Глава 8
14 марта 2022 г., 13:52
Паша до поздней ночи оттирал белила с пола, со своих ног, с окружающего его хлама, возил куском старой ветоши по зашарканному паркету, то и дело в отчаянье бросая это занятие, только усугубившее положение. Белые разводы небрежными кругами ползли по всей квартире, краска въелась в прорези дощечек и не стиралась, тряпка воняла чем-то затхлым, а в кухне снова стало что-то приглушённо скрипеть и постукивать, заставляя Пашу холодеть и постоянно суеверно прислушиваться. Выдохшаяся, не закрытая, приторная до омерзения кола без пузырьков окончательно вывела Пашу из себя, и он с раздражением пнул стремянку и подошёл к окну, распахнул настежь створку и, перевесившись несильно вниз, посмотрел с высоты в палисадник. Из окна первого этажа на аккуратную, обложенную камушками клумбу падал жёлтый свет. Паша грустно улыбнулся, задумчиво постучал пальцами по карнизу и, набросив на плечи толстовку, вышел из квартиры.
Илья полвечера метался как тигр в клетке. Он сжирал себя поедом, горел в огне самобичевания, истязал себя оскорблениями и самыми упадническими мыслями из всех возможных. Он даже рисовал в мыслях картины грядущего мнимого возмездия, расправы, хулы, но тут же одёргивал себя, понимая, что всё это, скорее всего, полный бред, разыгравшаяся фантазия его раненого сердца, его и только его сумасшедшие домыслы. Он это понимал, но никак не мог остановиться, навыдумывав себе и мордобой, заслуженный, как он сам же и считал, и донос на работу, позорные сплетни домоуправши и пересуды, шушуканья неведомых ему соседей, которых он знать не знал, но в его воспалённом мозгу все они его обсуждали, осуждали, чуть ли не к сожжению уже приговорили. Ему чудился предстоящий шантаж, угрозы разоблачения перед родителями, коллегами, друзьями. Он уже даже представил, как переезжает! Потому что, если ему придётся сталкиваться с Пашей на лестнице, пусть хоть раз в месяц или год, он просто помрёт от стыда и тоски. Ведь он же не знал его, не знал, что тот был за человек. Может, Паша рьяный какой-нибудь христианин или просто страшный гомофоб, или злой шутник, которому по фану будет разбить судьбу за просто так какого-то поехавшего мужика, вцепившегося в его шею как вампир. Илья думал и думал обо всём этом и стонал вслух, громко, горько. Потому что это был полный крах! Самый настоящий пиздец! К полуночи он так измотал себя и физически, и морально, что просто лёг на пол, растянулся стрункой на своём джутовом ковре и невидящими глазами уставился в потолок. «Лучше бы я сдох», — метнулась трусливая мысль в его голове. Никогда он не испытывал такого жгучего стыда и бессилия. Никогда.
Было уже хорошо за полночь, когда в дверь Ильяса уверенно, точечно позвонили.
«Дзинь», — прямо в мозг, как выстрел в висок, без предупреждения и объявления войны.
«Дзинь», — в самое сердце, как раскалённый прут в горячее жерло, чтоб в пепел и по ветру.
«Дзинь», — по хребту, чтоб не встал, не мог шевельнуться... и только холодный, липкий, мгновенно выступивший пот на загривке, предвестник панической атаки, нестерпимого ужаса и невозможности что-то решить.
Илья резко сел на своём коврике, так резко, что голова на секунду закружилась, и в глазах мелькнули яркие вспышки огненных шаров. Он бесшумно, на цыпочках, как тать в своей же берлоге, придерживая грохочущее сердце, подкрался к двери и посмотрел в глазок. Пока он шёл эти жалкие несколько метров, в мыслях у него сплелись многие, многие километры витиеватых домыслов, самым ярким из которых был тот, в котором Паша, оскорбившись и содрогаясь от омерзения, вызвал каких-то своих неведомых Илье друзей, и те в порыве праведного гнева сейчас вместе с невольной жертвой собрались под его дверью и нетерпеливо постукивали гладкими битами об свои спортивные голени в ожидании, когда Илья, не будь трусом, откроет дверь и достойно примет возмездие — попросту огребет по-пацански за свое пидорство. И Илья был готов, он знал, что заслужил, поделом. Он уже внутренне сгруппировался и приготовился укрыть голову, как учили, руками и считать переломанные рёбра да ущерб, нанесенный жилью. Он был бы, наверное, даже рад искупить так свою вину и оплошность, смыть эту грязь кровью и очиститься через неё, снова почувствовать себя нормальным... Но нет, к его изумлению и наперекор больным фантазиям, в искажённой линзе дверного глазка маячила только Пашина фигура, совершенно одинокая и пугающая Илью ещё сильнее, чем целая толпа ядрёных дружков с битами. К встрече один на один Ильяс был не готов!
