хотел бы я вернуться домой

Каково было бы, интересно,

опустить весь этот багаж?

Сказать честно, я не уверен,

что смог бы узнать.

Коробка весит всего-то четыре или пять фунтов, но вместо них в руках Питера две тонны, и руки ноют от усталости, пока он прижимает к груди свои скромные пожитки и смотрит. Просто… смотрит. Смотрит на квартиру, которая полностью и безраздельно принадлежит ему, на скромную кровать и выцветшие обои, на секунду задумывается о замкнутых пространствах и разрушенных зданиях и я здесь, внизу, я здесь застрял, но гонит это воспоминание из головы достаточно быстро, чтоб оно не успело пустить там корни. Смотрит на вид за окном — ничего особенного, вообще, по сути, ничего, но это по-прежнему его город, а значит, все в порядке. Во всяком случае, это все его. Его квартира, его скромная кровать, его выцветшие обои, его дерьмовый вид из единственного окна. Небогато, а все-таки… все его одного, да. Одного. Целиком, полностью… Но это и к лучшему, ведь Нед и ЭмДжей поступают в МИТ, и в этот раз Питер не потянет их за собой на дно, не станет подвергать опасности. Им пора жить на полную катушку, а Питеру — расхлебывать собственную кашу, которая давненько его ждет. В квартиру он еще не зашел, продолжает топтаться на пороге, словно этот шаг — последняя кость домино, всё, что осталось от его прежней жизни. Можно подумать, эта самая «прежняя жизнь» трижды не начиналась заново, а потом еще раз, и еще один — и это Доктор Стрендж еще даже не успел колдануть свое заклинание. Можно подумать, был хотя бы мизерный шанс, что эти кости остались бы ровно стоять — что он был бы способен удержать их в балансе, надежно, надолго, не позволил бы им рассыпаться совсем. Одна падает, остальные вслед за ней. Паучий укус, его первый костюм, мистер Старк, Тумс… Механизм запущен. Сейчас-то это уже не важно, считает Питер. По крайней мере, не так важно, как было бы раньше. Мистера Старка больше нет, а те, кто у него остался, его не помнят, и он позаботится о том, чтоб и дальше не вспоминали. «Это хорошо», — говорит он себе, сжимает коробку крепче, может быть, чересчур — под пальцем прорывается картон, и приходится ослабить хватку, чтоб ненароком не разорвать все к чертям. Квартира — его квартира — нависает над ним, как мираж, как насмешка. Питер кивает, переминается с ноги на ногу, вдыхает резко и глубоко, думает о двух версиях самого себя, которые бы обязательно подбодрили его, похлопали по плечу, будь они здесь, и кивает еще раз. «Это хорошо», — говорит он снова. Заносит ногу для шага и так и замирает, держа ее в воздухе — со стороны это, пожалуй, выглядит странно, но Питер все-таки это делает. Шагает вперед, через порог, в свою квартиру, и неожиданно отмечает, что в какой-то момент успел задержать дыхание. Коробка опускается на кровать, и тиски в груди разжимаются — не слишком, но достаточно. Этого должно быть достаточно. * * * Он часто думает о них. О тех, других Питерах. О других мирах, вселенных, о том, скольких еще он и одним глазком не видел, и каково там было бы побывать. Последнее он в основном из любопытства. А за первым он скучает. Скучает за ними и за тем, что рядом есть кто-то, кто… понимает. Понимает так, как никто другой бы никогда не сумел, так, как невозможно объяснить словами. В голове все смешалось в кучу, мысли слишком быстро скачут туда-сюда и сфокусироваться ни на чем невозможно — но с другими Питерами это было не важно, ведь они понимали, они были им, просто… немного старше, немного опытней в том, чтобы контролировать этот безумный кавардак и направлять его силу во что-то хорошее. Он думает о том, что ждало их дома, и все ли с ними в порядке, и есть ли хоть какой-то шанс увидеться с ними еще раз и при этом не подвергать весь мир смертельной опасности. Думает, а что бы они на это сказали — вернуться, чтобы повидаться с ним снова? Или наоборот, пустить его в свои миры. Повстречать других… «Тебе бы клуб организовать», — говорит он себе почему-то голосом Неда. Клуб Поддержки Питера Паркера — чтоб все Питеры Паркеры из всех вселенных смогли собраться и выговориться друг другу, потому что услуги психотерапевтов нынче не дешевые, и жизнь — полнейший ад, и, может быть, кроме друг друга у них больше никого не осталось. Или… кроме себя самого у него больше никого не осталось — и это включая всех остальных «себя», которые у него есть. Это слишком сложная мысль, и она сходит с рельс