Ласточки перед грозой летают низко

      Уже прохладно росисто рассвело, когда Илья медленно въехал во двор их дома и припарковался на своём обычном месте. Он заглушил мотор и обернулся через сиденье к Паше. Тот как задремал, так и проспал всю дорогу, что было и к лучшему, по мнению Ильи, с его-то дорожной фобией. Он негромко позвал Пашу по имени, но тот даже не шевельнулся. Илья вынул ключи, бесшумно прикрыл дверь и, выйдя из машины, чуть размял ноги. Посмотрел на просыпающийся родной пятиэтажный аквариум, на свои окна и умывающегося черно-белого кота возле подъезда и, распахнув дверцу машины со стороны Паши, уже собирался легонько потрепать того за плечо, но рука его потянулась и тут же отпрянула. Паша расслабленно откинул голову на подголовник сзади, руки лежали на коленях, на лоб спадала пружинка волос, а на его щеке сидела божья коровка. Илья замер на полдвижении и уставился на красную букашку во все глаза: она не ползла, не трепыхалась, не раскрывала своих прозрачных, дрожащих крылышек, чтоб полететь к деткам на небко, замерла яркой каплей под тенью ресниц, гладкая, переливающаяся как камушек — так и тянет дотронуться или лизнуть как мамины янтарные серёжки. Илья хотел потрогать её, снять с Пашиной кожи, но не решился, столько вдруг нежного, сокровенного он увидел в этом маленьком жучке, так спокойно разместившемся на загорелой щеке. Божья коровка... Она тоже чувствовала себя в безопасности, вот тут, на Пашином лице, ей было отчего-то вполне хорошо и удобно... как на цветке.       И Илья не посмел тревожить дивного жучка. Постоял с минуту, робея, но всё же легонько потряс Пашу по плечу, совсем почти не касаясь. Сейчас почему-то казалось неуместным трогать его, хотя ещё в лесу и позже Илья, не тревожась, не думая, мазал его кремом, а после, утешая, гладил по спине... но сейчас всё было как-то иначе. Словно там, под куполом листвы и в нестандартной ситуации, они с Пашей стали ближе, и там, там можно было, было оправдано. Но вот их дом, реальность, родные пенаты, вон уже и в окне домуправши свет зажёгся, восемьдесят шестая маршрутка первым рейсом промелькнула. Здесь Илье нельзя было трогать Пашу, здесь не было оправдания этому... желанию.       Паша поморщился, руки его ожили, он открыл глаза и пока ещё мутным взглядом оглядел машину, а потом уставился на Илью и тут же, как по щелчку, заулыбался, широко, приветливо, словно чемодан денег нашёл у себя в старых шкафах.       — Привет, — хрипло со сна сказал он и, чуть дёрнув левым краешком губ и щекой, скинул божью коровку. Та упала ему сначала на ногу, а оттуда спланировала наружу, на воздух. — Я кого-то привёз из леса, — рассмеялся Паша и вылез из машины, потянулся, разгоняя кровь и мышцы.       — Пойдём, — отвёл взгляд Илья и, пикнув сигналкой, пошёл к парадной.       В квартире, едва скинув обувь и наспех умывшись, Паша даже диван разбирать не стал, вяло расстелив простынь и пихнув под голову подушку, растянулся в одних боксёрах и, буркнув: «Я так», тут же снова уснул, будто и не просыпался вовсе, и не своими ногами дошёл от машины. Илью тоже уже рубило совсем, и он, не принимая душ, не переодеваясь, плюхнулся в свою кровать тоже в одном белье и мгновенно уснул глубоким молодецким сном, без тревог и без сновидений.       Проснулся Илья с тяжёлой головой, всё же спать до полудня ему доводилось редко, разве что в новый год или вот как после подобных вчерашней вылазок. Повалявшись недолго в постели, он всё же решил не сбивать себе режим окончательно и, переборов желание ещё пятнадцать минуточек подремать, встал.       