хотел бы я вернуться домой

Смог ли ты оправиться от удара?

Болело ль так, что казалось, вот он — конец?

Сердце потерял, а где — не знаешь?

И никому нет дела до тебя. Лишь пустоте.

На свой восемнадцатый день рождения Питер покупает себе кекс, втыкает в глазурь свечку и не загадывает желание, пока не задует ее. Воск плавится и стекает вниз, почти смешивается с дешевой, сладкой до зубовного скрежета помадкой, но Питер успевает достать огарок и не глядя выбрасывает в урну. Ноутбук, который он собрал из всякой рухляди, шумит как трактор, но зато работает. Питер кусает свой кекс и отправляет онлайн-заявку. На руке кое-как затянута марля. При каждом движении она грозится размотаться окончательно. Питер кусает кекс еще раз и вздыхает. * * * Уилсон Фиск — заноза в заднице, темная лошадка в повозке нью-йоркского криминалитета вот уже лет с десять, и шепотки о нем в тихих закоулках, где под покровом ночи совершаются всякие грязные дела, Питер слышал еще со своего самого первого патруля; и хоть после его смерти дышится однозначно легче, смерть эта имела свои последствия. Для членов преступного сообщества пришла пора делить медведя. Постоянные стычки между группировками становятся обычным делом — отчаянные попытки присвоить себе остатки Фисковской власти. Питер не в курсе всей истории — в конце концов, кроме него немало и других поборников справедливости, и Фиска официально закрепил за собой Сорвиголова еще задолго до того, как Питер разузнал о его темных делишках. Сам-то он никогда не избегал драк с участием Фиска или его людей, но и не искал их, раз уж другой надежный парень взял это дело на себя. Но он все-таки знает, что в декабре Фиска нашли в переулке с простреленной головой. Прямо у Питерового дома — правда, он сам тогда патрулировал в Харлеме. Похоже, что и Соколиного Глаза там заметили — по крайней мере, что-то такое Питер услышал краем уха. По слухам, ситуация вообще была довольно запутанная, так что своим присутствием он бы запутал ее только сильнее. Кроме того, дело-то сделано, так что ему остается разгребать последствия. То есть, он помогает разгребать последствия гибели Кингпина. То есть, он не снимал маску вот уже тринадцать часов, его тело находится в одном шаге от обморока, и он по-прежнему не уверен, когда сможет отправиться домой, хотя единственное, чего ему сейчас действительно хочется — упасть лицом в подушку и немного поспать. — Сосите, чуваки, — бурчит он себе под нос и поудобнее хватается за стену, продолжая просиживать в тихом угле офисного здания/склада/потенциального укрытия. Это местечко он заранее и тщательно осмотрел, по надежному совету нескольких парней — оные по доброй или не очень воле поделились этой ценной информацией после того, как он накрыл их приступные шашни в третьем часу утра. Именно здесь должна была, по их словам, состояться основная сделка. Вообще-то Питер изначально думал, что все будет по мелочи, но чем больше раскапывал это дело, тем сильней убеждался в обратном — и вот уже тринадцать часов развлекает себя этой загадкой. Или, по крайней мере, пытается, потому что паззл никак не хочет складываться до конца. Кто-то из ошивающихся внизу парней успел обмолвиться о сделках на ближайшей неделе — сейчас это было не столь важно, но Питер все равно педантично отложил даты и локации где-то в дальней части мозга, чтобы вернуться к ним позже. Больше ничего полезного или хотя бы как-то касающегося дела слышно не было, и все равно стоило Питеру сунуться в сторону выхода, как чуйка начинала протестовать. Что ж, похоже, сидеть ему здесь до посинения. А зачем, почему… Питер подавляет острое желание печально вздохнуть; он во всем запутался и устал жутко, но не раскрывать же себя таким глупым образом. В сотый раз он напрягает слух до предела и вслушивается в пыльную тишину внутри ангара. Какое-то мгновение ничего интересного, как вот… — Ладненько, — говорит чей-то низкий голос, вибрируя искажениями в Питеровых барабанных перепонках. На фоне слышится смутный гул остальных голосов, похоже, из того же помещения. — Отправляемся на гастроли, господа? — Мы тебя ждали, Рич, — кто-то кичливо отвечает. Какое-то время первый говорящий молчит, но потом его голос слышится снова: — Так что, тут ни в одну светлую голову не пришла мысль обсудить дело, пока меня не было? — и вроде как ничего страшного в этих словах нет, а у Питера желудок