— Илья, — приглушённый голос Паши прозвучал совсем близко, и Илья понял, что тот говорит буквально в замочную скважину. — Илья, открой, пожалуйста. Я знаю, что ты там, — Пашин голос был ровный и твердый, спокойный, и это испугало Илью ещё сильнее. Он бы понял и даже предпочел бы, если б тот кричал, шипел, оскорблял... но не это тихое «Пожалуйста, открой». Сердце будто замерло в груди, скукожилось, и стало так горько за себя, так снова стыдно. «Что ж это ты, Ильяс-батыр, в штаны-то наложил? Почему не открываешь? Не покаешься?» Нет сил, нет, нет, нет! Открыть — значит открыть не просто дверь. Открыть себя, рот, глаза, душу! Высказаться, вслух признать, впервые озвучить то, что самое страшное, режущее, невыразимое. Нет, не сейчас, не сейчас, а лучше... Никогда!
Илья, затаив дыхание, наблюдал в глазок, как Паша, потоптавшись под дверью ещё с минуту, нахмурился и поплёлся к себе наверх, а внутри Ильяса всё жалобно заскулило, провожая взглядом эти опущенные плечи.
Ночь Илья провёл плохо, спал урывками, тревожно. Вначале долго не мог уснуть и всё крутился в огненных, раскалённых его же телом и летним зноем простынях, а окунувшись в забытье, видел всё ту же комнату, всё ту же сцену, раз за разом мелькавшую будто на повторе минуту его падения в омут позора. Проснулся он весь в поту, рано, но уснуть снова уже не смог, так и лежал на влажных подушках, пока не затрещал ненужный будильник, а за окном начался новый, равнодушный к его терзаниям день.
В полдень, в самое ярое солнце, Илья, выйдя из душа, бездумно стоял посреди своей безупречной квартиры и тосковал. Это было так глупо, но он это чувствовал — тоску. Мозг давил нелепыми размышлениями о том, что, не случись вчера всего этого кошмара, не сорви у него предохранители, его день мог бы быть совсем иным. Да, к хорошему быстро, почти мгновенно привыкаешь. Так и он за пару каких-то дней, едва ли горстку часов, привык к тому, что у него рядом, под самым боком есть друг — странное, несносное чудо-юдо, веселящее его вопреки всему, необычное, радушное и искреннее. Зачем? Зачем?! Ну как он мог? Ведь они и правда могли бы стать друзьями, хорошими друзьями. Он был такой необычный, такой непохожий ни на кого из привычного окружения Ильяса... Вместо этого изнуряющего, солнечного полдня, ничем не заполненного и одинокого, они могли бы сейчас снова кататься, пить потом холодное пиво на террасе маленького кафе неподалёку, гулять, вечером делать вместе ремонт, ломать старые шкафы под музыку и разбирать книги и смешные шляпы. Вот уж правду говорят: не умеешь ездить на двух лошадях — не работай в цирке. Кретин! Несдержанный поехавший кретин! Впервые собственный дом показался Илье враждебным, пустым, холодным и сиротливо заброшенным.
В дверь настойчиво, громко позвонили, долго и настырно, с натиском, грозно. Илья вздрогнул — он всё ещё не был готов к встрече, к неизбежному разговору, но... перед смертью не надышишься. Шумно забилось сердце. Вдох-выдох: «Давай, Илья, не бзди!»