чуть скорее, чем Питеру хотелось бы, но в конечном счете помогает ему кое-что выяснить — то, что он всегда знал, но отказывался себе признаваться. Человек-Паук должен быть один. Другие ребята, Другие Питеры оба сказали, что не умеют работать в команде. И, конечно, понятия не имели, кто такие Мстители, и отчасти это наверняка значит, что им просто не нужно было работать в команде, но, Питер уверен, дело было не просто в этом. Питер-2 сказал ему, что у него есть своя ЭмДжей, и у них все сложилось далеко не сразу, но все-таки сложилось — и по-прежнему он работает один. Питер-3 сказал ему, что не смог спасти Гвен, и эти слова дались ему так тяжело, что сразу стало ясно — это из-за Человека-Паука, из-за того, что он втянул ее туда, где ей было совсем не место. И он уже видел это, уже принял, в определенной степени — Нед и ЭмДжей поступают в МИТ, и все благодаря тому, что его больше нет в их жизнях, что они понятия не имеют, кто такой Питер Паркер, что весь мир ни сном ни духом о его бренном существовании. Всего за несколько недель их жизни несравненно улучшились — просто из-за того, что некому больше их разрушать, нет Человека-Паука, который тянул бы их за собой на дно. Наверное, в конечном итоге он все-таки вернется к командной работе, если вдруг Мстителям понадобится его помощь, потому что как тут откажешься? Но до тех пор он один, сам с собой — и так и должно быть. К тому же, когда один, и подвести тебе некого. * * * Хотя у сложившейся ситуации мало плюсов, немного все-таки есть — к примеру, то, что Питер теперь наверняка знает, за кем нужно присматривать. Он идет в библиотеку, чтобы проверить каждое из имен — потому что большую часть его имущества в апартаментах Хэппи разнес Зеленый Гоблин, и уцелело только то, что они с Мэй оставили в старой квартире, надеясь когда-нибудь в нее вернуться. Так что о ноутбуке и речи нет; найти работу у него в списке дел на первом месте, а до тех пор накопленные сбережения из застенного шкафчика, которые он успел забрать — вот и все Питерово достоинство. Но надо признать, накопил он порядочно, учитывая, что и Хэппи (вопреки активным возражениям со стороны получателя) приложил руку к благому делу, как-то случайно узнав о том, что Питер откладывает себе на колледж. Этого едва ли хватит на пару недель, может, на месяц, если ужаться, но без работы все равно не обойтись — потому что хоть квартиру и удалось удержать, это исключительно благодаря надбавке в пять юридических лет из-за Скачка и вселенской удаче, а удача, как известно, дама переменчивая… Да, в списке на первом месте. Но до тех пор, пока он не купит себе нормальный ноутбук или хотя бы найдет время собрать его по частям из мусорных баков в полузаброшенных проулках, библиотека — его лучший друг. Питер вбивает в поиске имя Нормана Осборна, и в результатах выпадает несколько статей о человеке с Манхэттэна; уже несколько лет пытается раскрутить свой бизнес, который основал во время Скачка, но дело никак не сладится, потому что не повезло Осборну продвигать «Оскорп» там, где успели прочно укорениться «Старк Индастриз». Норман из вселенной Питера-1, должно быть, не копал достаточно глубоко, чтоб столкнуться с этой информацией, и, учитывая его состояние, это не так уж удивительно… О сыне этого Нормана Осборна в статьях ни слова, и что-то в груди у Питера необъяснимо ноет при этой мысли, но он решает разобраться со всем позже. За Норманом он, конечно, присмотрит, учитывая весь его криминальный потенциал, но пока волноваться тут не о чем. Следующим он вбивает Отто Октавиуса. По иронии судьбы выясняется, что они вместе с Осборном работают над продвижением «Оскорпа» и, что приятно, док не вызывает особых опасений. Да оба они на поверку оказываются умными и предприимчивыми джентльменами, чьи личные дела чисты, как слеза, и не запятнаны теми ужасами, что сделали из них злодеев в параллельных вселенных. Опять-таки, Питер за ними глаз да глаз, но, похоже, в этой вселенной Док Ок и Зеленый Гоблин свой концертный дебют не планируют, и Питер не имеет совершенно ничего против. С остальными выходит похожая ситуация — о Максе и Флинте ничего не слышно, так что Питер вовсе начинает сомневаться в их существовании в этой вселенной. Курт Коннорс же, напротив, существует, но он профессор в Эмпайер Стейт — университете, что открылся за время Скачка и по возвращении половины человечества только прибавил в популярности, — и