Ласточки перед грозой летают низко

      Весь следующий день Илья возился на своей кухне. Встав, как заведено у него было всегда, в семь утра, он принял контрастный душ, занялся йогой, почитал книгу своего гуру, помедитировал, а после вкусного и полезного завтрака всецело посвятил себя усовершенствованию кухни. Вначале разобрал шкафы, потом покрыл всё защитным полиэтиленом, шкурил, грунтовал, разводил краску, так увлёкся, что пропустил обед и спохватился лишь к пяти часам, когда почувствовал уже совсем недвусмысленные позывы в желудке. Готовить было невозможно — кухня вся была как поле боя, и Илья решил побаловать себя заказом с доставкой из любимого ресторана грузинской кухни. А пока ждал курьера, вышел в палисадник почистить клумбу от вчерашнего голубиного набега, да полить, да взрыхлить.       Поковырялся в земельке, сидя со всех сторон прикрытый кустарником. Вечерело. Из открытых окон доносились обрывки телепередач и кино, где-то он вдруг неожиданно различил протяжный, вполне сладострастный стон, напрягся тут же, абстрагируясь, но воображение и слух-предатель почему-то стали именно эти звуки выделять из всех прочих. Кто-то близко, из соседей, явно занимался любовью, довольно громко и увлечённо, Илья даже расслышал вполне красноречивые хлопки, как когда в запале страсти бьют ладонью по ягодицам, и удовлетворенное порыкивание. Илья стеснительно рылся в клумбе, а член его совсем даже не стесняясь воспрял и встал как новобранец на плацу. Проклятье! Звуки яростной ебли перемежались со звуками двигающейся мебели. «Во разошлись!» — завистливо, чего уж греха таить, подумал Илья и незаметно поправил член в штанах. Кто заметит — позор. Сидит в кустах мужик тридцатилетний со стояком, да под чужими окнами — красота. Вылив остатки воды из лейки, он, ею и прикрываясь, вышел из кустов, свернул за угол к подъезду и мельком заметил яркое пятно, уже выруливающее из входных дверей. Паша в ядовито-желтой панаме, задрипанных штанах и майке тащил медленно и неуклюже к дальней помойке кусок дырявого кресла. Волок его по асфальту, неудобно цепляясь руками то за спинку, то за поручни — ну малахольный точно! Кто так тащит-то?! Бестолочь! Тот увидел Илью и стал махать издали приветливо, опять растянулся аки Джокер в улыбке и даже панамку стянул с башки и стал ею размахивать.       «М-да, одним городским сумасшедшим в доме прибыло», — глумливо подумал Илья, старательно прикрываясь лейкой, кивнул в ответ сдержанно и юркнул в подъезд.       Первое, что заметил на своей входной двери — ярко-розовый стикер. Он вначале подумал — неужто курьер, дубина, не стал звонить на телефон, а сразу в квартиру ломанулся и, не застав хозяев, записку оставил. Но тут же убедился, что нет. На квадратной бумажке были выведены аккуратными буковками восьмиклашки номер телефона и подпись «Паша из 115 квартиры», а внизу смайлик подрисован.       — Ну точно ку-ку, — выпучив глаза резюмировал Илья. — Он бы ещё сердечко, осёл, нарисовал. И на кой ляд мне его номер?! — сдёрнул бумажку, смял и в карман сунул. Больно надо ещё записывать.       Следом уже и курьер подошёл. По квартире поплыли ароматы душистого мяса и сдобы, соусов и тимьяна. М-м-м!       Разморённый сытным ужином и бокалом вина, Ильяс решил усмирить своё внутреннее напряжение и докучливые мысли о сексе, что возникли у него после невольного подслушивания чужих громких утех. Дела на сегодня закончены, планов никаких не было, и потому Ильяс решил лечь пораньше, вознамерившись при этом хорошенько себя приласкать. Погасил везде свет, отключил звук на телефоне, разделся полностью — у Ильяса были очень чувствительные соски, и, лаская себя, он всегда любил чуть пощипывать их одной рукой — разлёгся удобной звездочкой на кровати. Ладонь скользнула к животу, перед глазами замелькали нечеткие образы упругих ягодиц, шлепков по ним, аккуратный стриженый затылок, гуляющие по спине мышцы, сухие, поджарые, острые лопатки, приятная кожа под пальцами, лёгкие царапины, соль на языке...       Дзинь! Дзинь! Дзинь!!!       