Глянув в глазок, Илья резко отпрянул. Такого он точно не ожидал. За дверью стояла домоуправша и, судя по вздувшейся вене на лбу, злая как сто чертей. Неужто... Ильяс похолодел как школьник, но, тряхнув головой, отчаянно распахнул дверь.
— Ох, Илья, ты дома! — удивлённо-радостно и с явным облегчением выдала домоуправша.
Илья не успел даже моргнуть и поздороваться, как из-за спины хозяйственницы выглянул Пашка, и сердце Ильяса ухнуло ещё раз, только теперь будто с невиданной высоты — неужто тот и впрямь управдома на разборки привёл?!!
— Вот, чувствуете, Анастасия Ивановна? Пахнет, — пискнул Паша и деланно повёл ноздрями по воздуху. Илья ошарашено уставился на растрёпанного Пашу, а потом на невозмутимую домоуправшу.
— Илья, вот Павел говорит, что у тебя тут дымом пахнет из квартиры, что ты дверь не открываешь, — подбоченилась Анастасия Ивановна и уставилась на обескураженного Илью. — У тебя что-то горит? — недовольно выпятила она губу и сделала шаг к двери.
— Не-е-ет... — озадаченно протянул Илья и, осенённый догадкой, зло уставился на Пашу. — Нет, — уже твёрдо ответил он, переводя взгляд на Анастасию Ивановну. — У меня всё хорошо. Ему померещилось.
— Да говорю вам — дымилось! — ухмыльнулся Паша сзади, а домоуправша, разведя руками, махнула ладошкой, мол, всё хорошо, и ладно.
— Ну, видите, Павел, он говорит, что всё в порядке, и я тоже ничего не чувствую, — чуть раздражённо резюмировала она и стала спускаться к двери подъезда, а Паша, видя, что его главный козырь уходит, метнулся к дверному проему Ильи, когда тот уже стал закрывать.
— Впусти меня, — тихо сказал он и просунул в щель между косяком и дверью ногу, так, что Илья не смог запереться.
— Я занят, — зло рыкнул тот и дёрнул дверь на себя, слыша, как пискнул домофон за домоуправшей на лестнице. Паша втиснул в небольшой проём плечо, не давая Илье возможности скрыться в квартире.
— Чуешь? — улыбнулся он и хитро сощурил глаза. — Дымом пахнет, — наигранно втянул он воздух ноздрями. — Это потому, что на лгунишке горят штанишки, — и прыснул от смеха. — Ни фига ты не занят, пусти меня.
— Отвали, говорю! Занят я! — гневно вытолкнул Илья Пашу в плечо и захлопнул дверь, слыша, как тот негромко шикнул, пнув косяк: «Баран упрямый».
Илья осел под дверью и схватился за голову. Это был какой-то балаган. Чего хотел этот сумасшедший? Он сумасшедший, точно! Домоуправшу приволок. Намекает? Не похоже... И главное, совсем, ну совсем он не выглядел озлобленным, оскорблённым... выглядел чудно́, как... как обычно. Пашка. Мягко, шипяще, как та самая «ш» в середине его имени, пролилось тоскливое тепло внутри Ильи. Пашка. Чучело огородное...
Но тревога не отпускала. Как шальной метался Илья по дому. Всё, хватит! Ну правда, не станет же он его квартиру штурмом брать?! Походит да и успокоится, забудет, а Илья как-нибудь потом... ПОТОМ извинится. В конце концов, чего пороть горячку-то? Он может пока отсидеться дома. Всё. Нет его! Уехал он! Продуктов у него гора, на неделю хватит. Он может не выходить из дома ещё много-много дней, а если что-то понадобится, заказать с доставкой. И свет не включать. Всегда можно и в мерцании ноута посидеть или вообще телефона. И почитать, и что угодно. Забаррикадироваться. Переждать. Успокоиться. Его дом — его крепость. Его персональный Ла-Рошель.
Но как Ла-Рошель недооценил Ришелье, так и Ильяс недооценил своего чумового соседа...