скручивается в трубочку от дурного предчувствия. Повисает пауза, следом голос возвращается: — Я так и понял. Выходит, я единственный, кто относится к этому серьезно? — и в ответ поднимается возмущенный гул, все разом (Питер насчитал в комнате пять или шесть сердцебиений) начинают со слюной у рта доказывать, как тот неправ. Что-то в этом всем не так. Питер не может понять, что. — Естественно — естественно, — мы все относимся к этому серьезно, — чей-то голос звучит громче всеобщего лепета. — Но ты собрал нас здесь, так что мы без тебя не начинали. Не знаю, какие у вас здесь порядки, но мои парни считают, что это неуважение. — Мои порядки сейчас не имеют значения, — холодно отрезает первый говорящий. — В этом весь смысл. Мой отец был большой человек, и я могу сказать о нем столько же хорошего, сколько дурного — но одно знаю точно: он был верен принципам. Никогда не вступал в переговоры, пока в угол не зажмут. Боялся потерять власть. С его уходом все изменится, и ничто не сможет этому помешать. Я сам тщательно прослежу, чтоб изменения устроили каждого, и никто никому не давил старые мозоли. Именно за этим мы и здесь. Отец? Питер удрученно хмурится, жмется в угол сильней и лихорадочно пытается связать эту информацию с чем-то, что он слышал ранее — но ничего конкретного не находит. Все слишком расплывчатое, чтоб делать какие-то выводы; вроде полезно, а никуда не лепится. Краем уха Питер продолжает прислушиваться к разговору. Ну же, хоть зацепку дайте. Увы, звезды сегодня, похоже, не сошлись (впрочем, как всегда) — Питер успевает разобрать только что-то вроде: «Твой отец бы гордился тобой, Ричард. Как насчет…» И тут снизу доносится: — Дерьмо! Человек-Паук здесь! Это проясняет сразу несколько вещей. Первое: Питер так сосредоточился на подслушивании, что ненароком забыл про все остальное, и теперь чуйка запоздало разгоняла сигнальные мурашки по плечам. Второе: кто-то его таки заметил — если быть точным, парень в спортивках и с крайне обеспокоенным выражением лица. Третье: парень успел предупредить своих, и в его углу начинала собираться толпа. Кроме того, толпа вооруженных — супер, круто. Великолепно, честное слово. Не гемморой ни разу. — Да черт возьми, — шипит Питер, хотя ему хочется замолвить словечко покрепче. Ну надо было так спалиться! Знал же, что в такой ситуации расслабляться нельзя — но что уж там, теперь казниться некогда, в нос смотрит с дюжину пистолетов, и с каждой секундой на вечеринку прибывают новые. Питер наконец выпускает свой печальный вздох, отлепляет от стены руки, встряхивает их и с боевым кличем кидается прямо в толпу. * * * На правой ноге у Питера незажившее пулевое, и из-за него не хромать сложнее, чем хотелось бы. Он простаивает очередь в толстовке, однажды стащенной у мистера Старка в далекие пятнадцать, из-под его капюшона беспорядочно торчат волосы, руки глубоко в карманах. Говоря начистоту, его бюджет уж слишком скромен для пятидолларовой чашки кофе из кафе на углу Манхеттена, но неделька выдалась такая, что накачаться кофеином всерьез кажется Питеру единственным способом выжить — и потому он игнорирует часть себя, советующую кошелек подальше и ноги в руки, делает шаг вперед, стараясь не морщиться от боли в ноге, и собирается сделать заказ. По ту сторону прилавка его приветствуют светлые кудри и голубые глаза, глядящие с любопытством; на фартуке — бейджик с именем «Харли». На щеке у Харли след из муки, и что-то в нем Питера ужасно занимает, но он никак не может понять, что. Харли, если верить бейджику, одаряет его усталой дежурной улыбкой и говорит: — Здравствуйте! Что могу предложить вам сегодня? Полноценный сон, думает Питер. — Э-э… Думаю, просто кофе. Эм. Большой. Самый большой. Пожалуйста. — День тяжелый? — спрашивает Харли, скользя глазами по монитору и вбивая Питеров заказ. По какой-то причине, которую сам Питер пока не успел поймать за хвост, ему хочется рассматривать этого парня очень внимательно, дотошно, сантиметр за сантиметром. Пока не увидит всё-всё. Что «всё-всё»? Питер понятия не имеет. Он, вообще-то, много о чем понятия не имеет. — А, ага. Вроде. Он отводит взгляд, потому что не знает, зачем вообще все это время пялился, и нервозно смеется, елозит рукой по лицу. — Ага, — говорит он снова. — Это, ну… В некотором роде, да. День тяжелый. Ага, очередной в этой бесконечной веренице тяжелых дней, которая тянется за