, как там обстановка, потому что обратно-то нам той же дорогой возвращаться не резон, а там от Черной по прямой в Полис и по домам. Как тебе такой план?       — У нас же там дрезина есть в тоннеле дальше Театральной, за… мостом, да? Там по служебному перегону обойти.       — Можно на дрезине, а можно по поверхности и межлинейникам вот здесь, и через заброшенный тоннель, мы потом оттуда же и до Полиса доползем. Ну, если там проход вообще есть, заодно и проверим.       — Давай так, но если там прохода нет, придется возвращаться, — соглашается Павел.       — Ну если вернемся, то тогда на дрезине и поедем.       Рейнджеры вываливаются в тоннель Замоскворецкой ветки, затем, снова слегка попетляв по кишкам коридоров, оказываются в служебном перегоне дальше Тверской. Отсюда, пройдя немного по тоннелю назад, можно попасть в технические помещения в обход основной жилой зоны и тюрем. Они тут же замечают неподалеку бронированную дрезину с пулеметной башенкой в пятне света посреди перегона, однако находится она не со стороны станции. Все же они решают проверить ее и помещения, рядом с которыми она стоит. Когда спартанцы подходят к дрезине, из-за ее передней части выворачивает рейховец, вероятно ее охраняющий. Фонарь фашиста выключен, поэтому издалека его не было заметно. Эд с Пашей, к несчастью, в этот момент уже находятся настолько близко, что не заметить их было бы сложно. Проходит секунда, пока солдат дергается, замечая посторонних. Еще секунда, видно, как он напрягается всем телом, когда осмысляет опасность. Третья секунда, после которой он, судорожно дернув сначала плечом, затем головой влево, плавно разворачивается в воздухе и оседает на пол, напоследок ударившись затылком о металлический каркас дрезины. Паша скорбно опускает калаш с глушителем. Теперь им точно придется проверить помещение, потому что если там кто-то сейчас услышал этот маленький моментик, то поднятия тревоги не избежать. Напарники заходят в какой-то унылого вида проход, больше похожий на вырытую в земле нору, но с лампами на стенах. В его конце они натыкаются на дверной проем, ведущий в ужасно обшарпанную комнату, где их тут же замечают двое фашистов, которых как раз заинтересовал звук столкновения головы несчастного охранника дрезины с ее корпусом. Фашисты, солдат и офицер, моментально получают по две пули в тело и разваливаются по обе стороны от дверного проема. Когда Зорин заходит в комнату, офицер обнаруживается еще живым, барахтающим руками в луже собственной крови, спартанцу приходится добить того выстрелом в голову. Тем временем где-то в глубине соседнего помещения начинает происходить что-то не менее интересное.       Громко хлопает дверь и кто-то явно падает на пол, спартанцы трусцой пробираются по извилистому коридору, оборудованному под склад всякого мусора. По мере приближения к закономерному концу помещения становится понятно, что там избивают человека. У очередного поворота они останавливаются – судя по звуку голосов, действие разворачивается как раз за углом. Слева за решетчатой дверью громко шуршит током и отсвечивает искрами оборванный провод, два голоса за поворотом решают, что делать со шпионом красных. Очередной звук удара и всхлип паренька, фашисты заставляют его молиться Марксу и Энгельсу, шутовская душа Ульмана так и требует хихикнуть с этой реплики, но он сдерживается. Паша делает выпад из-за угла, сразу ловя на мушку одного из фашистов, и машет Эду рукой. Тот абсолютно бесшумно выползает из-за его спины полубоком и также бесшумно прилипает к противоположной стене, пока рейховцы издеваются над пойманным пацаном. Он лежит на полу и сразу замечает спартанцев, но мучители не обращают на это внимания, и это хорошо. Эд подползает к тому, что стоит, привалившись к стене, опускает ствол за спину и, достав нож, с размаху всаживает ему в шею. Солдат издает булькающие звуки и захлебывается кровью, и, когда Ульман выдергивает нож, съезжает по стене вниз. Второй садист тем временем оборачивается на внезапные звуки, продолжая тыкать пленному в лицо револьвером, и Ульман, отталкиваясь ногами от пола для совершения ужасно киношного прыжка, надеется, что тот все же случайно не нажмет на спусковой крючок. Пацану везет, и револьвер выпадает из руки солдата раньше, чем его пальцы судорожно сгибаются в тот момент, когда он повторяет судьбу своего товарища.       