его послужный список тоже не блещет криминалом. Несколько минут Питер неосознанно серфит страничку ЭСЮ — нет, он, конечно, слышал о нем, но так сильно сосредоточился на поступлении в МИТ, что даже не забивал ни разу в поиск, хотя стоило признать, выглядит универ довольно круто. НТИМ-программы у них с высокими рейтингами, и поскольку университет совсем еще новый, они стараются набрать побольше абитуриентов и принимают заявки аж до конца августа. Может быть, после своего восемнадцатого дня рождения, когда наконец придет свидетельство о законченном среднем, он подаст заявку на финансовую помощь и в ЭСЮ и там посмотрит, как пойдет дело. Было бы круто пойти в колледж, он всегда планировал, что пойдет. Конечно, жизненные планы круто поменялись за последнее время, но получить корочку все равно бы не помешало, а с ней и работу получше. Но будем говорить «оп», когда перепрыгнем. Сейчас есть дела поважней. Например, то, что доктор Стрендж наверняка продумал свое заклинание до мелочей, так что Питер вполне успешно может пользоваться своим номером соцбезопасности, свидетельством о рождении и выпиской об успеваемости из Мидтауна — то есть все его документы по-прежнему рабочие, и до определенной степени они свидетельствуют о том, что он все еще реальный человек, хотя из людей его никто и не помнит — даже Карен не помнит, и потому пользоваться костюмами, увы, не дает. И это… дерьмово, по меньшей мере. Мистер Старк оставил ему два костюма, и еще один он сделал себе сам тогда, в Лондоне, во время стычки с Беком, и все они значат для него так много, что не быть способным ими пользоваться — это как лишиться части самого себя, быть забытым Карен — как потерять еще одного друга. Но с другой стороны, это и не плохо, потому как остальные Питеры делали себе костюмы своими руками, вручную сшивали детали, кололи иголками пальцы и были крайне далеки от всех тех технологий, к которым у Питера имелся неограниченный доступ. Может, это своего рода обряд посвящения, начало его действительно самостоятельного пути. Может, ему стоит пойти по их стопам, сделать костюм собственноручно, на этот раз без помощи технологий Старка. Построить себя с нуля, по кирпичику. Начать с чистого листа, как Питер Паркер и как Человек-Паук. Одна проблема — в четырнадцать костюм он сделал неважнецкий, прямо сказать, так что придется раздобыть где-то швейную машинку, разобраться, как ею пользоваться, проапгрейдить дизайн, ну и… Сделать это, каким-то образом. Сделать лучше. Но, черт возьми, где взять машинку с его-то дырявым кошельком? * * * Выясняется, на мусорнике за магазином товаров для рукоделия. Она сломана, очевидно, но у Питера есть недурной опыт в починке того, что сломано, так что он берется за дело. Достает лоскуты и обрывки ткани, найденные в том же мусорнике, и методом проб начинает изучать швейное дело; получается из рук вон плохо, и к моменту, когда в шайтан-машину наконец установлены все иглы, на руках Питера живого места нет — он залепляет раны туалетной бумагой и пластырем, а через десять минут снимает его и выбрасывает, потому что мелкие ранки уже успели зажить. Словом, первые несколько раз проходят ужасно. Видео с Ютуба помогают, но не слишком, потому что лучше один раз сделать, чем сто раз увидеть, как это сделал кто-то другой — так что Питер закусывает удила и работает, работает, пока у него наконец не выходит сделать что-то менее ужасное, чем обычно, и он шлет свои резюме на сайты, с которых никогда не перезванивают работодатели, и справляется с машинкой еще чуть лучше, и наконец он… Все еще не мастер, пожалуй, но выходит очень даже ничего. Уж достаточно для того, чтоб перейти к работе собственно над костюмом от всякого рода бесполезной мелочи, так что Питер начинает набрасывать на бумаге идеи, параллельно продолжая рассылать свои резюме куда-то в рельсу, и ему кажется, что дело идет ужасно медленно — хотя на самом деле это просто мир не поспевает за его гиперактивным мозгом, и на деле проходит всего-то недели полторы к тому моменту, как он решается затянуть пояски потуже и заказывает чуть не на последние деньги нужную ткань. У него ведь уже было несколько костюмов, так что ему все это не в первой, не так и страшно. Честно сказать, основную сложность вызывает эмблема с пауком. У него уже была одна — Старковская, с ней он еще с пятнадцати лет, но… Но ему кажется, что «построить себя заново» значит «безжалостно