Питером ровно столько, сколько он вообще себя помнит. Хотя, если уж совсем честно, не каждый тяжелый день может похвастаться потасовкой на складе с полудюжиной вооруженных преступников, каждый из которых, похоже, считал долгом чести прострелить Человеку-Пауку хоть что-нибудь. И это при его-то славе защитника-миротворца. Он даже копов вызвать не успел. Его рожденная хламом да изолентой техника, вообще-то, была на такие подвиги, как автоматический вызов полиции, пока не готова. Телефон все еще нуждался в починке, костюму мелкий ремонт бы тоже не помешал… Как итог: ребята со склада по-прежнему на свободе, вероятно, перепрятались на новое место, раз уж старое Паук раскусил; то, что он успел узнать — жалкие крохи, и они заводят Питера в никуда. Вообще, такое случается частенько. Но не слишком. Тут как посмотреть. — С кем не бывает, — говорит Харли, и с очередным взглядом его улыбка приобретает понимающий оттенок. — Правда, выглядишь уставшим. У меня навязчивое чувство, что я тут дурной привычке потакаю. — Которой из? — резковато спрашивает Питер. Трясет головой, вздыхает. — М… Сколько с меня? Харли снова наклоняет голову к плечу, самую малость, прищуривается задумчиво. Питеру было бы страшно интересно узнать, что творится у него в голове, если б ему было чуточку проще стоять вертикально. — Четыре тридцать восемь. Имя для заказа? — Питер. — Пока рука тянется в карман за помятой пятидолларовой купюрой, Питер высчитывает в уме остаток с последней партии фото для «Бьюгл» и мысленно проклинает мир. — Держи. Больше фото. Заснять, продать. За квартиру платить через… две недели. В кармане у него дыра, но это ничего, Мэй научила его экономить — каждый раз, как Питер вспоминает о ней хотя бы вскользь, ему кажется, что он берет вилку и с размаху втыкает себе в живот, а потом беспощадно прокручивает. Что ж, хотя бы с деньгами обращаться он теперь умеет. В какой-то степени. На кухне в шкафу осталось две пачки сырных макарон, но ни молока, ни масла — вообще ничего, так что надо бы едой затариться. Выследить оставшихся парней — после смерти Фиска они изо всех щелей полезли, — разобраться, что с ними делать, и желательно не попасться при этом, как в прошлый раз. Фото. Продукты. Размытая ситуация с криминалитетом. Не попасться. Да. Неплохой план, как для начала. — Спасибо, — бормочет он, принимая у Харли сдачу только для того, чтоб она перекочевала в баночку для чаевых. Добавить ему нечего, в кошельке пусто, и он, по-хорошему, не в том положении, чтобы сорить мелочью направо и налево — но не оставить чаевых он просто не может. Это преступление в чистом виде, а он должен бороться со злом, а не примыкать к нему — тем более, таким тривиальным способом. Фото. Продукты. Нет, план нужно переписать, потому что так он бессмысленный. Снять фото, потом продать их, потом на вырученные деньги купить еды. Поспать бы еще было неплохо, чем больше, тем лучше, пока очередная сирена или уведомление приложения-сканера на телефоне не поднимет его на ноги. Снова. Вот дерьмо, телефон. Ему нужно починить телефон. Притом срочно, чтоб он мог вызывать копов прямо с патруля. «Ладно», — думает Питер. Внесем правки. Все пучком. Первое: снять фото. Второе: продать фото. Третье: раздобыть еды. Починить телефон. Поспать. Господи-Боже, поспать, умоляю, поспать. Потом собраться с силами и разрулить, наконец, это дерьмо. Мгновением позже Харли протягивает ему напиток и целую секунду ничего не говорит, наблюдает с легким любопытством — это выражение ему идет, и Питеру очень хочется зацепиться за эту мысль, но ему правда, честно, абсолютно и полностью все равно. — Отдохни как-нибудь, — в конце концов говорит ему Харли. — Надеюсь, завтра будет лучше, а? Когда Питер вышагивает по тротуару, половины его кофе уже нет. * * * «Оскорп» появляется в новостях, но не похоже, чтоб дело было какое-то шумное. Создали батарею нового типа — такую, чтоб была не самая вредная для окружающей среды, — и запускают продажи по цене на доллар меньше экологичных на все сто процентов аналогов производства «Старк Индастриз». Но Питер все равно наводит справки о Нормане и Отто, хочет убедиться, что с последней его проверки пару недель назад они не успели натворить дел. Все вполне спокойно, так что он пытается расслабиться. «Пытается» здесь ключевое слово, потому что получается из рук вон плохо. Питер рассеянно размышляет, выйдет ли у