Ласточки перед грозой летают низко

      Илья долго ворочался в постели, никак не мог уснуть и пялился в потолок на дрожащие тени от веток деревьев, иногда освещаемых фарами проезжавших по двору машин. А уснуть он не мог из-за того, что в соседней комнате спал Паша. Нет, тот не храпел, как можно было бы предположить, он вообще будто и не шевелился там, но Илья-то знал, что ОН там, рядом!       Вечером, когда они спустились к Ильясу, Паша был непривычно притихшим, даже смущённым. Долго топтался в прихожей, потом шагнул в комнату и забился в самый угол в кресле, молчаливый и будто озадаченный, всем видом старающийся типа не мешать. Сидел себе в уголке, растение изображал. Фикус, блин! Понятно, что ничего из своих привычных дел Илья при этом долговязом тополе делать не мог, он тоже деланно покрутился по квартире, узнал, не хочет ли Паша есть или пить, но тот помотал только отрицательно головой и вперился в свой телефон.       «Ну и ладно», — подумал Илья, тоже мне фифа, было б предложено...       Ещё час они просидели в сумерках, каждый в своём кресле — Илья делал вид, что читает, именно делал вид, потому что сосредоточиться не мог совсем, а Паша сидел в телефоне и шевелился, только изредка проводя пальцем по экрану.       Ничего более нелепого и неловкого в жизни Ильи ещё не происходило, но не гнать же этого малахольного обратно.       — Будем укладываться? — спросил наигранно бодро Ильяс, отложив книгу и решив, что одиннадцать вечера вполне себе подходящее время для отбоя, он иногда и раньше ложился.       Паша закивал и, робко озираясь, спросил:       — Можно у тебя душ принять? А то в моём... Бе-е-е... — сморщил он брезгливо нос и встал с кресла.       — Сейчас принесу полотенце, — прошёл Илья к ванной и распахнул приглашающе дверь.       Ванной как таковой у него не было, только душевая кабинка, иначе не вместить было стиралку, да Илья и не любил эти долгие возлежания в собственной грязи, не понимал что в этом хорошего, а так и места больше, и удобно.       Он принёс для Паши чистое полотенце, мягкое, душистое, и белый махровый халат, совсем новый, который на днях как раз купил.       — Вот, — протянул он Паше банные вещи и ушёл в комнату разбирать диван.       Вообще мебель Илья выбирал и приобретал не предполагая, что у него кто-то будет оставаться ночевать, но диван этот ему сразу в сердце запал. Светло-светло бежевый, мягкий, удобный и при желании превращающийся в широкое спальное место, ни разу, правда, пока не использованное. Отодвинув журнальный столик, на котором всё ещё красовались Пашины гладиолусы, Илья раздвинул диван и сверху выложил стопку белья, тоже белого, хрусткого. Заправлять сам не стал — обойдётся. Постоял, не зная куда себя деть, поприслушивался к звукам из душа, и, подумав, всё же застелил постель — гость как-никак, нехорошо, если будет корячиться тут с пододеяльниками этими. Натянул стрункой простынь, взбил подушки, опустил поверх одеяло и даже уголок один отогнул, как часто делают на фото в интерьерных журналах.       Паша вышел спустя двадцать минут плескания и замер несмело в дверном проеме. С его волос ещё не до конца сошла влага, а румяное лицо будто разгладилось и светилось чистотой и открытостью. Что-то такое детское было во всём его облике, что Илья не сдерживаясь улыбнулся, хотя совсем не собирался выглядеть радушно. Паша сел в середине белоснежной постели, сложил по-турецки ноги, запахивая голые колени полами халата, сам тоже в этой махре весь беленький, как сахарная пудра или виток взбитых сливок среди таких же снежных подушек и одеял. Он вскинул лицо и с благодарностью посмотрел на стоящего у изголовья постели Ильяса.       — Тебе ещё что-нибудь нужно? — спросил тот, старательно отводя взгляд от торчащих из-под ворота халата ключиц и смешно подергивающихся щиколоток.       Паша вначале замотал отрицательно головой, а потом, будто опомнившись, улыбнулся и негромко попросил:       — Можно мне тёплого молока?       Ильяс озадаченно вскинул бровь:       — Молока?       — Да, — кивнул Паша. — Я всегда перед сном пью тёплое молоко. Скажи мне в чём разогреть, и я потом сразу лягу, — дёрнулся он из постели, путаясь в одеяле.       — Сиди. Я сам, — жестом остановил его Илья и наконец перевёл взгляд с то и дело сверкающих из халата голых коленей в пол.       Он согрел в маленькой турке молоко, перелил в кружку и принёс Паше прямо в постель. Тот смущённо поблагодарил и стал пить. На верхней губе у него тут же появилась тонкая белая полоска молочных усиков. Он быстро пил и не отрываясь смотрел поверх кружки на стоящего рядом, чтоб забрать чашку, Илью. А тот не мог отвести взгляда, не мог перестать пялиться... вдруг так больно осознав, так неуместно и стыдно подумав, что он никогда, никогда не видел никого красивее, чем этот вот смешной парень с полоской молока на губе, белоснежный весь, в белом пушистом халате, его халате, и с уже начавшими снова виться полувлажными кудряшками. Внутри у Ильи всё так и сжалось, потеплело, осело огромным сладким комком из груди в живот и расщепилось там щекоткой, незнакомой и пугающей до чёртиков! Он поспешно выхватил из рук Паши протянутую пустую кружку и, сурово буркнув: «Спокойной ночи», ушёл в свою комнату, забыв даже отнести чашку в мойку.       За закрытой дверью собственной спальни он сел на постель и отдышался. Сердце билось будто после стометровки, на висках выступила испарина. Он сжал в ладонях кружку, и если бы та была из фарфора, а не из глины, то точно бы треснула под дрожащими, испуганными пальцами.       — Что со мной такое? — тихо сам себя спросил Илья и повалился на кровать. Он пролежал неподвижно с полчаса, прислушиваясь к звукам за дверью, к едва уловимым колебаниям в воздухе, по которым можно было с трудом домыслить, что Паша там перевернулся с бока на бок.       Он же там! Лежит, такой красивый, стройный, почти голый, со своими этими коленями и кудряшками. Илья прикрыл глаза, и замельтешили тут же тёплые, багряные образы тонких изгибов спины, дивных ямочек на пояснице, маленьких сосков, стонов, легчайших поглаживаний и благоухающей кожи под губами. Он скользил языком по выпирающим косточкам, по поджарому животу, по впадинке пупка, утыкался носом в завитки волос в паху... Илья резко сел и дотронулся до своего стоящего члена. Сука! Это всё он! Он делал из Ильяса маньяка, дрочилу, что тайно желает трахнуть собственного растерянного соседа! Яйца и член! Нет никакого Ильи, нет сверкающего духа, дрожащего в нитях вселенной. Нет! Вот, получи и распишись — ты жалкий жук, песчинка, ты всего лишь член и яйца! Причём голубые член и яйца, голубее неба и сэра Элтона Джона. Извращуга! Что бы сказали родители, увидь они тебя сейчас? А ребята? А Светка сисястая из бухгалтерии, что премии тебе без конца выписывает? А Паша, зайди он сейчас ненароком? Давай, вперед, вздрочни на его милые кудряшки и доверчивую улыбку! Илья сморщился и резко стал раздеваться, взбешенный от самого себя. Он натянул пижаму и лёг как по струнке под одеяло. До чего же мерзко быть таким, до чего же паршиво! До чего же ты докатился, Ильяс Дамирович, до чего?       Обычно Илья любил утренние часы, их бодрость, свежие ароматы ментола и шум кофемашины, неспешные час-полтора, когда бродишь ещё будто в полудрёме по квартире и медленно планируешь будущий день, составляешь список дел, выбираешь одежду. Можно не думать ни о чём серьёзном, всё это ещё впереди, в гуще буднего дня, устремлённого в полдень, в жар солнца и кипение жизни, а утро — это тонкая увертюра, миг покоя и равновесия, момент укладки фундамента на весь день, настройка.       Сегодня Илья проснулся с тяжёлой головой, невыспавшимся и раздражённым. Тут же вспомнив, что дома не один, он словно школьник, застигнутый врасплох, замер у двери, не зная, выйти из комнаты или ещё обождать. Часы показывали начало восьмого. Ещё позавчера отец звонил и просил Илью в этот день встретить тётю Альфию, что приезжала в гости в Санкт-Петербург к детям. Те были утром на работе и не могли привезти её с вокзала, вот Илью и попросили, по-соседски. Тётя Альфия — давняя подруга мамы Ильяса, в одном роддоме работали полжизни, да и жили рядышком. Отец обязал Илью как штык быть на вокзале в девять утра — встретить, отвезти, помочь: «Тебе же не сложно, в отпуске как раз, да и машина под жопой». Слова отца для Ильи всегда были законом, даже и не будь он в отпуске и с машиной, всё равно поехал бы как миленький.       