избавиться от всего, что не твое изначально». Синий с красным он выбрал себе сам, и похоже, что другие вселенные в этом аспекте повторяются, так что здесь все в порядке, но вот форму символа ему навязали со стороны, и с этим Питер решает плотно разобраться. Кроме того, эмблема мистера Старка — еще и дрон, а в теперешних обстоятельствах это все-таки роскошь непозволительная. Он снова думает о Других Питерах, о формах символов, которые они выбрали для своих эмблем, и, возможно, это того стоит. Стоит отведенной им чести, в память о том, что они для него сделали — и очень возможно, что Питер близок к окончательному выбору, потому что другие версии его выбрали именно этих пауков. Сначала это просто идея, потом она превращается в набросок — и Питер не может прекратить таращиться. Оно, думает он. Это оно. Это именно то, что нужно. * * * На то, чтобы сшить из огрызков ткани из того самого мусорника черновую версию нового костюма, уходит еще неделя. Питер убеждается, что в самом деле способен сделать все как надо, дожидается, когда доставят ткань, делает все по новой, и это… Это великолепно. Это идеально, действительно идеально. Каждый раз, как Питер смотрит на него, в груди рождается это чувство, оно растет, ширится, накрывает его и кружит голову, натягивает на лицо улыбку до самых ушей, и в ней и грусть, и радость, и разруха полнейшая, и все это смешивается в безумный коктейль где-то в его груди и мешает свободно вдохнуть, когда он впервые примеряет его. Костюм облегает его как вторая кожа, но совершенно не так, как все предыдущие. Когда он натягивает на лицо маску и смотрит в паршивое зеркало в своей паршивой квартире, перед глазами все плывет от слез, и он сдергивает маску, заставляет себя дышать через нее, — рваный вдох, трясущийся выдох, — пока легкие наконец не перестают болеть и грудь больше не содрогается от каждого вздоха. Тогда Питер снова надевает маску и смотрится в зеркало, и он… чувствует, будто в каком-то смысле вся жизнь вела его именно к этому. Он долго смотрит на паука на своей груди и думает о Питере-2, потом разворачивается к зеркалу спиной и через плечо глядит на другого, вспоминает Питера-3; невозможно объяснить, что он чувствует в эту минуту, потому как переварить эту информацию тяжело. Ее тяжело даже целиком воспринять. Потому что Человек-Паук должен быть один, да, но это все словно говорит, что… быть может, не должен. Их нет рядом — они где-то в далеких-далеких мирах, — но все же у Питера есть те, кто понимает, и он отдает им дань уважения тем, что использует элементы их костюмов в своем собственном. Возможно, об этом никто никогда не узнает, но Питер будет знать всегда — и это будет не только помогать ему держаться на ногах, когда придется особенно туго, но и напомнит о том, что они сделали для него, что сказали ему. О Питере-3, с блестящими от слез глазами и неподъемным грузом на плечах, о стыде в его словах о том, что он перестал сдерживать удар, ослепленный горем. О Питере-2, который никогда не осудит и не станет критиковать, даже загораживая собой Зеленого Гоблина. Когда Питер почувствует себя потерянным, или разъяренным, или будет на пределе… Он всегда сможет вспомнить о них, ощутить их под пальцами, там, где они вплетены в ткань его костюма, он всегда сможет сказать себе: будь сильным, Питер. Ради своих братьев. * * * Питер помалу присматривает не только за злодеями из соседних вселенных, но и за Дейли Бьюгл — нет, он ничуть не волнуется, что история может повториться и что-то ужасное снова просочится в прессу; просто, когда остаточная злость окончательно сходит на нет, он неожиданно обнаруживает в себе интерес наблюдателя, которому до жути любопытно, как же далеко способен зайти Дж. Джона Джеймсон в попытках очернить своего ненавистного Человека-Паука. Питер перечитывает статьи в газетах, заходит на официальный сайт — и, оказывается, не так много времени ему надо, чтобы начать ухохатываться со всей этой нелепицы. Довольно извращенное развлечение. Именно в один из таких раз, решив устроить себе перерыв от бесконечного поиска работы (и по-прежнему ни в чем не заинтересованных работодателей), Питер вдруг замечает рекламку на задней странице газеты. Дейли Бьюгл ищет фотографов. Точнее, личных фотографов Человека-Паука. На первый взгляд, идея хуже некуда, но ценник за фото такой соблазнительный, что… Да, черт возьми, Питер задумывается, но кто может