него когда-либо избавиться от этой ноши на плечах. Вряд ли, конечно. Слишком много причин для волнения. Слишком длинный список дел. К примеру, перебрать свои свеженькие сокровища со свалок и смастерить новые примочки для костюма. Кстати, да, о них. — Точняк, — бормочет Питер и со вздохом закрывая свой самодельный ноутбук. Ну что, за работу. * * * На пятнадцатый день своего восемнадцатилетия Питер получает имейл на почту. А еще ножевое ранение в ногу, что, кстати, больно и неприятно. Он как раз занимается накладыванием швов и шипит что-то себе под нос — опыт научил его ругаться шепотом, как бы орать ни хотелось — когда уведомление на экране сообщает, что Приемная Комиссия ЭСЮ ответила на его заявку. Он читает письмо с иголкой в зубах и с перепачканными кровью пальцами; рядом предусмотрительно стоит ведро с чистящими средствами, дабы уничтожить следы ночных приключений. Пару лет назад ему казалось, что в такой момент друзья обязательно будут рядом, или Мэй с Тони, или какая-то другая их комбинация — но в реальной жизни он сидит на полу в пустой ванной и читает, пока под ногой собирается лужица свежей крови. Но он все-таки принят. Финансовая помощь и остальные плюшки прилагаются. «Не знаю, где ты сейчас», — думает Питер, а перед глазами у него стоит тетя Мэй, дядя Бен, родители, друзья, Тони, — «но, надеюсь, ты мной гордишься. Тем, что я стараюсь делать. Тем, кем я становлюсь, и кем изо всех сил стараюсь не стать». * * * Ричард. Рич. Отец. Ричард. Рич. Отец. Ричард. Рич. Отец. Питер прокручивает эту мысль в голове раз за разом, пока ползет по потолку. Решает освежить все воспоминания перед встречей. Рич — сокращенно от Ричарда, очевидно; Ричард, кем бы он ни был, считает своей миссией… следить за балансом, или вроде того, после потери власти своим отцом. Тот то ли умер, то ли просто отошел от дел. Но что за черт этот Ричард? Вот еще вопрос: что за черт — отец Ричарда? «Мой отец был большой человек», — сказал он. Значит, в живых его все-таки нет. «Но одно знаю точно, он был верен принципам», — ну, а это что должно означать? Чем таким его отец занимался и почему так цеплялся за свою власть? «С его уходом все изменится, и ничто не сможет этому помешать. Я сам тщательно прослежу, чтоб изменения устроили каждого, и никто никому не давил старые мозоли. Именно за этим мы и здесь». Похоже, они собирают команду. И это круто, круче некуда. Он ведь только недавно имел дело с межвселенской сборной суперзлодеев, правда, тогда остальные Пауки были на его стороне, и это значительно упрощало дело. Как бороться с такой командой в одиночку, Питер пока плохо представлял. Не то чтоб ему приходилось выбирать, конечно… А страшновато все равно. От осознания всей безысходности ситуации делается даже страшнее. Но главный вопрос в том, кто в этой команде участники? Это-то Питер и собирается сегодня выяснить. Это, и еще немного кое-чего другого — спасибо тому охламону с пушкой из Чайна-Тауна, грузовик которого он перехватил аккурат по пути к новому месту встречи. Парнишка едва в штаны не наложил — стоило только привязать потуже к водительскому креслу, выдал все как на духу. Этот склад в Ист-Сайде выглядел обманчиво заброшенным, но Питер засек внутри с несколько десятков сердцебиений. Да, местечко для пряток хоть куда. Но Питеру в прятки нельзя, у него читы в виде паучьего чутья. Да и есть дела поважнее — например, пересечь потолок вот этого складского помещения и остаться при этом незамеченным. Все его чувства на пределе, прошлых ошибок повторять не хочется. — Рич, — голос внизу приветствует входящего мужчину. В этой комнате только две двери, одна ведет из офисных помещений, другая — обратно. Питер прищуривается и неприязненно глядит на вошедшего. Мужчина — Рич, или Ричард, без разницы, — кивает другому человеку: — Маркус. «Новое имя!» — напряженно думает Питер. Ричард. Маркус. Ричард. Маркус. Голос Маркуса он помнит с прошлой встречи. Если они объединяют силы, должно быть, этот Маркус — лидер новой группировки. Остальных участников клуба Питер пока не видел, но как минимум двоих уже знал поименно и в лицо. — Остальных сегодня не будет, — говорит Ричард слишком бесстрастно, обходя Маркуса кругами и держа руки за спиной. — Семейное дело, да? Есть ребята, которым они сейчас нужнее. Так что мы здесь вдвоем. Оно и к лучшему, я полагаю. Маркус поглядывает на него с опаской. — К чему