Паша ещё спал. Одеяло валялось бесхозно на полу, а сам он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и на обозрение Ильи выпячивалась нахальная кругленькая задница в ярких красных трусах.       «Снишься ты мне, Михалыч, в красных труселях», — с улыбкой про себя вспомнил баянную шутку Илья и пошёл в душ.       Но шутки шутками, а вид у кокетливой, невозможно аппетитной попки был уж слишком завлекателен, и Илья, наплевав на угрызения совести, хорошенько вздрочнул под струями прохладной воды, и, о боже, как же вкусен был после этого кофе, а бутерброд с красной рыбкой просто амброзией, и как же чудесно за окном щебетали птички, а за стеной сопел Паша...       Илья встал возле дивана, допивая на ходу второй уже кофе из любимой пузатой кружки, и, улыбаясь, громко позвал:       — Пашка! — нога с розовой пяткой тут же вредно дёрнулась, будто лягнула неугодный голос. — Пашка, подъём, уже час дня, — шумно отхлебнул кофе Илья.       Паша перевернулся на спину и, открыв глаза, резко сел.       — Ты уже встал? — сладко зевнув, почесал он затылок и скрестил ноги по-турецки.       — Да вообще-то обед уже, — ухмыльнулся Илья, разглядывая натурально взлохмаченное гнездо на голове сони — расчёска бы наверняка застряла в этих куделях.       — А я вообще только в двенадцать из тыквы начинаю превращаться во что-то двуногое с зачатками разума, — зажмурился Паша и плюхнулся обратно на подушку. — Ты мне кофе принёс? — лукаво приподнял он бровь, а Илья фыркнул и демонстративно приложился к кружке.       — Вот ещё, я тебе не Дима Нагиев.       — А при чём тут Нагиев? — приподнялся Паша на локтях и запрокинул голову назад, выставляя напоказ длинную шею. Илья мазнул по ней взглядом и впился глазами в кадык.       — Ну он же такой супер-мачо, все бабы его любят, галантного и крутого, принято считать, что такие приносят кофе в постель, — усмехнулся Илья. — Вставай давай, а я пока завтрак сварганю.       Паша капризно крутанулся в простыне и зарылся лицом в подушку.       — Изве-е-ерг! — приглушённо простонал он, но всё же встал и уже не спрашиваясь пошёл в душ.       Пока Паша совершал утренний, очень условно утренний туалет, Илья сделал сытную яичницу с мясом, покрошил зелёного лучка, сыра натёр, чай заварил и пару ягодных лукошек извлёк из фольги и выложил на блюдце.       Паша вышел из ванной в одном полотенце и, поведя носом, сладко выдохнув: «М-м-м...», сел за стол. Он был всё ещё в каплях после душа и с зачёсанными гладко волосами, что смотрелось непривычно и делало его лицо взрослее и заострённее. Зализанный, с широкими плечами и хорошо развитой мускулатурой, пока не улыбался и молчал, он выглядел на свой возраст, и Илья даже подивился этой разительной перемене. Но стоило чуть подсохнуть волосам, забарашиться, а Паше начать улыбаться, как всё становилось на свои места. Чудо-юдо малахольное, одна штука.       — А почему ласточка? — спросил Илья, тыкая в воздухе вилкой в направлении кулончика на шее Паши. Тот рефлекторно дотронулся рукой до подвески, на миг скрывая её под ладонью.       — Ласточка — символ весны. Перерождения. Обновления и счастья, — улыбаясь, рассказывал он, жуя хрусткий хлебец, смазанный маслом. — А ещё мне нравится, как они опускаются к земле перед дождем. Летают низко, несмотря на опасность. Не боятся быть собой.       — И ты, значит, тоже не боишься? — спросил Илья.       — Я — нет, — в упор посмотрел на него Паша, и Илье отчего-то стало не по себе от этого вдруг такого прямого и пронзительного взгляда, но глаза Паши тут же потеплели. — Но так было не всегда, конечно, — добавил он, и будто сгустившийся до того воздух тут же разрядился под его лучезарной улыбкой и шумным чавканьем. — Ну, чем займёмся? — спросил он, глядя, как Илья ставит в посудомойку тарелки.       — У тебя нет дел? — удивлённо обернулся к нему Илья. Он не ожидал такого вопроса и вообще не думал, не планировал день, тем более не планировал провести его с Пашей.       — Может, вечером... — отмахнулся тот. — После вчерашнего, думаю, нам неплохо было бы развеяться, м? — игриво улыбнулся он. — Поразвлечься. Встряхнуться, — Паша подёргал под столом ногой, и Илья задумался, а что, собственно, он сам планировал сегодня делать? Выходило, что ничего особенного.       — Знаешь, — вдруг вспомнил Илья кое-какие свои мысли накануне, — я тут думал о том, что ты мне в машине сказал, о твоём страхе дороги, — Илья опёрся бёдрами о столешницу и вытер белоснежным полотенцем руки. — Я думаю, этот твой страх можно побороть. Я где-то читал, что подобный мандраж может сойти на нет, если ты будешь контролировать процесс. Что, мол, люди боятся чаще всего того, на что не могут повлиять. Болезни, полёты, лошади... не знаю, — он развел руками. — В твоём случае это как раз решаемо. Я уверен, что ты бы по-другому всё воспринимал, если бы сам водил машину. Ведь у тебя нет прав? Ты не умеешь? — он руками изобразил, как крутит руль.       — Нет, не умею, — задумчиво подтвердил Паша.       — Ну вот, — кивнул Илья. — Если ты сядешь за руль и станешь управлять сам, будешь контролировать ситуацию, думаю, тебе будет проще, и страх уйдёт. Боятся того, чего не понимают, а ты будешь знать, что делаешь, и как всё устроено.       Паша недоверчиво скривился.       — Конечно, это не панацея, и ситуации бывают разные. Не всё зависит от водителя, но я и не предлагаю тебе всерьёз становиться автолюбителем и водилой, просто попробовать, как терапию. Взглянуть страху в глаза, так сказать, — Илья округлил глаза и сильно хлопнул полотенцем в воздухе. — Я вот боюсь летать, и тут мало что можно поделать, хотя, может, я когда и решусь сходить на уроки пилотирования. А ты, если хочешь, можешь хоть сегодня. У автомойки тут рядом есть площадка большая, если решишься, я тебя поучу.       Паша теребил край салфетки и смотрел в окно, куда-то на дом напротив.       — И ты будешь рядом? — спросил он, переводя взгляд на Илью, и тот, усмехнувшись, кивнул. — И не будешь орать и злиться, если у меня не будет получаться? — Илья закатил глаза и покрутил пальцем у виска. — И не станешь гнобить меня, если я всё же испугаюсь? — подозрительно сощурился Паша.       — Паш, — улыбнулся Илья, — ну я, по-твоему, совсем, что ли? Не захочешь — прекратим. Это же так... Попробовать. Вдруг сработает, — пожал он плечами.       — Ладно, — согласился Паша и соскочил с табуретки. — Я только к себе метнусь переодеться, — зашуршал он уже из ванной, натягивая вчерашнюю одежду.       — Ты сейчас прямо, что ли, хочешь? — удивлённо пошёл за ним следом Илья.       — А чего тянуть? Или ты занят? — приподнял бровь Паша, словно уже точно знал ответ.       Илье возразить было нечего, дел и правда не намечалось, да и, если честно, хотелось погулять по солнышку, поболтать, посмеяться... побыть с другом. Илья тепло покачал внутри себя это слово — друг, и, согласившись, кивнул и Паше, и своим мыслям. Дружок-пирожок, блин. Не звали — не думали, и вот тебе на — ласточка прилетела.       — Хорошо, выходи тогда к машине, как соберёшься, — сказал Илья, глядя в горящие азартом глаза Паши, уже спешно натягивающего кроссовки в прихожей.       — Я мигом! — ответил тот и выбежал в подъезд.       — Чумовой, — буркнул Илья и тоже пошёл переодеваться.       