его обвинить? * * * Дело в том, что ведь и у Питера был свой дядя Бен. Точно как у Питера-2. И Питера-3. А еще дело в том, что его дядя Бен погиб незадолго после родителей, когда Питеру было всего-то шесть с половиной. Он проходил мимо магазина, в который по случайному совпадению как раз ворвались грабители. Попросту оказался не в то время не в том месте, и где-то около легких застряла роковая пуля; он с трудом доехал до больницы — едва хватило, чтобы Мэй успела увидеть его в последний раз, чтобы Питер смог подержать его за руку и с широкими глазами послушать, как Мэй отчитывает мужа за то, что вмешался в чужое дело, что не прошел мимо, что так беспечно подставился. Он помнит, как Бен тогда улыбнулся и пожал плечами: «Останься я в стороне, это была бы моя вина тоже». Вот так просто, так уверенно — это была философия, в которую он всей душой верил. — Паркер, ты такой дурак, — фыркнула тогда Мэй. — Вечно тебе аукается твоя самоотверженность. А потом дядя Бен замер, и что было дальше, Питер помнит очень смутно — помнит только больничный коридор и медсестру с приятным лицом. Он сидел с пачкой сока в руках и болтал ногами, потому что еще не мог достать ими до пола, а медсестра улыбалась ему грустной, но теплой улыбкой и говорила, что все будет хорошо. Даже так дядя Бен смог сыграть весомую роль в становлении племянника Человеком-Пауком, хоть от других дядей Бенов в этом смысле он отличился. Питер не помнит, чтобы слишком задумывался о его последних словах, но лет в девять-десять они вдруг возникли в его памяти и как-то незаметно стали девизом всей его жизни. Делать добро, бороться со злом — большим и малым, — потому что оставаться в стороне значит принимать вину и на себя тоже. Так он и сказал мистеру Старку в их первую встречу, будучи еще совсем мальчишкой, которому и пятнадцати не стукнуло. «Когда ты владеешь такой силой», — сказал он тогда, не дословно повторяя Бена, но говоря от себя, от Человека-Паука, который уже успел повидать в жизни немало всякого, — «и не используешь ее, ты всегда будешь виновен в том, что не предотвратил». Другие Питеры говорили ему не об этом — собственный дядя Бен не сказал, что с большой силой приходит большая ответственность. Мэй сказала. В отличие от этого Бена, другие, похоже, успели прожить достаточно, чтоб передать эту мудрость самим. С другой стороны, Другие Питеры и про Мстителей не слыхали, и про мистера Старка, само собой; так что, может, никакого великого заговора нет и вселенные просто должны в чем-то отличаться, и всего делов. Но суть остается в том, что у Питера был дядя Бен, и не смотря на свою раннюю смерть, он все же успел вложить свою лепту в то, какой из Питера вырастет человек. Его последние слова и безграничная любовь Мэй, ее забота и внимание, ее прямолинейность и честность, как она никогда не стеснялась указать Питеру на его ошибки и направить на путь истинный — вот что сделало из него Питера Паркера еще задолго до рождения Человека-Паука. И потому последние дядины слова… они приобретают смысл. Важный смысл. Не то чтоб Питер совсем не ценил этого раньше, но, забирая часть своих пожитков из старой квартиры, он захватил и коробку Беновых вещей. На самом верху стопки покоилась старая камера. Идея дурацкая, но, может, это как раз то, что нужно? А если дело и не выгорит, то, по крайней мере, будет ему на время неплохая подработка. * * * Итак, чтобы добыть хорошие фотки Человека-Паука — хорошие фотки, а не те, которые получались у Питера первые несколько раз, — как выяснилось опытным путем, нужно научиться обращаться с камерой. Вообще-то, не то чтобы Питер раньше никогда не делал фотографий или не держал фотоаппарата в руках. Ему всегда нравилось это дело, было приятно запечатлевать теплые моменты; хорошо все-таки, что заклинание не стерло старые фото и видео с его телефона, так что всегда можно вернуться к дорогим сердцу воспоминаниям. Но любить дело — не значит быть в нем хорошим, так что Питеру приходится знатно попотеть. Он много практикуется, бродя по городу с Беновой камерой в руках: пробует разные локации и интересные ракурсы, исследует влияние освещения и все в таком духе. Камера, конечно, далеко не новая, но прогресс виден налицо — и через время Питер решается прихватить аппарат с собой уже как Человек-Паук, дабы испытать в полевых условиях. Теперь вся его жизнь — сплошная череда проб и ошибок, он тыкается слепым котенком то