ты клонишь? — Да хотел кое о чем потолковать. — Что-то есть в этом Ричарде неприятное, в его походке, манере речи, какая-то глубинная угроза исходит от него. У Питера покалывают подушечки пальцев. — Понимаешь, в чем дело, — продолжает Ричард. — Я не работаю со случайными людьми. В нашей сфере это дело обычное, уверен, ты и сам понимаешь. Так вот, Маркус, навел я о тебе справки и наткнулся на интересную вещь. Так сказать, своего рода подработку. — О, неужели? — несмотря на свое шаткое положение, Маркус отвечает с едкой иронией. Похоже, он уже понял, о чем пойдет речь. — Расскажи-ка мне, что ты там нашел. — Много всякого. — Похоже, Ричарда забавляет его деланое равнодушие. — У тебя ведь была такая… обычная жизнь, Маркус. Работа, жена… — он имитирует свист крушения и взрыв. — Поистине, какая трагедия. И теперь вот он, ты — безжалостный убийца с мерзким шрамом на полголовы. — Раз ты наводил обо мне справки, то прекрасно знаешь, в чем тут дело, — фыркает Маркус. — Разумеется, знаю, — усмехается Ричард. — Не каждый же день кто-то получает черепно-мозговую, сидя в одной машине с бомбой? А уж в твоем случае… многие бы назвали это благословением Божьим, знаешь ли. — Каждый называет по-своему, — отвечает Маркус. — Я называю это «жизнь». К чему ты там вел, Рич? Питер не уверен до конца, отчего раскалывается его голова: то ли недостаток сна, то ли еды, то ли этот бесконечный разговор вокруг да около на нервы действует. Всё ходит на цыпочках вокруг самого главного, дразнится. Он, конечно, уже услышал достаточно, чтобы попробовать разобраться во всем чуть позже, наедине с собой — но прямо сейчас это ни чуточки не помогает. Особенно после следующих слов Ричарда, которые он произносит с легким смешком: — Да к тому, что слыхал и о твоем маленьком прозвище. Резня. «О, Боже», — думает Питер. — «Это же абсолютно ужасно. Кошмарно. Ничего хуже и придумать нельзя. Умоляю, не говори мне, что это твой злодейский псевдоним. Ради всего святого, выбери что-нибудь получше». Однако Маркусу, похоже, его имя вполне нравится; его губы трогает кривоватая улыбка. — Ага, — говорит он. — И что с того? — Предлагаю сделку, — говорит ему Ричард. — Не тебе, твоей теневой личности. Резне. — Он хищно подается вперед. — Как думаешь, парень возьмется за работенку? Маркус светится так, будто нашел под новогодней елкой самый заветный подарок. — О, еще как. * * * Итак, вот что Питеру удалось нарыть. Пару лет назад Маркус Лайман работал трейдером одной местной фирмы с Уолл Стрит, притом довольно успешно. С женой Джуди они познакомились на службе, ну а дальше любовь, женитьба — все как со страниц романов. Пока однажды Маркусу в машину не подсунули бомбу. По неофициальной версии, это сделал кто-то из недовольных клиентов, однако никого так и не взяли. По сей день полиции доподлинно не известно, кто и как подложил взрывчатку, а тем более — с какой целью это было сделано. Джуди погибла. Маркус почему-то нет. Правда, как и сказал Ричард, он получил тяжелую травму мозга. Причина, по которой это произошло… Сказать правду, не самая приятная, так что Питера подташнивает от прочитанных полицейских докладов. Пишут, что во время разрыва бомбы один из кусков шрапнели прилетел Маркусу прямо в лоб, чудом его не убив, однако внеся некоторые… коррективы в работу его мозга. Говоря точнее, дело в эмоциях. Страх, печаль и весь остальной спектр чувств — для Маркуса это теперь пустой звук. Согласно рапортам, шрапнель стала причиной «разрыва определенных нейронных связей в мозговой деятельности Лаймана». Когда парень проснулся, он ничего не почувствовал. Совсем. Интеллект был на месте, стратегическое мышление, навыки и способности никуда не ушли, однако ни угрызений совести, ни злобы, ни даже радости не осталось. Ничего. Пустота. Питер пытается представить себе это, примерить на себя образ человека в полной мере интеллектуального, но без всяких эмоций. Но как бы он не изгалялся, не выходит. Всю жизнь он руководствовался своими чувствами. Именно они сделали его таким человеком, каким он сегодня есть. И чтобы вот так, в мгновение ока, лишиться всего, но притом помнить, что всё было… Что ж. У Питера есть привычка очеловечивать плохих парней, примерять на себя их ботинки. Он считает, что все дело в его собственных обидах, накопленной злости, которая всегда маячит где-то на периферии, напоминая о себе и уводя мысли в