Робко приоткрыл Илья дверь и выглянул в проходную комнату, где спал Паша. Тот лежал отвернувшись к стенке, прикрытый одеялом по пояс и сложив руки поверх подушки. Голая спина изгибалась плавной линией, лопатки как два крылышка и, будь Илья проклят, но на пояснице и правда были две умопомрачительные ямочки, а все плечи Паши были испещрены солнечными веснушками. Илье аж поплохело... Если и было что-то, от чего он просто терял рассудок, так это веснушки и ямочки! И вот на — твоё персональное инферно. Гори! Он и горел, полыхнул тут же, как Аид, синим пламенем и как мышь пробежал на цыпочках в ванную, и защёлкнулся в ней, будто опасаясь, что шлейф его возбуждения выскользнет из-под двери и обглодает эти проклятые дивные плечи.       Душ освежил, привёл прыгающее сердце в норму. Намыливаясь, Ильяс старался думать только о тёте Альфие и её чемоданах, а не о Пашиных веснушках и торчащих розовых пятках. «Тётя Альфия, тётя Альфия, тётя Альфия», — как очередную мантру бубнил Илья и смывал с себя пену и безумие.       Выйдя на кухню, он старался шуметь посильнее — звенел посудой, включил новости на ноуте, врубил кофемашину и блендером взбил себе смузи, но Паше было хоть бы хны, спал как сурок, даже не шевельнулся. Илья уже и переоделся, и побрился, и вторую кружку кофе выпил, а тот все спит и спит.       — Паша, — негромко всё же решил позвать соню Илья и встал возле дивана. — Паш, мне идти надо, меня ждут, — и несмело, едва-едва, дотронулся до теплого солнечного плеча.       — Ну иди... — сонно отозвался тот и развернулся, закладывая руки под подушку — гульнул бицепс, на гладкой груди сверкнул кулончик в виде птицы.       — В смысле «иди»? — вперился в украшение взглядом Ильяс. Ласточка. Это была ласточка. — Я уйду, а ты что?       — А я ещё посплю, а потом к себе пойду. Захлопну, — вяло отозвался Паша, даже глаз не открывая.       Илья остолбенел от такого нахальства и, растерянно раскачиваясь с пятки на носок, пошёл в прихожую.       — Если боишься, у меня там в сумке телефонной паспорт лежит, — вдогонку услышал он сонный голос Паши и, натягивая кроссовки, взял в руки Пашину поясную сумку и открыл её. Внутри телефона не было, но действительно лежал паспорт в кожаной обложке и кредитка. Илья достал документ и привычно, по-деловому рассмотрел. «Сладов Павел Александрович», — прочитал он и улыбнулся.       — Никакого с тобой сладу, — усмехнулся вслух.       — Фамилию прочёл? — отозвался Паша из комнаты.       — Угу, — поддакнул Илья, изучая и другие странички паспорта. — Фигасе! — удивился он тоже вслух. — Ты меня старше! — не веря произнёс он и ещё раз вгляделся в цифры.       — Намного? — послышался ехидный уже голос и почти не заспанный.       — На год, — ошарашенно произнёс Илья.       — Салага, — услышал он смех из комнаты и сощурился: «Вот же ж...» — Можешь взять его с собой, если не доверяешь, — добавил Паша.       — Доверяю, — буркнул Илья и запихнул документ обратно в сумку.       — Вот и хорошо, а я ещё подрыхну, — через зевок подытожил Паша.       — Наглость — второе счастье, — усмехнулся Илья, брызнув на запястья и волосы туалетной воды.       — И простота, — смеялся из одеял Паша.       — Чего? — вскинул брови Илья, — Простота? Это та, что хуже воровства? — улыбнулся он, приглаживая пятерней волосы перед зеркалом.       — Не, это та, что проста́та, — хихикнул Паша и, судя по звукам, сладко потянулся.       — Это ты к чему? — рыкнул вдруг из коридора Ильяс, похолодев всем телом.       — А что, ты не знал? В нашем возрасте главное что? Напор, то есть наглость. Денежки. И здоровая простата, — смеялся Паша уже вовсю, а у Ильи прям от сердца отлегло.       — Клоун, — фыркнул он и захлопнул дверь.       Каким-то чудом миновав все пробки, Илья добрался до вокзала ровно к прибытию поезда и, как отец и велел, вытянувшись по струнке во весь свой недюжий рост, украсил лицо доброжелательной улыбкой и встал ровно напротив выхода из нужного вагона.       