Немного успокоившись, приняв такое простое, малодушное решение, Илья долго, намеренно неспешно готовил себе сложный обед — запёк баклажаны с томатами и чесноком, сделал вручную к ним соус, бефстроганов из нежной говядины и даже, что с ним случалось крайне редко, испёк себе пирог. Не бог весть что, всё же кулинар он был так себе, но вышла вполне съедобная яблочная коврижка. Хоть руки при деле. За едой, уже скорее ужином, чем обедом, он смотрел известного до дыр «Хоббита» — под него так хорошо отключались мозги, что несколько часов прошли как миг. И Илья уже под вечер, сполоснув посуду, вынырнул из мира долин Лихолесья и белокаменных стен Гондора, немного отвлечённый и убаюканный. Стало смеркаться, за окном, вдали у дороги, зажигались первые фонари, тёплый воздух заполнял комнату лёгкой волной, слегка покачивался тюль, и слышались каденции птиц, чистые, томные переливы перед закатом.
Илья сменил джинсы и футболку на свой льняной белый костюм, долго глубоко дышал, отметая от себя всё внешнее, все неугодные звуки, сел ровно, удобно, в центр своего места спокойствия и прикрыл глаза.
— Моё тело наполнено светом, оно пульсирует им, излучает его. Я весь переливаюсь и вижу мир внутри себя и себя таким, каким хочу быть... — Вдох-выдох, вдох-выдох. — Кристально чистый, лёгкий, я поднимаюсь вверх из глубины, вверх, к свету, за спиной у меня крылья — я прекрасная птица, я стремлюсь к любви и спокойствию... — Илья поморщился, уловив где-то на границе сознания шорох и вдруг резкий скрежет. Незамутнённое, яркое, лёгкое стало дрожать внутри Ильяса, всё словно пошло рябью по глади бестревожной воды. Снова скрежет и какой-то стук... Илья распахнул глаза и увидел прямо перед собой в раме распахнутого окна край деревянной стремянки и уже перелезающего с неё к нему на подоконник Пашу. Илья так опешил, что не мог пошевелиться и только хлопал глазами.
— О, ты медитируешь, — будто между прочим сказал Паша и спрыгнул с карниза в комнату, вежливо снял тут же свои уличные шлёпанцы и, развернувшись к окну, попытался втянуть свою стремянку с улицы внутрь. — Помоги мне, она тяжёлая, — будто что-то совсем будничное попросил Паша и неловко стал тащить лестницу в оконный проём, задев при этом горшок с фиалкой и едва не уронив его.
Илья подскочил — угроза цветам вывела его из оторопи, и он бережно отставил два горшочка с фиалками в сторону и, распахнув раму окна шире, помог Паше перетянуть стремянку в комнату. С шумом бряцнула она об пол, перепачканные в земле ножки проехались по выскобленному покрытию. Вообще вся она, старая и расшатанная, в потёках краски и ржавчине, смотрелась внутри квартиры Ильяса как что-то совсем неуместное, инородное. Будто тюльпан в отхожей яме или, наоборот, пакет нечистот посреди благоухающей клумбы.
Илья уставился на лестницу, потом на свои фиалки, а потом на голые ступни Паши, что стоял возле окна, опираясь руками о подоконник.
— Как дела? — спросил тот и улыбнулся немного нервно, неуверенно. Илья молчал, не смея поднять глаз, и продолжал с упорством разглядывать Пашины ступни — смешные, немного искривленные пальцы, красивый высокий подъём, переплетение проявляющихся сквозь тонкую кожу вен. — Что заотшелился? — ещё раз обратился к Илье Паша и постучал пальцами по подоконнику.
Илья сжал кулаки, в горле запершило, и он еле протолкнул сквозь сжатые мышцы несколько слов.
— Делай то, за чем пришёл, — сухо сказал он. — Я даже сопротивляться не буду, — опустил Илья голову ещё ниже, будто склоняя её под сечь.
— Это хорошо, что ты не планируешь оказывать сопротивление, — вдруг рассмеялся Паша и, оттолкнувшись от подоконника, сделал шаг навстречу, а Илья отвернулся к стене, чуть прикрыв веки.
— Только, если можно, не по лицу, — приглушённо выдавил он из себя. — В корпус или... — его подбородка коснулись прохладные пальцы, и Илья вздрогнул от неожиданности. Паша приподнял его лицо и развернул к себе.