Пашка уже стоял возле машины, когда Илья, гладко выбритый, свежий после душа, как майская роза, вышел во двор.       — Ты чёт долго, — поворчал Пашка и плюхнулся на заднее сиденье. — Я пока тут, ладно? — смущённо спросил он и пристегнулся.       Ехать до мойки было дворами пять минут, но Илья не стал ничего говорить, уважая уже хотя бы то, как отчаянно Паша решил встретить свои страхи лицом к лицу. В будний день в послеобеденный час на площадке у автомойки не было ни души, на что, собственно, и рассчитывал Ильяс. Медленно и внятно объяснив Паше главное, он сел на пассажирское место, а Паша пересел за руль. Коленки его под джинсовыми шортами так и прыгали от нетерпения, а руки чуть подрагивали, будто он одновременно и сгорал от любопытства, и боялся предстоящего урока.       — Ну вот, — мягко говорил Илья, — пристегнись, заводи, и тут… — перехватил он шалый взгляд Паши. — Не бойся, я рядом, если что. Давай, сцепление, во-о-от, молодец, так, теперь это... Вот так, ну умница, — ободрял он будто остекленевшего Пашу. — Теперь медленно, очень медленно на газ, медленно, Паш. Молодец, отпускай сцепление.       — Я... Я еду... — выдавил из побелевших губ Пашка и вдруг заверещал: — ЕДУ!!! Я ЕДУ!!! — Илья аж подпрыгнул.       — Не ори ты, — смеялся он. — Сосредоточься и тормози. Давай, плавно, как объяснял.       Паша, ровно проехав вдоль всей площадки, затормозил у самого её края и, вцепившись в руль будто намертво, с пару секунд пялился в лобовое стекло, а потом, отмерев, резко развернулся к Илье и сильно ткнул его кулаком в плечо.       — Ты лучший, ты знаешь это? — стукнул он его ещё раз, весь вибрируя от радости и восторга. — Лучший! Охренеть! Это охренеть, Илюх. Я ехал, я... Я сам ехал! Ващщще-е-е-е!!!       Илья потёр ушибленное место и, смеясь, зажмурился. Было приятно, что всё удалось, что он, похоже, правда помог и угадал, и что Паша сейчас верещит как тюлень и хлопает в ладоши.       Паша обучался ездить ещё полтора часа, с каждой попыткой всё увереннее чувствуя себя за рулём и всё восторженней выкрикивая свою радость и детское счастье, так искренне и звеняще, что у Ильи закладывало уши, а в груди растекалось тепло.       — Давай на сегодня хватит, спиди-гонщик, — сказал он, в очередной раз подъехав к обочине после полного почётного круга по площадке. — Перекусим? — кивнул Ильяс в сторону небольшого ресторана через дорогу.       — Плачу я, — весь горя, выпалил Паша. — Оплачу урок, — бережно погладил он кожаный руль подушечками пальцев, даже будто с нежностью. — Никогда не думал, что так будет, — выдохнул он. — Что мне так понравится, — уточнил. — А можно будет ещё потом как-нибудь? — обернулся Паша к Илье и заискивающе свёл брови домиком, ну как ребёнок, ей-богу.       — Когда захочешь, — мягко улыбнулся Илья и поджал губы, чтоб уж совсем не растекаться в довольстве. Так, наверное, чувствуют себя родители, отцы, когда первый раз учат сыновей ездить вначале на самокате, потом на велосипеде и вот и на машине. Гордость, нежность, ответственность и наивное счастье — все эти чувства коктейлем новизны взболтались в Ильясе и разлились по венам благостным хмельком.       