беспросветную черноту подсознания. Такая питеропаркеровская фишка. Ну, возможно. Питер-Три рассказывал ему о похожих впечатлениях — о том, как горечь и злоба заставили его отпускать удары в полную силу. Питер и сам хорош, чуть не убил человека, только Питер-Два и помешал в последнюю секунду. Зеленый Гоблин был прямо перед ним, и Питеру не то что хотелось покончить с ним, он был более чем к этому готов, и… И у Питера есть привычка, не хорошая и не плохая: смотреть на вещи глазами других. Конечно, не всегда это помогает, иногда плохие парни — это просто плохие парни, и нечему там сочувствовать — но бывает и по-другому. Это не одобрение, не прощение. То, что они делают, по-прежнему неприемлемо. Но, в каком-то смысле, их можно понять. К примеру, перевоплощение Маркуса Лаймана в Резню. Мужчина без грамма эмоций, но с острым умом, способностью к критическому мышлению и хорошими навыками в стратегии использует то, что в его распоряжении, чтобы построить себе новую жизнь. Мужчина, живущий в вечной погоне за утерянными чувствами, живущий воспоминаниями о прежнем себе, имеющем понятие о нравственности, любви, заботе, умеющим чувствовать хоть что-то в ответ. Мужчина, ставший наемным убийцей. Питеру интересно, почему он решил начать убивать. Может, надеялся почувствовать стыд за содеянное. Надеялся пожалеть. Сидел там весь в чужой крови и ждал, пока проснется совесть, да так и не дождался. Еще ему интересно, способен ли Маркус скучать за своими чувствами. Убивает ли он только потому, что больше не считает это дурным делом? Как бы там ни было, на сердце у Питера становится тяжело. На вырванной из блокнота странице он записывает «Маркус Лайман — Резня» рядом с цифрой «два». Сразу над ней, напротив единицы накарябано «Ричард???» и подчеркнуто аж трижды. Внизу страницы он добавляет: «План — Потенциальный Общий Сбор — Ричард Использует Резню?» Вопросов по-прежнему больше, чем ответов, но все ж прогресс — и Питер считает, это самое главное. * * * Рюкзаки — довольно недешевое удовольствие. Если быть точным, хорошие рюкзаки, потому что те, что дешевле двадцати долларов, наверняка порвутся в первый же месяц. Питер не может себе позволить менять их так часто, но и отвалить тридцать долларов для него — испытание, потому что где-то в животе застревает липкое желание вернуться во второй год старшей школы. Туда, где Мэй поглядывает на него с сомнением, но тепло смеется и покупает новый рюкзак по пути домой. Богачами они себя никогда не считали, но за время своей одинокой жизни после смерти Бена Мэй успела нащупать тот особый баланс, в котором (с появлением Паучка) новый рюкзак каждый месяц-полтора не бил по кошельку слишком уж сильно. Теперь же у Питера почти всегда пустой холодильник, и квартплата бьет посильней вражеских кулаков, не то, что прежде. Все уже не то, что прежде. В этом-то и суть. Отстойная суть. Но рюкзак он все-таки покупает, хоть ему и дурно оттого, сколько денег он отдает продавцу и сколько получает на сдачу — ладно, главное, рюкзак есть, да еще сколько-то денег придет с финансовой помощью. Конечно, большая их часть пойдет на школу — Питер подходит к вопросам учебы практично и потому планирует брать учебники с рук, а не искать в интернете онлайн-версии, потому что без заметок на полях и подчеркиваний ключевых моментов себя не представляет. Да, дороже, но зато в разы эффективнее. Вместе с тем денег быть может достаточно даже для того, чтобы часть отложить. Питер подсчитал, что, если поскромничать с канцелярией, выйдет несколько сотен долларов. Это звучит немыслимо, с такими деньгами он мог бы закупиться рюкзаками впрок и даже забить чем-нибудь холодильник — невероятные вещи. Одна только мысль об этом вызывает внутренний трепет. А еще грусть, но Питер старается не заострять на этом внимание. * * * Учеба в Эмпайер Стейт начинается в сентябре. Кроме того, в сентябре Питер выясняет секрет личности Ричарда. Происходит это аккурат за два дня до начала занятий. Он пялится в экран ноутбука уставшими глазами — в одном окне у него трекинг доставки книг, которая еще со вчера почему-то задерживается, в другом — бесконечный ряд вкладок с запросами в поисковике, базами данных и страничками форумов. И почему нигде нет ни единого упоминания о сыне Уилсона Фиска? * * * — Ладно, парни, давайте по-быстрому, а то я тут опаздываю кое-куда… Руку задевает просвистевшая мимо пуля. Питер