— Я не собираюсь тебя бить, — удивлённо и отчего-то вдруг тихо сказал он, всё никак не убирая свои руки с лица Ильи. И тот совершенно растерялся. Он не понимал, что происходит, что слышит, что чувствует — только серное пламя в тех местах, где его касались пальцы Паши. — Что ты себе напридумывал? — мягко улыбнулся тот и наконец-то опустил руку. — Я хотел только поговорить.
Илья скривился как от острой боли... Разговоры! Он не мог представить, что тут можно обсуждать.
— Прости меня, — скрепя сердце, сказал он, понимая, что должен, должен извиниться, должен объяснить, должен дать понять, что он... что он не... что он никогда... Язык стал словно ватный, а в голове было так пронзительно пусто, словно он вот прямо сейчас достиг медитативной вершины.
— Тш-ш-ш, — мягко, совсем не сердито прошелестел Паша и взял Илью за руку, так просто, доверчиво. Они стояли друг против друга — один со звенящей пустотой внутри, холодеющий от ужаса и всё ближе подступающей паники, а другой полный тёплой улыбки, детского восторга и надежд. Паша сплёл их пальцы и мягко огладил тыльную сторону ладони Ильи, и тот вновь полетел с огромной высоты, страшно, щекотно, неописуемо, невозможно, невозможно дышать! — Я хотел сказать тебе, — тихо говорил Паша и вдруг, смутившись, тоже стал смотреть вниз, на их сплетенные руки, — хотел сказать... Что я не против. Понимаешь? — он ещё раз провел большим пальцем по дрожащей ладони Ильи. — Не против... — и робко приблизился к почти парализованному Ильясу, поднял на него полные надежды глаза, словно спрашивая, прося ответа, реакции, но Илья стоял совершенно онемевший, ему казалось, что у него душа отделилась от тела, и он смотрит на себя со стороны — вот такого, оглушённого, обомлевшего, остолбенелого, забывшего как говорить, двигаться, дышать, думать... Он даже не моргал, застыл как ониксовый истукан в музейном зале египетских древностей. Ему казалось, что время остановилось, заморозилось на этот долгий-долгий мучительно сладкий миг осознания, понимания, озарения, что Пашка... Пашка... склоняет медленно голову и несмело тянется к губам Ильи, и тот видит, как будто в замедленной съемке, всё ближе и ближе, как неизбежность, лицо Паши, его яркие губы, их чёткий контур, зелёные крапинки в светло-голубых глазах, след от оспинки на лбу у самой линии волос и почти незаметные гречишно-медовые веснушки на носу. И пока Паша кадр за кадром приближается к губам Ильи, тот замечает все эти мелочи и детали, все эти очертания и абрисы, и думает, думает, думает только об одном, так громко и убийственно: «Я влюблённый идиот!»
Губы Паши, как и он весь, настырные, сухие, горячие, они не спрашивают, не просят, не сомневаются. Вообще Илья не любил целоваться, считал это негигиеничным, что ли, и как-то по-детски слишком слащавым... Но сейчас было ощущение, что на секунду он оказался в невесомости, потеряв чувство тяжести тела и притяжения земли. Он парил, на мгновение парил в воздухе, в эфире, в небесах, в звёздах. Никто никогда его не целовал до этого дня, не было у него поцелуев до этого момента, никогда Илья не ощущал ничего подобного, словно вообще в его жизни никогда не существовало ничего чувственнее этого твёрдого, сухого, настырного, по-настоящему мужского поцелуя! Илья головокружительно приоткрыл губы, и хлынуло внутрь огнём, сладким языком пламени, страстью, так, как никогда раньше, никогда, ни с кем, невозможно пережить... Илья застонал хрипло и тихо, непроизвольно вырвался этот сладострастный хрип, который был совершенно ему незнакомым, совершенно чуждым Ильясу звуком. И этот звук, эта прекрасная кода пылкости вдруг привела Илью в чувство, он будто ошпарился об эти дивные губы, сердце наконец-то дало удар, обрывки мыслей, ощущений, вкусов, звуков стали возвращаться, Илья дёрнулся и отстранился. У Паши было такое лицо... Такое не забудешь — порозовевшие от возбуждения щёки, чуть влажные губы, блестящие глаза… Он так часто дышал и смотрел так ласково, счастливо, бегал взглядом по лицу Ильи и улыбался.