За обедом Пашка болтал без умолку, строчил как из пулемёта про свои ощущения, про страхи, про то, как мечтал всегда, если уж покупать машину, то только БМВ, про детство и роботов, от которых фанател, про ветер в лицо, если ездить на кабриолете, про то, какие вкусные клёцки, что так и влетали в его рот, и масло окропляло его губы, делая их золотистыми и влажными. Илья больше молчал и слушал, разделался с отбивной и салатом, выпил полкувшина морса и смеялся Пашиным шуткам, что перестали казаться глупыми и пошлыми, а вполне себе уморительными, а порой даже умными и тонкими. Но главное, его поразило то, как горят Пашины глаза, как много в них плещется щенячьей благодарности и восхищения, он весь, весь светился, и Илье было так хорошо оттого, что именно он причина этой бури эмоций, что Паша так искрит благодаря ему. Радость эта, наивность была до ужаса заразительна, и потому Илья не отказался ни от прогулки по дворовым палисадникам между ближайшими домами, ни от мороженого, которое сам не ел, тем более на улице, уже лет сто точно, ни от битвы репейниками возле школьного футбольного поля. И смеялся, так много смеялся, что подводило живот, до икоты и вялости в руках, до сведённых щек, что готовы были уже треснуть от хохота.       У подъезда Паша, достав ключи, потоптался и, улыбнувшись, сказал:       — Я, наверное, наверх, — и неуверенно посмотрел на Илью. — Надо всё же закончить с книгами там сегодня, а то всё так и побросали.       — Тебе помочь? — не успев даже подумать, выпалил Илья и тут же отругал себя за навязчивость.       — А ты не устал? — робко спросил Паша.       Илья отрицательно покачал головой. Какой там устал? Наоборот, он ощущал такой прилив энергии и фонтан жизнелюбия, что усидеть на месте точно не смог бы.       — Тогда я буду рад, — закивал Паша. — Ты же знаешь, там рабо-о-оты-ы-ы...       Илья даже не стал заходить к себе, а так вместе с Пашей и поднялся к нему на пятый.       Войдя в квартиру, Илья даже подумал, что стал в общем-то привыкать к этой свалке, она уже точно не пугала его, и он заученным шагом переступил через гадкую корягу у порога в комнату.       — Музыку и приступим? — спросил Паша, подставляя стремянку к шкафу и ногой отодвигая ведро с белой краской для потолка, что он загодя купил, но пока до него ещё было ворочать и ворочать.       — Да чего тянуть, — согласился Илья и подошёл к лестнице наготове.       Паша врубил на ноутбуке «Prodigy», чем очень позабавил Илью, и, дёргаясь под рваные, мощные биты, полез наверх к книжным полкам. Пыль стояла столбом, Кейт Флинт скрипел во все мини-колонки, дело спорилось — Илья перетягивал бумажным скотчем старые книги, иногда в интересные ему заглядывал и откладывал понравившееся в сторону. Паша тоже отложил себе парочку, и Илья с любопытством глянул на обложки, увидев, что это были два тома Джека Лондона и старый советский учебник по русскому языку. Помимо книг попадались вырезки из газет, открытки, марки, из огромного собрания сочинений Гоголя выпал сухой истлевший гербарий — несколько листьев и цветы, когда-то бывшие васильками — чьё-то романтическое эхо, последний бесшумный выдох чужого, позабытого всеми сердца.       Паша потянулся в дальний угол верхней полки и, неловко шатнувшись, потеряв равновесие, стал клониться влево, дёрнулся и соскользнул со ступеней, проехавшись по ним коленями. Это произошло буквально в долю секунды, но Илья стоял рядом и успел подхватить Пашу под локти, удержав от падения. Тот скользнул в его руки, проехавшись спиной по Ильясовой груди, что замедлило падение и позволило удержаться на ногах. Илья по инерции крепко обхватил Пашу вокруг торса и замер... Впоследствии Илья долго размышлял над тем, что произошло, что случилось с ним самим в тот момент, что послужило спусковым элементом, но так и не нашёл объяснения своему поступку. Прижав на миг Пашу к себе, он уже готов был выпустить его из рук, поругав за неосторожность — так ведь и расшибиться недолго. Но вместо этого Илья уткнулся лицом ему в загривок, в то открытое, беззащитное место у линии волос, в мягкую кожу