туда, то сюда без малейшего понятия о том, что ждет его в неизвестности; но с этим вообще-то всё в порядке, у Питера же мозг ученого, а для ученого метод проб и ошибок что для рыбы вода. Но вот наконец он постигает дзен в фотографии и, захватив несколько лучших снимков на флешке и распечатав для пущей убедительности, оказывается на пороге Дейли Бьюгл. И, джентльмены, это однозначный успех — мало, что он уходит не с пустыми карманами, так еще и сам Дж. Джона Джеймсон обещает ему, что, если качество фотографий останется на уровне, регулярный спрос на них будет обеспечен. Естественно, через пару дней Питер лицезреет один из своих снимков во главе разгромной статьи о Человеке-Пауке и его злодеяниях, но в этом есть своя великолепная ирония, разве нет? Вот бы увидеть лицо Дж. Джона Джеймсона, узнай он когда-то, что Человек-Паук принес ему этот снимок собственной персоной. * * * Этот год он заканчивает наедине с самим собой, точно так же встречает новый — сидя на краю Бруклинского моста и болтая над пропастью ногами, пока в черном небе под бой часов расцветают букеты праздничных фейерверков. Где-то там, далеко, Нед и ЭмДжей планируют свой финальный год в Мидтауне и мечтают о МИТе, жалуются друг другу, что Флеш отправится туда с ними, но это они не в серьез. Хэппи, наверное, уже переехал в новые апартаменты, а может и нет, может, отправился в Старковский коттедж и встречает там новый год с Морган и Пеппер. Может, и мистер Роудс там с ними, и к вечеру все трое, отправив маленькую Морган спать, разольют по бокалам шампанское и тихо вспомнят мистера Старка, думая, как было бы здорово, будь он рядом в этот Новый Год. Где-то там, еще дальше, в соседних мирах Другие Питеры празднуют со своими родными, а, может, и совсем одни, или даже совсем не празднуют. Вдруг они на патруле и даже не заметили, что праздник уже наступил. Ему нравится думать, что Питер-2 сейчас со своей ЭмДжей, а Питер-3 — с тетушкой Мэй. Это доставляет ему какое-то сладко-горькое удовольствие — знать, что другие версии его самого не в полном одиночестве. Еще немного Питер наблюдает за фейерверками, потом где-то вдалеке взвывает полицейская сирена — и мост остается скучающе пустовать. * * * Спустя два месяца после переезда у Питера наконец складывается привычная рутина. Фотографировать Человека-Паука для Дейли Бьюгл — работка непыльная, свободного времени валом, так что он патрулирует улицы Нью-Йорка денно и нощно, покуда хватает сил, защищает простых жителей — словом, делает то, что всегда и должен был, но никогда толком не делал. Дважды в день он берет с собой камеру Бена, чтобы щелкнуть пару кадров за время патрулирования, один днем и один на закате. Словить хороший момент в движении — задачка не из легких, но иногда ему везет заснять парочку, хотя в основном кадры выходят постановочные. Но это и ничего, платят-то за все одинаково. Вырученных денег едва хватает на аренду квартиры, а того, что есть в Питеровом холодильнике — для его повышенного метаболизма, но Питер в общем-то и к этому уже привык. Никаких элитных этикеток, только бюджетные продукты — их хотя бы хватает, чтоб набить желудок и держаться бодряком, а что еще нужно. Питер планирует сдавать итоговый тест, и самым сложным в этом оказывается найти свободное время. На протяжении следующих нескольких месяцев ему предстоит просидеть на тестированиях в общей сложности семь с половиной часов, разбитых на несколько сессий. Он усердно готовится, хотя быстро выясняет, что на деле не очень-то и нуждается в подготовке. Основное его внимание занимает Человек-Паук, и Питер совершенно не против. До тех пор, пока у него на руках не будет результатов теста и приглашения в колледж, пока не появится работа с более стабильным графиком, пока жизнь не извернется калачом и — в очередной раз — не заставит его подстраиваться под обстоятельства — до тех самых пор он будет исключительно Человеком-Пауком, и именно этого он и хочет. Именно это ему и нужно, правда, тем более после всего, что случилось за последние годы. Конечно, есть и минусы — например, то, что быть Человеком-Пауком — значит получать травмы, и в свете недавних событий эти слова приобретают совсем другой смысл. Теперь у него нет ни Карен, ни встроенных в костюм средств первой помощи, ни даже Хеппи, который подсобил бы в трудную минуту. Между укусом того паука и встречей с мистером Старком у Питера было целых шесть месяцев, когда