— Илюш... — мягко позвал он, и у Ильяса сердце оборвалось! Так его последний раз только мама и называла, и то ещё в средней школе. Руки Паши потянулись к волосам Ильи, длинные, гибкие, но Илья успел перехватить их за запястья.
— Подожди, Паш, — спотыкаясь о свои же слова, сказал Илья. — То, что ты хочешь...
— Я? — лукаво вздёрнул бровь Паша, и похотливая хитринка взметнулась весельем в его глазах. — Только я? — смеясь уточнил он.
— Ты... — мотнул головой Илья. — И я... Мы...— с трудом подбирая слова, выдал Илья. — То, что МЫ хотим сделать... — тем временем, пока он подыскивал нужные буквы, руки Паши жили своей жизнью, ластились к Ильясовым предплечьям, чуть поглаживали их, даже будто царапали местами, жгли, не давали сосредоточиться. — То, что мы хотим сделать, это неправильно, — пытался чуть отстраниться Илья. — Это нехорошо. Нехорошо всё это... — мямлил он, чувствуя, как слова превращаются в кашу, в ничто, потому что Пашины руки скользнули выше предплечий, огладили мышцы, заползли в рукава футболки и уютно устроились подмышками, и было вообще не щекотно, не смешно, не резко. Илья никогда не думал, что прикосновение к этой части тела, такой странной и вообще обычно никак не участвующей в делах постельных, вдруг касание именно туда будет как чёртов укол адреналина! Илью всего бросило в жар — это было невероятно интимное прикосновение.
— Откуда ты знаешь? — с придыханием спросил Паша, и голос его был просто с ума сводящим, тихим, низким, голос-хотение, голос-секс, голос-постель. — Ты ведь не пробовал. Да? — посмотрел он в глаза Илье, и тот вспыхнул маками щёк. — Я прав? — Илья робко кивнул и, чтоб хоть куда-то деть свое смущение, тревогу, стыд и восторг, положил свои руки Паше на талию, положил смешно, топорно, как деревянный солдатик, почти не смея касаться, но даже через слой одежды и воздуха обжигая себе ладони о жар Пашиного тела. — Тогда... — Паша сглотнул и тоже немного зарделся, — тогда ты позволишь мне показать? Совсем чуть-чуть. Показать, как это может быть хорошо? — и он, отступив на шаг назад, будто набираясь смелости и отчаянья, стал нервными пальцами расстёгивать на себе рубашку. Он смотрел на Илью не отрываясь, не понимая, что тот чувствует, что думает, но Паша был уверен, что бы там ни ощущал сейчас Ильяс, это точно было не равнодушие. И будто в подтверждение его мыслей, Илья протянул руки, отводя ладони Паши от пуговиц и петелек, и совершенно севшим, не своим голосом прохрипел: «Я сам... Сам хочу», — и стал непослушными, вибрирующими пальцами открывать пуговку за пуговкой.
Рубашка скользнула с плеч Паши на пол, и Илья шумно выдохнул, потому что голодный, тот самый алчный зверь, что и кинул его тогда к Пашиному загривку, теперь, скуля, просился к Пашиным плечам, к его прекрасной груди, к ключицам, к изгибу шеи — провести носом, вдохнуть, целовать, искусать... Зверь скулил и скулил, жадно клацал зубами, но Илья стоял в оцепенении, не решаясь ничего делать, сходя с ума от вида Пашки и, главное, от всех своих желаний. Заметив его состояние и расценив правильно, Паша взял Илью за руку и неспешно повёл в его же спальню. Там он скинул с себя шорты и бельё, вытянулся на кровати на мягких простынях, бесстыдный, манящий, прекрасный эфеб — сухие мышцы, лёгкий ровный загар, длинные ноги, светлые волоски. Невозможно отвернуться, невозможно не смотреть, не желать его!
— Просто делай что хочешь, — томно протянул он руку к Илье. — Что можешь, что позволишь, а я... Я покажу, — сказав это, он откинул голову на подушку и провёл ладонями по груди, задев соски и огладив их по ареолам, сдавил между пальцами.