Тётя Альфия появилась одной из первых. Кругленькая и румяная, но с бойкими живыми глазами и ловкими руками, привыкшими ловить младенцев как мячики, она, по-молодёжному в джинсах и с рюкзаком, вышла на перрон аккурат в объятия Ильяса.       — Иличка, — тепло пропела она и стиснула богатырский торс Ильи, обнимая и целуя куда смогла дотянуться — в шею. — Вот молодец, вот сыночек умница, — благодарно хвалила она Илью, похлопывая его тяжёлой рукой по спине. Илья подхватил тут же небольшой чемодан на колёсиках и снял с тёти Альфии рюкзак, доверху набитый, как он предположил, судя по запаху, всякими вкусняшками с родных краёв. — Ну, вымахал, ну, батыр! А я-то всю дорогу переживала: придёшь - не придёшь. Я ж ничего тут не знаю у вас, старая, так бы и сидела до вечера на котомках. Спасибо, сынок, уважил, — распиналась тётя Альфия и тискала Илью то за плечо, то за руку в порыве признательной радости и волнения.       — Ну что вы, разве б я вас бросил, что вы... — улыбался Ильяс, глядя в её скуластое, доброе, знакомое с детства лицо. Даже на миг затосковал о родине, всё-таки душевные у них там люди — особенные!       Всю дорогу до дальней парковки, семеня следом за Ильёй, тётя Альфия щебетала без умолку. Кругленькая, как бочонок с мёдом, которым так славилась родина Ильяса, поспешала она за его широкими шагами и рассказывала о превратностях дорожного путешествия. Любила поболтать. Ильяс так и представил, как она в поезде наверняка заговорила всех соседей по купе, когда ещё возможность выпадет. Рано схоронившая мужа, одна совсем осталась. Дети разъехались по столичным городам, обзавелись семьями, своими детьми, домами. Приезжали часто, но что такое три недельки пусть и два-три раза в год? Все равно тосковала тётя Альфия. Так, в машине, наперебой с радио, и выкладывала Илье и свою жизнь, и соседскую, и всех знакомых вспомнила, и приятелей Ильи, что в городе их остались, не прельстившись огнями столиц. Про школу рассказала, что расформировали, и про роддом, где когда-то с мамой Ильи они вместе работали, про погоду, жару, про рыбалку и горы, из которых испокон веков соду на всю страну добывали, так что от гор-то уже ничего толком не осталось, а было-то, было... Ильяс слушал с интересом, вспоминал, поддакивал, но то и дело отвлекался на собственные мысли, а крутились они возле его квартиры.       «Интересно, Паша ещё в постели? Что он делает там один?» — плечи его припоминались, веснушки... Под ложечкой засосало, будто о родном чём-то подумал, о давно желанном.       — Илья? — услышал он вопросительный возглас тёти Альфии и вынырнул из размышлений.       — Да-а-а?.. — неуверенно отозвался он и улыбнулся.       — Невесту-то нашел? — услышал, видимо, повторный уже вопрос Илья.       — Да когда мне... — отмахнулся Ильяс. — Я ж на работе всё время.       — Ну вот на работе тогда и присмотрись, самое место. Или из соседей кого, — советовала тётушка, а Ильяс криво так усмехнулся — на работе у него одни мужики, а в канцелярии такие тети-моти сидят! А вот соседи... тут он мягко улыбнулся, вновь вызывая из памяти кудряшки Паши и глазищи его... Да-а-а... Соседи.       — Ну хоть нравится кто? — не унималась вечно желающая всех сосватать тётя Альфия.       — Нравится, нравится, — почти сам себе ответил Илья и почувствовал, как внутри тёплым лучом щекотнуло в груди, сжалось на мгновение, хорошо стало, радостно, пусть и мимолётно, но волнительно.       Доставил Илья тётю Альфию до нужного адреса с ветерком, вещи поднял, дверь открыть помог, всё расставил в прихожей, от чая отказался.       — Спешу, дела ещё есть, — оправдывался он, подставляя лицо под сердечные поцелуи.       Обратно ехал что летел. Так странно было ловить в себе эту внезапную волну, дрожание какое-то, предвкушение встречи и чего-то необычного, не будничного.       Квартира встретила Ильяса тишиной и полумраком. Первое, что он заметил — это отсутствие в прихожей шлёпанцев Пашиных и сумки — значит, усвистал-таки.       «Вот и хорошо», — подумал Илья и разулся, но настроение вдруг потускнело, притих тот колокольчик, что звенел в ушах всю дорогу.       