он был предоставлен исключительно самому себе. И, кроме того, он был совсем… неизвестным, на то время. Еще не великий народный мститель, гроза преступного мира, чьей крови жаждут многие, а просто парень, который мечтает однажды таким стать. Просто парень в пижамном костюме из сэконд-хэнда, который и дорогу укажет, и от водителей-шумахеров убережет, и с уличными грабителями разберется, если подвернется случай. Понятно, что с таким резюме травмы если и были, то не слишком страшные и по его собственной вине — то ли к паутине еще толком не приловчился, то ли отвлекался на шум через несколько кварталов и не замечал того, что под носом. Мелочи, о которых к утру забываешь. Теперь все совсем по-другому. — Эй, ребятки! Простите, что опоздал — приглашение, видать, в спам попало! Он беспечно влезает в разговор, чрезвычайно похожий на продажу то ли наркотиков, то ли оружия, то ли всего разом, пока до конца не понятно. Люди, сгрудившиеся позади грузовика, кидаются врассыпную, грязно ругаясь и доставая оружие, один из них бросает: «Вот дерьмо!» Со вздохом Питер поворачивается к нему, выстрелом паутины выбивает из руки пистолет и прилепляет за запястье к стене. — Чувак, — говорит он, — ну разве с такого начинают знакомство? А где же мое «привет, как сам»? — Привет, как сам, — язвительно выплевывает другой парень, и раздается выстрел. «Чуйка» Питера опережает пулю всего на долю секунды, но этого вполне хватает, чтоб подскочить в воздух и, пронесшись у стреляющего над головой, подсечь его сзади и сбить с ног. Но курок уже спущен, и все вокруг приходят в движение как по команде — ощетиниваются трясущимися пушками в его сторону, достают ножи и начинают помалу приближаться, сжимая его в кольцо, как акулы. Их здесь по меньшей мере десять, не считая самого смелого — того, которого Питер надежно пригвоздил паутиной к асфальту. В следующее мгновение все рецепторы взвывают, как один, и Питер начинает двигаться быстрее, чем осознает себя в пространстве — уворачивается от свистящих пуль и мелькающих лезвий, немыслимым образом уходя с линии поражения и всецело полагаясь на собственное сверхчутье. И это работает почти на все сто — почти, ведь вокруг так много всего, немудрено и упустить что-то, да? В моменте можно и не заметить, по жилам течет адреналин, глушит боль, парни валятся один за другим, пока он не остается единственным, кто до сих пор стоит на ногах. Остальные прилеплены кто к стене, кто к асфальту, некоторые связаны паутиной на манер веревки по двое-трое и давно отбыли в нокаут. Питер задерживается на секунду посреди опустевшего переулка, оглядывая побоище, и уже собирается отчалить восвояси, маякнув копам о случившемся, когда его накрывает, и он чувствует это. Это — огромная рваная рана, располосовавшая его от левого бедра и до самого центра грудной клетки. Боль накатывает волнами, и Питер делает нетвердый шаг назад, пока голову кружит в пульсирующей агонии, пытается понять, насколько же глубоко его полоснуло, и не понимает — но по тому, как быстро он теряет кровь и как же, господи, больно, догадывается, что все это вряд ли цветочки. — Отлично поболтали, ребят, — каркает он, спотыкаясь, и бредет к выходу из переулка, попутно думая об аптечке в своей крошечной ванной, пускает паутину и душит в себе вопль боли, когда инерция движения растягивает рану на боку так, что не описать словами. Никто из преступников ему тогда не ответил, но теперь Питер сомневается, потому ли это, что они действительно молчали, или просто звон в ушах заглушил их голоса. Как бы там ни было, это его больше не волнует, потому что неподалеку уже слышны полицейские сирены — а раз они в курсе, свой гражданский долг Питер выполнил и волен теперь отправляться домой — медленно, болезненно, с раной, из которой кровь льет как из ведра. Добравшись до открытого окна, он с шипением переваливается через подоконник, одной рукой сжимая рану и другой задергивая впопыхах шторы, чтобы стянуть наконец маску с лица и выдохнуть. Его задевало и раньше. Черт, да он абсолютно уверен, что это вообще ни в какое сравнение не идет с тем, что ему пришлось испытать во время щелчка Таноса, когда регенерация изо всех сил пыталась удержать вместе кучку пепла, в которую медленно, но верно превращалось его бренное тело — о, это однозначно в топе-пять Худших Мгновений в Жизни Питера Паркера. Но это никак не отменяет того, что ситуация совсем дерьмовая, особенно