Парень теряет сознание. Паша тем временем подходит к нему, а Эд проверяет, нет ли в помещении кого еще. Когда пленник через полминуты приходит в себя, спартанцы, склонившись над ним, светят в лицо фонариками. Пацан выглядит лучше, чем мог бы, и Ульман улыбается.       — Вот за что я люблю садистов – они мучают жертву так долго, что успеваешь ее спасти, — усмехается он, Паша протягивает парню флягу с водой, — Ну что, парнишка, ты у меня теперь в долгу... Что-то ты не выглядишь как красный…       В этот момент пацан вытаскивает из-за пазухи металлический жетон на цепочке с эмблемой Ордена и вытягивает руку перед лицом Ульмана. Тот сразу же считывает блеснувшую на завертевшейся пластинке надпись.       — Да это же жетон Хантера… Давай-ка я отведу тебя к Мельнику, ему все сам расскажешь, — они поднимаются, убедившись, что бедолага может стоять на ногах. - Так, двинули к броневику. Паша, план такой. Подбросишь этого парня к нашей дрезине. Оттуда совсем рядом — надо только пройти через Дыру и через Чёрную.       — А что же с нашим заданием? — на самом деле, ему совсем не хочется оставлять Эда одного разбираться с этим.       — Поверь, Мельнику новости о Хантере куда важнее. Медаль получишь! А с заданием я сам разберусь. Всё, встретимся на Черной!       — Ты там поосторожнее, - Паша пытается посмотреть на него самым убедительным взглядом.       Пока немногословный паренек, назвавшийся Артемом, собирает свои вещи, развалившиеся по полу, и ищет что-то полезное на складе, спартанцы осматривают броневик.       — Я метнусь до Тверской и проверю тот путь через межлинейники, если не успею добраться или не найду проход, идите сразу в Полис, не ждите. Только оставьте мне записку или какой-то знак в заброшенном тоннеле, - просит Ульман. Зорин кивает, соглашаясь.       Артем, наконец, заканчивает обшаривать углы и выходит к ним.       — Ты садись в башенку, на пулемет, — командует Павел. — Надеюсь, ты умеешь с ним обращаться.       Эд осматривает паренька оценивающим взглядом. На вид ему лет двадцать пять или около того, худощавый, длинный, весь в синяках, штаны заляпаны кровью, по большей части, вероятно, не его. На ботинках засохла грязь и тина, тоже через подземные болота ползал значит. Он весь обвешан различными приблудами для подземного выживания, да так, что, кажется, вооружен не хуже самих спартанцев. Ульман делает вывод: пацан не пропадет.       — Ну, братцы, удачи вам!       Они с Пашей пожимают друг другу руки, и тот садится за руль, Артем заползает в пулеметную башенку. Когда они отъезжают, Ульман машет им вслед. Его грудь колет нехорошее предчувствие, но он отгоняет тревогу, как может, и, когда дрезина скрывается во тьме тоннеля, уходит в сторону Тверской.       Миновав несколько очередных заброшенных помещений и вентиляционных отсеков, рейнджер попадает на территорию станции. Рейховский концлагерь не изобилует любителями поговорить, здесь, в основном, ходят угрюмые молчаливые офицеры, за стенами слышатся стоны и всхлипы. Из под некоторых дверей просачивается омерзительный трупный запах, наводящий на самые печальные мысли. Где-то ближе к жилым помещениям можно уловить жалобы на жукопауков. Собрав не слишком много не слишком полезных сведений, Ульман решает, что пора сматываться. В конечном счете, они выяснили направления, в которых Рейх решил расширяться – это Павелецкая и Черная, Баррикадная с Маяковской, видимо, в каких-то более далеких планах, фронт неизменен. Основной причиной расширения Эд бы назвал заканчивающееся жизненное пространство, потому что пока фашисты не выглядят так, будто собрались захватывать Ганзу или Полис. Бесконечная изнурительная война с Красной линией не идет им на пользу, и на открытие второго фронта им просто не хватит ни сил, ни ресурсов.       