вздыхает, впрочем, не надеясь на другой ответ, хотя в первый день занятий так хотелось бы быть вовремя! Слава богу, до ЭСЮ отсюда всего пара кварталов, а парней напротив только… четверо, двое вооружены. Проще пареной репы. Было бы, накопись у Питера за последние несколько дней хоть пару часов сна в сумме. Расследование по делу Ричарда Фиска стояло на месте, так что приходилось копаться в материалах днями и ночами. Что в целом не очень круто, а в случае Человека-Паука не круто вдвойне. Пять минут дела помалу растягиваются в десять, и Питер зарабатывает две лишних пулевых ссадины и россыпь порезов — выяснилось, у другого парня был еще и нож. На занятия он уже опоздал, так что можно позволить себе лишние пару минут в углу за мусорником, чтобы подлатать мелкие раны и натянуть на костюм простую одежду — рубашку ему купила Мэй, куртка когда-то принадлежала Неду, а на джинсы он раскошелился с денег финансовой помощи. А потом — бегом до кампуса. Через девятнадцать минут после начала своего первого занятия Питер появляется на пороге кабинета. На лице — стыдливая улыбка и пластырь с Хеллоу Китти, прячущий знатный синяк на переносице. И он более чем в курсе, насколько нелепым сейчас выглядит, но от этого слышать гуляющие по толпе смешки никак не легче — притом что многие из них совершенно неприкрыты. — Э-э… Профессор вопросительно ведет бровью. Она — не Курт Коннорс, хотя встреча с ним так или иначе будет неизбежной — но это ничего, Питер морально подготовился. — Прошу прощения. Я был, эм… Простите. Добрый день. — Присаживайтесь, — равнодушно кивает женщина. И он присаживается — рядом с копной блондинистых кудрей и любопытными голубыми глазами, в которых почему-то мелькает искра узнавания. Правда, Питер слишком занят сгоранием со стыда, чтобы это заметить. Он выуживает из рюкзака тетрадку с ручкой и только тогда обращает внимание на колкий взгляд на шее. — Клевый пластырь, — бормочет ему Харли, вздернув бровь. — С твоими мешками под глазами стильно смотрится. Питер так сразу его не узнает, хотя инстинкты намекают, что лицо он где-то уже видел. До него доходит минутой позже: кофе, большой, черный и явно лишний, учитывая ситуацию в кошельке; парень за кассой, любопытный, но доброжелательный, и даже волнение в его взгляде очень похоже на настоящее. Так искренне отдохнуть предложил, еще и вселил надежду в завтрашний день. Питер смаргивает и складывает в голове два плюс два, неосознанно проводя пальцами по розовому кусочку пластыря на носу и собирая происходящее воедино. Хеллоу Китти на коробке почему-то напомнила ему о Тони, когда он впервые нашел ее. — Оу. Эм… Харли забавляет вся ситуация, уголок его губ незаметно тянется вверх. По столу проскальзывает лист бумаги. — На вот, — говорит Харли. — Ты всю вступительную часть пропустил, но я конспектирую. И фотку сделал. — Нет, это, а-э… — Питер мотает головой, стреляет взглядом в другой конец аудитории и возвращается к листу. — Чувак, не нужно, я не стану списывать твой конспект. — Он достает телефон, старательно игнорируя свои трясущиеся руки, жмет на кнопку камеры пару раз и переворачивает в тетради пустую страницу. — Спасибо, — бормочет запоздало. Башка раскалывается. — Нет проблем, — отвечает Харли. — Я Харли, кстати. Я тебя, вроде как, помню, но на всякий… Питер прокашливается. — Питер, — негромко представляется он. — Эм-м, прости, это… Нам бы не отвлекаться. Он всецело сосредотачивается на речи лектора и перестает замечать короткие взгляды, что Харли то и дело бросает в его сторону. * * * В том, чтобы совмещать учебу с тайной жизнью Человека-Паука, Питера жизнь неплохо поднатаскала. Раз уж бóльшая часть паучьих активностей выпала на период школьного обучения, пришлось приспосабливаться, вырабатывать собственную систему. Питер стал экспертным специалистом в области сделанной в срок домашки при еженощных патрулях и регулярно получаемых на них травмах — как водится, всегда неудачных, — научился расставлять приоритеты так, чтоб и образование не проседало, и на Человека-Паука что-то да оставалось. Одно только «но»: рядом всегда находились взрослые, которые и присмотрят, и подскажут, где нужно. До поры до времени Питер этого не осознавал, но на деле его успехи в тайм-менеджменте во многом являлись именно их заслугой. Сейчас всё иначе. По многим причинам. Первая: у него своя квартира, которую он, спасибо ЭСЮ, хотя