От всего этого у Ильи давно темнело в глазах, мутнел рассудок, во рту было сухо, а член стоял так, что было уже больно, словно камень, выточенный из скалы, и даже простое лёгкое трение о ткань брюк вызывало такие волны возбуждения, что всё тело Ильяса раз за разом покрывалось мурашками. Он присел на край постели и зачарованно стал наблюдать за томными ласками Паши, как тот гладил себя, сжимал, облизал пальцы и, смочив их слюной, стал водить по соскам сильнее, отчего те чуть припухли, стали мокрыми и острыми, а Илья почувствовал подступающий все ближе и ближе оргазм. Он не трогал себя, это было не нужно, но он позволил себе коснуться Пашиного колена, не сильно, скользнул чуть вверх, и Паша, мгновенно реагируя, согнул ногу и отвел её в сторону, широко демонстрируя всего себя, свою идеальную наготу, свой большой розовый член, на котором Илья с удивлением разглядел пару бледных веснушек, и это было просто одуряюще! Весь раскрытый, доступный, порочный как грех, и в то же время эти веснушки везде, эти кудри, эти глаза и тихие стоны даже от самых лёгких, почти неощутимых прикосновений Ильи. Это не просто заводило, не просто стягивало всё внутри и обостряло почти до эйфории, это было ещё и невероятно красиво. Просто истребляющая красота!
— Я хочу тебя... — словно в забытьи прошептал Илья и дотронулся до Пашиного бедра, видя, как по нему тут же отзывчиво бегут мурашки, и как весь Пашка мелко подрагивает.
— Чего ты хочешь? — на выдохе, тоже шепотом спросил тот и приподнял бёдра чуть выше, словно приглашая. На члене у него блеснула прозрачная капля, и Илья как пес сглотнул слюну, так хотелось его узнать, узнать Пашин вкус, узнать его всего, но было страшно, было сладко и страшно, и поэтому он, весь подрагивая от разрывающего желания, просипел, склонившись к Пашиной согнутой ноге и, собравшись с духом, целуя его колено, почти проскулил:
— Ласкай себя, — Илья едва шевелил губами. — Я хочу посмотреть...
И Паша прогнулся в пояснице, раскинул ноги ещё шире, развратно, так чтобы Илье было видно, видно всё, всё до мельчайшей складочки. Паша смочил в слюне палец и, погладив свой вход, медленно, чуть всхлипывая и поджимая пальцы ног, протолкнул его на две фаланги в себя. Илья больно укусил нижнюю губу, зрелище было нестерпимое. Паша твёрдо и довольно быстро гладил член, постанывал в голос и дразнил себя пальцем, иногда вставляя его глубже и сгибая, а Илья почти не дышал, сердце ухало в груди, и он вцепился рукой в Пашино колено, пожирая глазами его ласкающие руки, его набухшую головку, его то скрывающие в себе, то выпускающие ловкий палец мышцы — розовый сочный ободок. Илья смотрел и смотрел, смотрел и смотрел...
— Мне так хорошо, — стонал Паша, мотая головой по подушке. — Так хорошо, Иль... Скажи, ты... Ты хочешь меня? — облизывая губы, мутным взглядом посмотрел на него Паша, и Илья не мог стерпеть, больше не мог.
— Хочу, боже, так хочу тебя, в тебя, твой вкус... Хочу... — и он почувствовал, как жаркая, огромная волна обхватила всё его тело. Илья впился взглядом в излом Пашиных губ, открытых, стонущих, кончающих губ, и запульсировал сам, затрясся, завыл, всё сильнее сжимая острое колено. — Боже... Боже… Боже... — эхом неслось по комнате, и на миг пропали звуки, движения, свет, всё исчезло в этой дикой пульсации и влаге. Илья весь звенел, кружился, весь пылал. Ему было тридцать два года, и он только что получил свой самый острый, прекрасный, незабываемый оргазм в жизни, просто держа Пашку за коленку...