Он выходит в перегон, ведущий к Театральной, и почти сразу сворачивает в абсолютно темную сбойку, прячась от дозорных, направляющихся к блокпосту. У выхода в параллельный тоннель он прислушивается и натягивает ПНВ, чтобы убедиться, что путь к вентшахте свободен. Фашисты охраняют это направление, и до межлинейников к Серпуховско-Тимирязевской линии проще всего будет добраться по поверхности и через “независимую” Театральную. У самой шахты дежурит солдат, рядом с ним стоит конструкция вроде колокола, связанного с таким же у входа в этот коридор, которую в некоторых местах используют в качестве сигнализации – видимо, из-за близости к блокпосту существует ненулевая вероятность, что тревогу услышат, если из вентшахты полезут мутанты. Поэтому Ульману приходится очень аккуратно врезать локтем дозорному по виску, чтобы он, отлетев к стене и ударившись об нее головой, потерял сознание и мягко сполз на пол, не задев “сигналку”. По держащимся на соплях и честном слове лестницам и лесам рейнджер поднимается в помещение, соединяющее шахту с тем, что осталось от вентиляционного киоска на поверхности, и, наконец, выходит наружу, натягивая противогаз и щурясь от тусклого света.       Перед ним широкая улица, вдали виднеется одна из башен кремля, из тех, что без звезд, но Ульман старается не смотреть на нее, на всякий случай. Пробежав два коротеньких квартала, он сворачивает в переулок, через десяток шагов справа появляется детская площадка. Выглядит она, как новая, будто только покрасили, едва ли не светится, вокруг валяются обледеневшие стволы деревьев, кое-где обвалился асфальт, и из оврагов торчат водопроводные трубы, в которых давно уже нет воды. Рейнжер старается как можно быстрее пройти переулок со странной площадкой и оказывается возле довольно брутального вида здания. Ну, того, что от него осталось. Между дырами окон и выше обрушившихся этажей торчат, как колья, бетонные выступы стен, когда-то создававшие ребристый фасад. Дальше почти километровый отрезок улицы до перекрестка рядом с Театральной площадью он проходит спокойно. Вокруг не происходит буквально ничего, абсолютная тишина, не считая, конечно, скрипа арматуры в покачивающихся от ветра не до конца отвалившихся кусочках стен и перекрытий мертвых домов. Тусклое солнышко сквозь тучи светит ему в лицо, пробираясь под стекло противогаза, но не грея. Ульман меняет фильтр. Выйдя на перекресток, он сразу же сворачивает влево к трем тяжелым деревянным дверям, заколоченным досками, над которыми след от находившихся там когда-то бронзовых букв гласит: “Метрополитен В И Ленина станци охотный ря”. Рейнджер приседает и проползает в дыру на месте нижней части створок центральной двери. Посреди вестибюля располагается спуск к переходу, от боковых выходов туда ведут лестницы, со стороны центрального входа, через который сюда попал Ульман, лестницу заменяет упавшее ограждение пополам с обломками стен. Он спускается по этой конструкции и еще паре лестниц внутри и попадает в коридор, поделенный пополам столбами и упирающийся в турникеты, за которыми начинается длинный переход. У некоторых турникетов еще чудом сохранились дверцы. В переходе местами обвалился потолок, у стен расселись скелетики в иструхшей одежде – останки людей, которых двадцать лет назад не пустили в метро, опоздавшие, опутанные паутиной. От света фонарика в провалы глазниц убегают давно мутировавшие пауки. Умильно-жуткое зрелище, спартанец морщится. Наконец, он выходит в вестибюль перед наклоном к станции и эскалаторами. Перепрыгивая пропасти вместо нескольких ступеней, в которых, жутко оскалившись металлическими зубьями, блестят в свете фонарика шестерни подъемного механизма, он спускается по длинной скрипучей заглохшей лестнице и оказывается у гермозатвора, стучит два раза, делает паузу и стучит еще три раза. Звук глухо отскакивает от массивных ворот и тут же теряется в тишине помещения, но Ульман уверен, что по ту сторону герм его прекрасно слышно. Через несколько секунд раздается скрежет механизмов, и металлическая громада ползет вверх.       Его встречают двое мужчин в тяжелом обмундировании, из-за их спин выглядывает командир заставы, который, заметив нашивки Ордена, тут же подбегает к Эду.       — Какими судьбами к нам? — вежливо интересуется он.       — По делам, — бормочет Ульман, стягивая противогаз и выключая фонарик. — Я не к вам, просто мимо прохожу.       Гермоворота со скрипом падают обратно.       — Понятно. У нас тут пару часов назад уже были ваши, тоже мимо шли…       — Трое?       — Да, женщина и двое мужчин.       — Хорошо. К Новокузнецкой ушли?       — Да-да, туда.       — Вот мне туда же надо.       — А что-то случилось? — командир обеспокоенно выпучивает глаза.       — Пока ничего, —отмахивается Ульман и, оставив любопытного мужичка за спиной, шагает вглубь станции.       Он проходит через шумное кафе за кулисы местной сцены, игнорируя грустное урчание в животе, скучающий охранник, не церемонясь, открывает для него дверь в боковой неф. За стеной слышится возня персонала “театра”, готовящего зрительный зал и сцену к представлению, на путях стоят составы из дрезин с товарами, ждущие окончания погрузки. Рейнджер проходит через небольшой рынок, с улыбкой рассматривая на ходу прилавки – он бы и прикупил себе что-нибудь, но сейчас не до этого. Быстрым шагом он преодолевает следующую часть станции – жилую, затем сворачивает влево, к ферме, и сразу направо и через коридор попадает на перрон. Коротко объяснив дежурному, куда ему надо и получив утвердительный кивок, Ульман спрыгивает на пути и заходит в тоннель.       Спустя пару блокпостов он опять остается один в темном перегоне, по крайней мере, тихом, сухом и спокойном, и ускоряет шаг, чтобы не терять времени. Тревожное чувство в груди снова всплывает и начинает копошиться, в голове сплетается какой-то бессвязный набор мыслей обо всем подряд. Как Паша с Артемом? Все ли в порядке с Винчи и ее отрядом? Пошло ли у фашистов дело дальше обнаружения мутантов на Черной станции или они уже перекинули свое внимание на Павелецкую. Всплывает воспоминание о странном сне, и по какой-то причине щеки слегка нагреваются. Ульман едва замечает, как мимо проезжает дрезина с товарами и челноки машут ему. Он почти неосознанно вскидывает руку в ответ и снова тонет в своих мыслях. Внезапно мысли обрываются, будто кто-то неаккуратным движением смахнул их, и спартанец понимает, что почти дошел до Новокузнецкой. У блокпоста его окликают, он замедляет шаг и поднимает руки. Рядом с ним оказывается молодой бандит, который делает попытку стрясти с Ульмана деньги, но его останавливает старший товарищ, отвешивая подзатыльник. Пацан обиженно бухтит и уходит на место, пока стукнувший его мужик задает резонные вопросы: куда, откуда и зачем. Эд объясняет, что ему надо дальше, в сторону Павелецкой.       — Вам че там, епт, медом намазано? Тока недавно ваши же шли туда.       — Дак я за ними! Они, понимаешь, ушли и меня не взяли! Вот, догоняю, — задорно сочиняет рейнджер. — Давай, по патрону на каждого, и я пошел? Тороплюсь, командир.       Бандит поднимает бровь, но соглашается и, после того, как ему в ладонь звонко падают три блестящих патрона, пропускает бойца дальше. Эд проходит мимо станции, не поднимаясь на платформу. Где-то у ее середины пути уходят в болото и приходится залезть на пошатывающиеся мостки, крепящиеся к стене. К счастью, болото в этом перегоне маленькое по сравнению с параллельным в силу того, что местные жители в свое время замуровали сбойку и откачали часть воды, так что спустя метров сто он возвращается на пути. Через три минуты рельсы под ногами раздваиваются: справа начинается большая соединительная ветка, а основной тоннель через километр заканчивается завалом. В голове у Ульмана пусто. Если в прошлый раз, когда он остался в одиночестве и темноте, там была неприятная каша из всего подряд, то сейчас будто кто-то поставил блок и ни одна тревожная мысль не может пробиться через него, ни один вопрос не задерживается в сознании и каждый раз проскальзывает мимо, обеспечивая рейнджеру странное спокойствие и даже чуть приподнятое настроение. В таком темпе он быстро преодолевает перегон, чуть не проскочив поворот, ведь эта ветка ведет еще и к кольцевой Павелецкой. К счастью, оказывается, что проход здесь вполне себе имеется и даже неплохой, только в одном месте стоит пустой и грустный состав из двух вагонов с мертвыми упырями внутри. Глядя на это небольшое кладбище, Ульман приходит в себя, сбрасывая беззаботность, и вспоминает разговор двух охранников о мутантах на Черной. Станция была заброшена, но следы борьбы указывают на то, что ситуация изменилась.       