и острый торчащий хрупкий позвонок, провёл, как в дурмане, носом и влажно, широко лизнул... и это было... словно единовременный удар по всем рецепторам разом — соль, горьковатая терпкость, мягкие волоски на коже. У Ильяса оголились все нервы, он больше не владел собой, от наслаждения дрогнули веки, глаза прикрылись, и он впился зубами в эту дивную мужскую пряную шею, вцепился как зверь, он бы и горло, наверное, ему перегрыз, так этот вкус был Илье сладок. Паша резко выдохнул, охнул и чуть развернул голову, и этот звук, этот тихий вздох как удар хлыста выкинул Илью в реальность. Он дёрнулся, словно его перебили надвое, как от острейшей внутренней боли, спазма и, попятившись в ужасе, отступил. Под ногой что-то хрустнуло, и Илья, надсадно застонав, едва шевеля губами, прошептал, уже выбегая из комнаты, так, словно за ним черти гнались: «Боже, прости, прости меня, прости...»       Паша наконец-то отмер, тоже дёрнулся, слетел с последней ступени стремянки и закричал:       — Стой, стой, Илья, стой! — но тот уже ничего не слышал, он, будто в тумане, сметая всё на своем пути, вылетел в прихожую и дрожащими руками дёргал задвижку. Паша ринулся следом, но, шагнув не глядя на пол, угодил одной ногой в ведро с краской, проломив его хлипкую крышку. Нога застряла в вязкой белой жиже, и Паша, матерясь, стал стряхивать с себя этот пластмассовый капкан, слыша, что Илья уже дёрнул щеколду и распахнул дверь. — Илья, Илья, стой, пожалуйста, остановись! — кричал ему на бегу Паша, оставляя белые следы от краски позади себя. Но Илья словно испарился в воздухе. Только гулкое эхо шагов по лестнице, несущееся со скоростью безумца.       Ильяс влетел в свою квартиру как загнанный зверь. Он и чувствовал себя словно животное, дикое, алчное животное, покусившееся на… Боже!!! Он лихорадочно заметался по комнате, натыкаясь на мебель и не слыша ни единого звука вокруг себя, так оглушительно страшно грохотала кровь у него в ушах. Ужас, стыд, боль, хаос... Ведь он был счастливым человеком, несмотря ни на что счастливым, цельным, спокойным, он знал, чего хочет от жизни и как он хочет эту жизнь прожить — честно и достойно. И вдруг всё изменилось одномоментно, в миг, в секунду рухнуло всё, что он о себе знал, думал, о чём выстрадано размышлял — всё рухнуло! Соленая капля, скопившаяся на кончике языка, капелька с чужой неописуемой кожи проникла в него подобно яду и растеклась по венам, отравив всё тело, душу, прошив сердце, источив его мелкой картечью навылет. Он был повержен, побеждён, не было сомнений, что бежать больше некуда, невозможно! Потому что если раньше можно было сослаться на свою слабую плоть, на похоть, на развращенность натуры, с которой он боролся, боролся во что бы то ни стало, на чёртову шутку природы или создателя, то теперь... Илья очень давно не плакал, наверное, со времён битых коленей на физре. Так давно, что и забыл это жжение под веками, и теперь, когда градом вышло всё, что так долго, так невозможно долго копилось внутри, Илья даже не сразу понял, что плачет, что эти капли и есть ответ. Ответ на все мучившие вопросы и попытки укрыться от самого себя. Уткнувшись в свои колени, он раскачивался как в трансе и со всей ужасающей ясностью понимал, что от того, что произошло, он не сможет отмахнуться, не сможет забыть и сделать вид, что ничего не было! Потому что ясно осознал, что это не тело влекло его, не взрыв влечения, не страсть и тяга обладать плотью, нет! Он влюбился! В первый раз в жизни, вот так просто, в соседа по подъезду, сошёл с ума на старости лет. Влюбился, влюбился, влюбился! И от этого точно не отмахнёшься.