Илья резко дёрнулся, зашуганно убрал руку с члена, будто кто-то мог его застукать за сластолюбием, потряс головой, приходя в себя. Звонили в дверь! Это в дверь звонят, блин! Ну если это опять домоуправша, или бухгалтерша, или перепись, мать её, населения, он будет немилосерден! Впопыхах напялил халат, завязал тугим узлом, даже волосы, взлохмаченные на затылке, не пригладил — как чёрт из табакерки вылетел в распахнутую дверь и остолбенел от неожиданности.       — Чего тебе?! — рыкнул Илья, глядя на дурацкую желтую панамку, широкую улыбку и скрывающий долговязое тело высоченный букет гладиолусов.       Паша пошуршал цветами и пакетом из «Пятёрочки», что держал в руке.       — Прости, ты спишь, что ль, уже? — удивлённо взметнулись его брови. — Я тут весь день пыхтел, разгребал, устал очень и вдруг подумал, что не поблагодарил тебя толком за вчерашнее, — он переминался с ноги на ногу и раскачивал пакетом.       — Забей. Не стоит, — нахмурился Илья и хотел уже закрыть дверь.       — Вот — это вам в дом, — протянул ему букет Паша, сияя до ушей.       Илья на автомате принял цветы и по инерции нырнул в кулёк носом. Бледно-розовые лепестки ласково скользнули по щекам.       — Кому «вам»? Я один живу, — недовольно поправил он и протянул цветы Паше обратно, но тот показно убрал руки за спину.       — Ну, значит, тебе, — весело хохотнул он. — И ещё вот... — он суетливо порылся в пакете и извлёк оттуда бутылку простенького вискаря, поднял её над головой, будто кубок УЕФА.       — Я не пью, — отрезал Илья.       — Совсем? — подёргал, как дурак, бровями Паша.       — Почти, — сузил глаза Илья, чувствуя, что клокочущее раздражение уступает место веселью от какой-то общей комичности всего происходящего.       — Мне просто так там тоскливо одному. Мрачно там наверху... Вот я и подумал... — Паша ещё раз потряс вискарём в воздухе и кивнул головой в направлении квартиры Ильи.        «Вот же навязчивый засранец», — незло подумал Илья, и шумно выдохнув, отошёл в сторону, пропуская Пашу внутрь.       Тот заскочил бодрым кузнечиком в прихожую, тут же скинул кроссовки и зашебуршал пакетом.       — Я ещё и закусь принёс, — доставал он вязанки фруктов. — И кино скачал посмотреть хорошее.       Илья набрал в вазу воды и первым делом пристроил цветы. Красивые, конечно, высокие, тонкие, садовые. Кто-то ухаживал, заботился, лелеял их, и вот теперь его будут радовать. Надо же. Никто за всю жизнь Илье цветы не дарил. Никогда. Приятно, оказывается.       — Я не люблю кино, — отозвался он между делом с кухни.       — Почему? — послышался удивлённый голос Паши уже из комнаты. Илья тоже вошёл следом, неся в руках вазу, чтоб поставить её на журнальный столик.       — Кино — это всегда манифест автора, — пояснил он. — То есть, как и любое искусство, либо исповедь, либо проповедь, а мне ни того, ни другого не нужно.       Паша с любопытством поглядывал на ширму у окна, что отгораживала место для йоги.       — Да я не такое кино принёс, — словно извиняясь, пожал он плечами. — Комедию.       — Комедии мне и в жизни хватает, — буркнул Илья, мысленно добавив про себя: «Тебя вот хоть взять…»       — А там у тебя что? — спросил Паша, медленно, как кот, продвигаясь к ширме. — То самое? — улыбнулся он, как показалось Илье, ехидно и таки заглянул за створку перегородки, чуть отведя её в сторону. — Так вот ты какая, пирдуха! — рассмеялся он, легонько дотрагиваясь кончиками пальцев висящей на стене сплетённой мандалы.       — Так, не начинай! — шлёпнул его по руке Илья.       — Всё, всё, — убрал свои любопытные ладошки Паша и качнулся на пятках. — Ох... даже чакры зачесались, — пропел он и демонстративно почесал свой зад.       — Что-то я с тебя свирепеть начинаю, — скрипнул зубами Ильяс.       — Прости, — похлопал Паша глазками и покинул священное место. — Ну правда, извини. Я не со зла, — улыбнулся он. — Это всё юмор мой неуместный, — оправдывался он. — Разливай! — скомандовал Паша, уже разместившись на удобном мягком диване.       Илья сервировал небольшой столик, достал два низких стакана, фрукты в корзинке поставил и сырную нарезку на блюдечке. Да, не так он планировал провести этот вечер... но тоже сойдёт. Он, признаться, давно уже ни с кем не устраивал посиделок вот так, да тем более спонтанных. У друзей семьи, дети, свои дела, а он...       — Ну, за знакомство, — потянулся стаканом к Илье Паша. — И за твоё неравнодушие, — опрокинул залпом и мандаринкой зажевал. — А ты правда все эти позы там принимать умеешь? — спросил он, вальяжно откидываясь на спинку дивана.       — Умею, — ухмыльнулся Илья и тоже душевно хлопнул вискаря не поморщившись.       — Я где-то анекдот читал, — продолжал Паша, — что йога — это камасутра для одиноких, — и руки сложил молитвенно, стерва. У Ильи жар аж к щекам прилил, ну слов нет, бесячий! — И как ты... дотягиваешься? — ржал Паша, разливая ещё порцию огня по бокалам.       — Так, ну всё! — подскочил Илья с места, готовый уже вышвырнуть зарвавшегося мудака.       — Всё, я молчу, — поднял руки тот, будто сдаваясь. — Я молчу, Илья, правда. У меня это с детства, проблема из-за моего языка. Не обижайся, я шучу же просто. Мир? — протянул он бокал Илье.       — Ты меня достал, — сел тот на место обратно и взял предложенный напиток.       — Я больше не буду, честно, — изобразил Паша молнию на губах и типа ключик выбросил.        «Надолго ли?» — подумал Илья, но бить идиота расхотелось, вискарь, наверное, подействовал.       — Ну, значит, кино ты не любишь, занимаешься йогой и цветами, — Паша многозначительно зыркнул на подоконник, уставленный фиалками, — любишь всё белое, судя по интерьеру, и, видимо, ты очень добрый, хоть и скрываешь это, — улыбнулся он, очищая очередную мандаринку. — Ну а что ты ещё делаешь по жизни? Кем работаешь?       — Я в органах служу, — хлопнул Илья ещё виски и тоже стал очищать себе мандарин.       — Ты коп, что ли? — удивлённо аж подпрыгнул на своём месте Паша.       — Не совсем, — раскатал Илья кислую дольку во рту так, что скулы свело. — Да на трассе я стою, жезлом машу, — пояснил он, и тут вдруг Паша прыснул со смеху, согнулся и давай ржать и по коленке своей угловатой бить.       — Ну всё, мое терпение лопнуло, — отодвинулся от стола Илья и встал. — Проваливай, шутничок.       Паша не унимался и, казалось, даже не слышал порыкивание Ильяса, смеялся уже до икоты, воздух ртом хватал, как рыба.       — Ну ты даёшь! — прыскал он слюной и мандариновым соком. — Ой, не могу-у-у... Ну даёшь, Илья, ну перестань... Жжёшь ващщще!       — Иди ты в жопу, идиотина, — бросил в насмешника твёрдым краснобоким яблоком Илья и тоже стал смеяться — ну правда, ляпнул так ляпнул, сам виноват. Вот точно пить нельзя, две рюмки и совсем за языком не следит. Пашка загибался на диване и пытался отдышаться, разошёлся не на шутку, раскинулся румяный на подушках, майка вверх поползла, обнажая поджарый живот и курчавые волоски от пупка к линии джинсов. Илья подвис на секунду, словно кадр из своих тёмных фантазий словил. Белая кожа дивана, голые мускулистые плечи, гибкое тело, нога согнута в колене, ткань ползёт и ползёт вверх, приоткрытые пьяно-красные губы, искры в глазах... Сглотнул шумно и выскочил на кухню. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сердце заколотило в рёбра. Ещё сыра надо нарезать. Бри где-то был. Руки чуть подрагивали, а перед глазами так и стояла блядская дорожка светлых волос и отведённое к спинке дивана колено. Это всё вечерние мысли, подслушанный трах, неудавшаяся дрочка. Вдох-выдох. «Я крепкое дерево, я клён на семи ветрах, я слушаю шёпот своей листвы, я меняюсь...»       — Илюх, не сердись, прихвати колы, — услышал Ильяс Пашин голос из комнаты.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Тарелка бри, холодная кола, салфетки.       — А я продавцом работаю, — как ни в чём не бывало рассказывал Паша, когда Илья вернулся в комнату с подносом. — В ювелирном, шикарном таком, типа лакшери. Ты сейчас тоже смеяться будешь, — лукаво улыбнулся он, подставляя свой стакан под горлышко бутылки. — Магаз этот называется «Гавелла», — хихикнул Паша и тяпнул свою порцию. Илья ухмыльнулся. Гавелла, блин... Полная! — Там всё дизайнерское, для очень богатых людей или иностранцев. Как в музее. И покупателей два-три человека в день, и те... чаще поглазеть, — махнул Паша в воздухе неопределённо рукой. — Ненапряжная, в общем, работа, но платят хорошо. Там только надо, чтоб продавец был красивый, высокий, ухоженный и язык знал.       — И это типа ты? — язвительно спросил Илья, наблюдая, как исчезают одна за одной дольки мягкого сыра во рту Паши, оставляя сливочный след на тонких губах.       — Именно, — приподнял бровь тот, будто гордо выпячивая грудь. — Я высокий, стройный, ухоженный мужчина в полном расцвете сил, — шутливо перечислял Паша. — К тому же, я знаю три языка, мон ами, — облизнул он чуть перепачканные губы словно специально медленно и порочно, или это Илье уже всё казалось томным, или и правда этот павлин неощипанный весь сочился чем-то непередаваемо сексуальным, что хоть вали и…       Илья потряс головой, уже сильно захмелевшей, представил так ярко рот этот четко очерченный, большой, глумливый вокруг своего члена, так представил, что аж пальцы поджались. Наваждение просто!       — Так что я для них находка, — продолжал ничего не подозревающий Паша свой рассказ. — Хотя, конечно, жезлом махать не умею, — дёрнул он шутливо бедром, да так, что Илью в дрожь бросило от совокупности этого движения и собственных ужасающих мыслей. Надо было срочно все это прекращать!!!       — Всё, Паш, — строго сказал Илья и свёл сурово брови. — Давай на выход по-хорошему, — он встал со стула и кивнул на дверь. — Шуточки твои дурацкие, — серьёзно сказал Илья, тут же найдя предлог выставить Пашу из своего дома и, главное, из своих мыслей. — Проваливай. Всему есть предел.       Тот захлопал глазами и потупился, словно виновато, но на деле Илья видел, что никакого там раскаянья нет, только хитринка.       — Ну ты что, Илюх, так хорошо сидели, ну? — стал бубнить Паша, но, наткнувшись на строгий непроницаемый взгляд без тени улыбки, проследив сжимающиеся нервно кулаки, нехотя встал с дивана. — Напряжённый ты какой-то, брат, ей-богу. Подумаешь, пошутил... — выдохнул он, но Илья уже во всю подталкивал его к двери.       — Иди, иди, весельчак, упражняйся где-нибудь в другом месте, не доводи до греха, — Илья распахнул входную дверь и намеренно стоял над душой, пока Паша, чуть качнувшись, видимо, тоже пить-то особо не умел, натягивал свои кроссовки.       — Ладно, до встречи, — улыбнулся тот на пороге и протянул руку для пожатия.       — Не думаю, — отрезал Илья и руку протянутую не пожал, да и дверь захлопнул перед носом.       Всё! Выдохнул шумно, глаза прикрыл. Так спокойно в доме сразу стало, тихо. Бес какой-то этот Паша! Ну его и впрямь от греха подальше... с губами этими и коленками.       Включил фоном звуки леса — пение птиц из колонок полилось умиротворением. Илья прибрал со стола, протёр всё с антисептиком, в душ сходил и так яростно себя мочалкой натирал — до красноты и жжения. Сел после в укромном месте, сложил ноги и руки удобно, привычно переплетая. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Лунный свет в окно ярко отражался от стен, легкий воздух в форточку доносил приятное цветение белого шиповника. Вдох-выдох. «Я плод кустарника, лечебный пест, я раскрываюсь и дарю миру свой сок и пользу, я яркая капля в густой зелени...» И вдруг будто зашептал ветер в ивах, зажурчал ручей на границе поля, замерло все внутри: «Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушёл — души во мне не стало... Зову его, и отозвался он... Он ввёл меня в дом пира, и знамя его надо мною — Любовь... Левая рука его у меня под головой, а правая обнимает меня... Положи меня как печать на сердце твоё, как перстень на руку твою, ибо крепка как смерть любовь...»*       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Нет! Откуда это? Нет, всё не то! «Я дерево на семи ветрах, я плод, я цветок, распустивший свой бутон и слившийся с миром звёзд». — «Я сплю, а сердце моё бодрствует... Вот голос моего возлюбленного, который стучится — Отвори мне...»*       И снова заболело в груди Ильи, метнулось в форточку, в ночь, в шипы шиповника, острые, колкие, изрезали всё внутри, искромсали — не вдохнуть, не выдохнуть, не пошевелиться.       Что же это, Господи? Отчего же так больно и сладко, и страшно, и выть бы на луну эту, выть и кожу с себя снять, чтоб всё заново, по-другому, чтобы как у всех — просто, прямо, понятно! Чтобы не болело, не звало, не дрожало в венах, в висках, до скрежета, до ожога, до сладостного томления от одной только мысли, что всего-то три этажа…