На подходе к ней уже становится понятно, что дела у фашистов гораздо лучше, чем они с Пашей предполагали. Перед платформой тоннель наполовину забаррикадирован, но с той стороны доносятся голоса и довольно много. Значит фашисты даже успели обжиться. Ульман осторожно переползает через нагромождение досок и мешков с песком и, насобирав на себя паутины, мягко спрыгивает на пути. На платформе горит костер, человека три разгуливают по ней вперед-назад от скуки, на деревянной конструкции в дальнем конце стоит мужик с довольно мощным налобным фонариком, в полуразвалившемся переходе под потолком маячат еще две пары ног. Справа обнаруживается приоткрытая дверь в подсобку, так что рейнджер сразу заворачивает туда и замирает в коридоре. Здесь горит керосиновая лампа, но, судя по всему, никого нет. Спустившись вниз, он обнаруживает комнату, заставленную множеством ящиков, в ее дальнем углу друг на друга сложены несколько открытых сейфов, в которых, впрочем, нет ничего полезного. Сам угол подозрительно затянут паутиной, и при приближении становится понятно, что там есть проход. Ульман наклоняется и пролезает под липкой сеткой в нору, сделанную явно не человеком, но впоследствии укрепленную деревянными подпорками. Нора выводит в вонючий коридор с низким потолком и ржавыми трубами, тянущимися вдоль стен. На полу встречаются коричневые сталагмиты, в паре мест по стенам с потолка сползают толстенные корни непонятных растений, в лицо лезет очередная порция чертовой паутины, находится также и парочка полуразложившихся трупов. Коридор выводит в подтопленную щитовую с искрящимися оборванными проводами и кровавыми разводами в воде, расплывающимися от туши дохлой кикиморы, что лежит в углу, утыканная ножами. Кто-то явно не пожалел оружия. Эд выходит к еще более мокрому помещению с покоцанной железобетонной лестницей, между пролетами которой струится райский водопад прямиком из толстой ржавой трубы сверху. Он поднимается и выглядывает из-за металлической решетки, замечая в проходе через несколько комнат сидящего на полу возле масляной лампы мужика, бормочущего что-то себе под нос и вяло размахивающего руками. Тот, судя по всему, пьян.       Ульман присаживается на корточки в углу возле свисающей с потолка мрачного вида подземной растительности и смотрит на часы. По его расчетам, Павел с Артемом уже должны были добраться до станции, обнаружить здесь кучу фашистов, не обнаружить Ульмана и уйти в сторону Полиса. Собравшись с мыслями и пару секунд потупив в стену напротив, он встает и, потянувшись, делает шаг обратно к лестнице. В тот же момент где-то рядом раздается возмущенный крик.       — Кто идет? — доносится из-за угла.       Эд выглядывает, пьяный мужик с лампой так и сидит на месте, наслаждаясь общением с самим собой. Слева происходит какая-то возня, рейнджер выходит в тамбур и подбирается ближе к источнику возмущенных звуков.       — Эй, урод красный! Выходи! Тогда не больно убьем.       Наконец через заделанную железными прутьями дыру в стене он замечает постового, стоящего спиной к решетчатым воротам, разделяющим соседнюю комнату и вход на станцию с поверхности. Тот тычет пушкой с лазерным прицелом в силуэт на свету, а Ульман думает, как здорово подышать радиоактивным воздухом из-за того, что фашисты оставили себе потрясающий открытый выход на улицу. Силуэт поднимает руки, но рейнджер подходит к решетке и крепко по-дружески обнимает через нее постового за шею. Через несколько секунд судорожных подергиваний солдат обмякает, роняя оружие, и Эд выпускает его из захвата. Силуэт подходит к воротам, превращаясь в Артема.       — А что так долго? — удивляется спартанец. — И где Павел? Неужели он… — старое тревожное предчувствие выбирается наружу и подтверждается виноватым видом Артема. У Ульмана сводит горло, он хватается за прутья, но тут же берет себя в руки и вводит пацана в курс дела. — Ладно, об этом потом… Положение ухудшилось. Фашисты просто заполонили станцию. Тебе придется действовать одному, прости уж. Выруби их генератор, в темноте будет легче проскочить охрану. А… Вот возьми…       Он ставит перед Артемом свой ВСВ. Парень кивает и подходит ближе.       — Я буду ждать тебя в заброшенном тоннеле к Полису.              Ульман возвращается тем же путем, что пришел, однако забраться на баррикаду со внутренней стороны не представляется возможным, так что он проходит через подсобку с ящиками к параллельному пути и пробирается через менее надежную конструкцию там, а затем по сбойке попадает обратно в нужный перегон. По служебной ветке он добирается до заброшенного тоннеля и, обнаружив там моторизированную дрезину, остается возле нее ждать, погрузившись в печальные мысли.       