учитывая… ну, все остальное. После пляжного побоища со Стервятником он вернулся в их с Мэй старую квартиру — ту, что у них была до пятилетнего исчезновения, — и неплохо подлатал себя. Правда, разница заключалась в том, что хоть его тогда приложило неплохо (все-таки, быть надетым на железные когти, как на шампур, еще и обвалянным в песочке — спа-процедуры так себе), он был не один. Не в буквальном смысле, конечно; Мэй была на смене, пока он сам должен был веселиться на встрече выпускников, но он бы мог в любой момент позвонить. Нед бы поднял трубку с первых гудков и прилетел быстрее, чем Питер успеет заикнуться о помощи, с аптечкой в руках и открытой в браузере статьей с пошаговой инструкцией. Можно было бы позвонить Мэй, и она бы обязательно отпросилась раньше с работы и не стала бы с порога задавать лишних вопросов. Черт, да даже Хэппи можно было бы позвонить — хотя тогда бы мистер Старк наверняка запер его в компаунде под надзором, пока не поправится. Вариантов было много. Он никого не позвал, потому что был уверен, что справится и сам — раны были далеко не такие страшные, какими казались, и к приходу Мэй большей их части уже не было видно под домашней толстовкой. Сейчас вариантов нет совсем. Питеру ничего не остается, кроме как доковылять до ванной, кривясь от боли и пачкая дверь собственной кровью, потому что если не опереться о нее сейчас, то можно свалиться с ног еще в коридоре. Вариантов совершенно никаких, кроме как прикусить язык покрепче, чтоб не кричать вслух, с трудом вытаскивая из-под раковины свою неважнецкую аптечку и в обнимку с ней кулем валясь прямо в ванную. Трясущимися пальцами откинуть крышку и перебрать до позорного скудный ассортимент внутри. — Вот дерьмо, — шипит Питер, бросая взгляд на рану и чувствуя, как страх сворачивается тугим узлом внизу живота. Ему придется очистить ее и зашить, а она достаточно большая и притом неудачно расположенная, чтобы эта процедура превратилась в абсолютный ад на земле. Плюс ко всему, перевязать ее будет нечем; придется пожертвовать одной из футболок, а в будущем раскошелиться на настоящий бандаж, потому что этот раз явно не последний — а на еду и так едва хватает. Еще и обезболивающих нет — мистер Старк снабжал его отличными обезболивающими, а после его смерти это продолжал делать Хеппи. А значит, никакого облегчения не жди, придется испытать всю палитру эмоций. Опять-таки, не самое худшее, что с ним случалось, а все-таки это отстой. Вселенский отстой. — Ладно, — трясущимися губами выдыхает Питер, пока пытается разобраться в мыслях и мало-мальски подготовить себя к грядущей боли. Бок огнем горит, и с каждым ударом его колотящегося сердца жжение только усиливается. — Окей. Я справлюсь. Все пучком, — и это совсем не помогает, но в то же время помогает, в каком-то роде. — Это же просто швы. Со швами-то я знаком. И не важно, что себе самому он их никогда не накладывал. Не важно, что обезболивающих нет. Успокоить дыхание оказывается гораздо сложнее, чем когда-либо. — Все будет хорошо, — говорит себе Питер. Ему приходится засунуть в рот шторку для душа, когда сдерживать болезненные крики больше нет сил. Сплошная антисанитария, но ничего, сойдет. * * * Он приходит в себя только на следующий день, по-прежнему сидя в ванной со спущенным до пояса костюмом. Кровь теперь не пугающего алого цвета, а ржаво-бурая, ее след пятнами тянется от окна, задерживается отпечатками ладоней на двери в ванную и расцветает разводами на стенке душа и под его обмякшим телом. Раньше для исцеления ему хватало нескольких часов, к утру был как новенький. Размышляя об этом сейчас, Питер считает, что все дело в сытной еде — тогда он мог наедаться от пуза и ни о чем не думать, а сейчас, если повезет, поест дважды в день, потому что большего просто позволить не получается. С такой скудной диетой следовало бы ждать последствий, и, собственно, именно с ними Питер и сталкивается, когда оказывается снова в сознании. По крайней мере, швы уже можно доставать, так что он дает себе пару минут на то, чтобы собраться с мыслями, выбирается из ванной и отправляется на поиски чего-нибудь острого. Дальней частью сознания он думает, насколько существенные эти изменения на самом деле — думает, что, может быть, скоро шрамы и вовсе перестанут сходить. От этой мысли ему почему-то становится дурно. Кость домино падает. Жизнь движется дальше. Питер движется вместе с ней.