В комнате он нашёл уже собранный диван, стопку аккуратно сложенного постельного белья, придвинутый, как и раньше, к дивану столик с вазой и цветами, а возле них лежал листок бумаги. Илья, увидев записку, дрогнул всем телом и сам себе подивился — ну что такого-то, ну записка, подумаешь!       На бумаге ровным почерком отличника было выведено:       «Привет, Илья. Я за собой прибрал, если что не так, извини, но я старался. Я приготовил нам суп — он в холодильнике. Прости, что расхозяйничался, но голова с утра трещала как с бодуна, и хотелось горячего. Ты как? Суп я поел и тебе оставил, надеюсь, понравится. Спасибо за приют и вообще за всё. Я ещё душ принял. Заходи вечером, если будет время, подвигаем мои мебеля! Паша»       Илья перечитал это нехитрое послание несколько раз, особенно глупо залипая на совсем ему непривычном «нам» — приготовил НАМ суп — и стало так приятно от этого маленького слова, растеклось оно по тугим жилам неожиданной признательностью и теплом и грело Илью полдня, всё то время, пока он с удивлением ел суп с фрикадельками, оказавшийся густым и сытным, сваренным по-мужски: мяса побольше, остальное как бог послал, и пока прибирался в комнате, то и дело натыкаясь то на Пашин волос на подушке, то на развод от зубной пасты на раковине... «Неряха», — с улыбкой думал Илья. С улыбкой, а не с раздражением, как можно было бы предположить, и как, по идее, и должен он был чувствовать, но не чувствовал. Он был согрет и взволнован этим простым местоимением до самого вечера, когда все дела уже были сделаны, вся суета закончилась вместе с длинным, почти праздным днем, и осталась только медитация. Медитация и славные три буквы — НАМ.       Илья мысленно приглушил внутри себя свет, прикрыл глаза и удобно сложил ноги и руки, расслабил мышцы, отпуская напряжение. Сознание сконцентрировалось на негромком стрекотании какого-то насекомого за окном, потускнели яркие образы дня, послышался шелест трав и шум прибоя, что всегда сопровождал вход Ильи в пограничное состояние между душевным равновесием и реальностью. Лёгкий поток воздуха из окна... Илья приоткрыл глаза и глубоко вдохнул полной грудью и вдруг резко дёрнулся, мигом выбрасывая себя на берег настоящего. В окне, в обозримом за палисадником проёме мелькнуло что-то жёлтое! Илья вздрогнул и даже привстал, вытягивая шею и вглядываясь в окно — всего лишь ребёнок, чей-то малыш в жёлтой футболке прыгал за мячом. Илья потряс головой и сел обратно на коврик. Мысли его сами собой устремились к Паше: «Мебеля мои подвигать…» — вспомнил он его приглашение и задумался. Вообще Илья странно себя чувствовал, непривычно. Положа руку на сердце, ему ещё никогда не нравился кто-то из реальных парней. Да, порой он залипал на какого-нибудь актёра в фильме, мог мимолетно признать красоту прохожего, мог оценить по достоинству крупные руки коллеги или приятный образ кого-то в компании, но так, чтоб понравился кто-то и думать о нём, и хотеть встретиться, такого не бывало, не позволял он так разгуляться своим мыслям, давил в зародыше даже самые скромные фантазии и хотелки. А тут... «Просто Паша оказался довольно милым человеком, приятным соседом, с прибабахом, конечно, но это не мешает нам стать приятелями. Почему нет?» — рассуждал Илья и стал неуверенно собираться в гости. Был уже как раз вечер, и он подумал, что сидеть одному и залипать в инете не самое удачное решение, когда можно и впрямь помочь новому знакомому. В этом же ничего такого нет, да тот сам и позвал. Илья надел старые джинсы, попроще футболку и толстовку — грязно там у него — и решил, что всё же поднимется ненадолго к Паше, узнает, как дела, за суп поблагодарит и, если надо, то и поможет с завалом в квартире, может, поболтают, пивка выпьют. Он прихватил из холодильника упаковку из четырёх банок «Бада» и поднялся на пятый этаж, не чувствуя никакой внутри тревоги и противоречия, не думая о том, что полдня вспоминал Пашины плечи, в конце концов, он же не животное! Уж что-что, а сдерживать себя Ильяс умел. Пожалуй, это даже было главное его умение в жизни — самоконтроль.