бы не обязан менять на комнату в кампусе на первый год обучения. Попади он в какой-нибудь другой колледж, очень бы даже пришлось. Вторая: здесь не старшая школа, и больше не обязательно семь часов кряду безвылазно чахнуть в четырех стенах. Это — колледж, отсиживаешь свои занятия — и свободен, и то при условии, что они тебе действительно нужны, чтобы сдать итоговые тесты или проверочную. Да и график более гибкий, расписание растянуто на всю неделю. С одной стороны, так даже лучше, ведь освободившееся время можно посвятить Человеку-Пауку — в среду, например, всего одна пара, и весь день совершенно пустой. С другой стороны, это намного, намного хуже, потому что низкий порог ответственности и странным образом раскиданные по часам предметы поход на пары крайне затрудняют. Все это к чему: за первые две недели Питер чаще опаздывает на занятия, чем нет, и дважды пропустил их вовсе — по его мнению, вполне оправдано, но как тут профессору расскажешь, что пулевое в ванной зашивал? Вообще, это довольно унизительно — то, как он на раз-два заработал репутацию чудачка, который вечно опаздывает, но почему-то знает правильный ответ на вопрос препода даже тогда, когда в окне ворон считал. Хотя, подобная репутация ему не в новинку — вся старшая школа так и прошла. Единственное, от чего он избавился на то время — так это от привычки опаздывать. Мэй настояла. А теперь забытое чувство возвращается. Не самое приятное, в общем. Собирать на себе все взгляды, осуждающие, удивленные, откровенно насмешливые… Не клево. И, кстати, он сам виноват. Но все-таки не клево. К концу второй недели он узнаёт, что подобная репутация успела породить череду расплывчатых слухов. С ними он сталкивается нос к носу на очередном занятии, когда сверлит взглядом стену аудитории и думает о Ричарде Фиске и Маркусе Лаймане. Ничего нового с момента своего ключевого открытия — о том, что Ричард приходится Уилсону Фиску сыном, — он так и не узнал. И вот тогда к нему с вопросом поворачивается одногруппник, сидящий за партой впереди: — Так это правда, что ты проститут? От неожиданности Питер давится собственной слюной и благодарит высшие силы, что профессор вышел ответить на телефонный звонок (потому-то, должно быть, любопытствующий и повернулся). Он сипло кашляет в сгиб локтя и стучит себя кулаком по груди. — Вот блин, — говорит тот же человек, зачем-то поднимаясь с места и наклоняясь к Питеру ближе. Он несколько кривится и торопливо продолжает: — Дерьмо, прости! Я не хотел… Это был дурацкий вопрос, я знаю. И я не осуждаю тебя, если это правда! Работа есть работа, и ты меня перещеголял как минимум тем, что у тебя она есть, и неважно какая. Я просто слышал, как соседка по комнате о тебе говорила, что ты весь такой… Загадочный, или типа того. Ну я и спросил, в чем дело. Говорит, ходит слух, что ты в эскорте работал, а я слухи терпеть не могу, вот и решил, чтобы… — Хватит, — каркает Питер, с прищуром вспоминая Бреда, и Бэтти, и Европу, и думает, неужели именно это первым приходит людям в голову. — Нет. Нет, это не правда. Господи Иисусе. Незнакомец смотрит на него с нескрываемым беспокойством. — Может, водички? — Я в норме. — Питер с облегчением чувствует, что жжение в груди больше не вспыхивает при каждом вдохе, и мотает головой. — Уверен? Ты тут подавился только что. — Питер мотает еще раз, и, похоже, на этот раз убеждает незнакомца достаточно, чтоб тот опустился обратно на свое место. — Ладно уж, — бурчит тот. — Раз ты настаиваешь. Прости, что так набросился. Я обычно подхожу к вопросам в лоб, так что… вот и спросил. Извини. — Это… — Это не нормально, но все же… — Это ничего, — решает Питер, пожав плечами. — Мне не впервой. Человек напротив задумчиво мычит, глядя на него с осторожным интересом. Кажется, он по-прежнему несколько растерян. — И все-таки я виноват, — наконец говорит он. — Не стоило мне так… прямолинейно. Тебя как зовут? Питер более чем уверен в том, что его имя — ни для кого не секрет, и все те, кто перемывал ему кости, наверняка уже знают его наизусть — и тем не менее ничего не говорит. Только короткое: — Питер. — Что ж, Питер, — говорит незнакомец. — Я Гарри. Моя подруга Гвен поступила совершенно по-скотски, разнеся этот идиотский слух. Так, что, думаю, я перед тобой виноват, и она тоже. Мы собирались за бургерами и молочными коктейлями после занятий. Примешь один, в качестве извинений?