Через двадцать минут от скорби по, вероятно, погибшему другу его отвлекает вышедший к тоннелю Артем. Ульман тут же принимает жизнерадостный вид.       — Артем, братишка! Ты это сделал! — рейнджер запрыгивает в дрезину. — Залезай сюда и передохни.       Парень кивает, но вместо этого опять начинает шариться по углам. Эд закатывает глаза, но терпеливо ждет, когда ему надоест и он сядет и уймется. Ну шило в жопе у человека.       — Скоро мы будем в Полисе.              По дороге Артем рассказывает, что произошло с ним и Павлом после отъезда с Тверской и вкратце свою историю. Спартанец бьет себя рукой по лицу, думая о том, что надо было просто потащить их с собой через межлинейники и все остальное. Теперь вина за смерть Паши лежит на нем, хотя, даже если бы это было не так, легче бы не стало. Пока Артем дремлет на пассажирском, Ульман кошмарит себя мыслями о неправильном решении и гибели друга. Да, они бойцы и могут погибнуть на задании в любой момент, но липкая черная субстанция, образовавшаяся где-то в районе груди, проглатывает этот аргумент, не давая ему права на существование. Его товарищ. Его Пашка…       Артем просыпается, когда они подъезжают к блокпосту перед Полисовским депо. Несколько зеленых лазеров утыкаются в транспорт, зеленые кружочки глаз светятся в темноте.       — Эй вы, на дрезине! Глуши мотор! Не двигаться! Назовитесь! — доносится из темноты.       — Ми фашистен, — насмешливо произносит Эд, пародируя немецкий акцент, — приехать захватить ваш станция. Ахах-хых…       — Ульман, ты что ли? — конечно же они его узнают. В тоннеле загорается тусклый свет. — Повезло тебе, что Ивана Петровича тут нет – он бы твоего юмора не понял! А это кто с тобой?       — Парнишка с северных границ. Веду его с Черной.       — Ну ладно… Проезжайте!       Перед ними открывается гермозатвор, и они въезжают в просторное светлое, по меркам Метро, депо. Артем вертит головой по сторонам с открытым ртом, сразу видно – первый раз. Они останавливаются у перрона и спрыгивают с дрезины. Вокруг кипит работа, люди занимаются своим делом, где-то трещит звонок вызова, пыхтят паром механизмы.       — Ладно! Пошли!       Артем медленно ползет за ним, продолжая глазеть на все вокруг.       — Пошли, — повторяет спартанец снисходительно.       Они заходят в кабинет, куда сначала попадают все прибывающие. Посреди него стоит письменный стол, и мужчина в форме Ордена, сидящий за ним, встает.       — Добро пожаловать в Полис. Капитан Краснов, — приветствует он Артема. — Вы к нам издалека, да, молодой человек? — тот кивает. — А откуда именно?       — Он с ВДНХ, — отвечает за него Ульман.       — Что же он, сам говорить не может?       — Слушай, капитан! — рейнджер хмурится и склоняет голову вбок. — Парень впервые в Полисе. Тебе лучше не знать, через что он прошел, чтоб донести послание Хантера Мельнику. Так что давай без этой твоей фигни.       — Ладно-ладно… — успокаивается Краснов. — Переодевайся. Вот одежда, — он указывает на стопку чистых вещей рядом с собой, обращаясь к Артему. — Вы можете оставить свою амуницию тут, ничего с ней не случится.       — Ты передохни пока, Артем, а я разыщу Мельника. Надеюсь, он не на задании… — Эд шагает в сторону двери, что слева от стола.       — Да, Ульман! — дергает его Краснов. — И не забудь поскрести себе спинку в химическом душе. Нужно деактивироваться.       — Да не забуду, не забуду… — устало отвечает тот. — Забудешь с тобой, как же…       — А то смотри, двухголовые детишки родятся… — Краснов усмехается. — Идиот…       Последнее слово Эд пропускает мимо ушей, открывая дверь. Это дело привычное, хах, а вот Винчи бы отвесила капитану за такое леща… ну или, по крайней мере, глянула бы невероятно осуждающим взглядом и начала спорить. Все-таки старший по званию, да… В отличие от остальных, Винчи его любит. И еще Хан.       Ульман от неожиданности даже останавливается. Последняя мысль звучит в голове так иррационально и кажется чужой, не его собственной, как будто кто-то только что, между делом, вбросил ее ему в мозг, так, к слову.       Мельник из кабинета таращится на Ульмана, застрявшего в дверях, и Эд думает, что с башкой у него сегодня не все в порядке.