Илья всё ещё томно, медленно поглаживал круговыми движениями Пашино колено, когда реальность рябью и шумом в ушах стала возвращаться в сознание — смятые простыни, вязкий воздух, пропитанный сексом, капли на Пашином животе, его искусанные губы и осоловелый взгляд, сумерки за окном, стук его собственного сердца и ритмичное тиканье часов на стене. Паша свёл ноги и, потянувшись как сытый кот, сел в постели. Улыбаясь, он вгляделся в лицо Ильи, будто без слов спрашивая, проверяя: «Ты как?», и тот смущённо улыбнулся в ответ, пряча глаза и неловко пытаясь прикрыться уголком одеяла. Но Паша откинул его руки, оттеснил одеяло и, подобравшись совсем впритык к Илье, обвил его бёдра ногами, прижался и так доверчиво, ласково положил голову ему на плечо, почти незаметно, невесомо целуя шею и мочку уха. Такая нежность. Руки Ильи сами собой сошлись у Паши за спиной и тоже стали медленно поглаживать тёплую кожу, это было так приятно, так, так...
Тишину разрезал резкий звук рингтона. Илья дёрнулся, всё его тело, ещё мгновение назад такое расслабленное, податливое, разнеженное, вдруг напряглось, натянулось тугой тетивой, глаза его забегали по комнате в поисках телефона. Звонил кто-то из родителей, на них у Ильи была установлена специальная мелодия. Он спрыгнул с постели, натянул спешно брошенные на пол брюки и выбежал из спальни.
Отец спрашивал, как все прошло с тётей Альфиёй, как встретил, как вообще дела и прочее... Пять-семь минут простого разговора, совершенно обычного, но Илья весь покрылся испариной. Его не покидало чувство своей преступности, будто звонок отца был знаком, порицающим гласом, напомнившим ему, кто он, какой он, какой он должен быть! Ему стало страшно и стыдно, словно отец мог его увидеть, вот сейчас увидеть таким — полуголым, перепачканным, развратным, вывалившимся из постели с МУЖЧИНОЙ!
Закончив разговор, Илья, не зная, как быть, пошёл в душ. Ощущения были такие, будто из рая он попал прямиком в ад, или наоборот?.. Он и сам уже не понимал, что для него хорошо, что плохо, чего он хочет, что может, что не может — он совершенно точно потерялся.
Тёплые струи приятно вдарили по мышцам, душистое мыло, пенные шапки с ароматом кокоса заструились вниз по телу. Вот если бы так легко можно было смыть с себя своё прошлое, очиститься, стать по-настоящему новым. Ну почему, почему он не может?! Не может, не может, он не может!!!
Прозрачная шторка резко отъехала в сторону, и в душевую кабинку впорхнул Пашка, вжался тут же всем телом в спину Ильи, обнял так крепко, решительно, прошёлся ладонями по груди, замирая пальцами у самого сердца, но тот резко перехватил его руки, развернулся и процедил сквозь шум воды:
— Хватит, Паш. На этом всё, — железные ноты в его тоне плавным, точным ланцетом проехались по Паше.
— Что «всё»? О чём ты? — с надеждой в голосе спросил он, пытаясь взять Илью за руку, но тот отстранил его и вышел из кабинки.
— Мне всё это не нужно, — сухо ответил Илья, на ходу вытираясь полотенцем.
Паша всё ещё стоял под душем, вода стекала по его чудесному телу, по растерянному лицу, уголки губ опустились, и руки повисли плетьми.
— Ты врёшь, — тихо сказал он, — ты врёшь даже себе.
— Довольно! — зло шикнул Илья. — Я не нуждаюсь в психоанализе. Уходи давай, — и он резко выключил воду и бросил Паше полотенце в грудь.
— А вот после такого я тебя обратно пущу только с цветами, — усмехнувшись, стал вытираться тот.
— Ага, бегу и волосы назад, — фыркнул Илья.
— Волосы на заду мне твои на фиг не сдались, а вот без цветов и не думай являться, — рассмеялся Пашка. — Идиота кусок, — незло добавил он и больше не проронил ни слова. Молча оделся, молча взял свою стремянку, молча ушёл.
А Илья спустя всего час готов был вырезать себе сердце из груди ложкой, так оно у него болело и рвалось обратно под Пашкину ладонь.
