Ласточки перед грозой летают низко

      Магнолии... Акации... Лилии... Цветы жухли. Лепестки скручивались в тленные трубочки, листья опадали. Рай превратился в пустыню. Впервые за долгое, очень долгое время островок, окутанный бризом и летящим ароматом лип, не впускал на свою равнину Ильяса. Медитации не помогали. Вот уже сутки как Илья бродил как медведь-шатун по своей квартире совершенно неприкаянный. Он хотел, всеми силами хотел привести свои мысли в порядок, выстроить, упорядочить, вернуть себе тишину, он искал внутри силы для аскезы, для отказа от соблазна, но находил лишь вольнодумный узел, незримый яд, пропитавший его насквозь.       Кислый, прибитый ходил и ходил он из угла в угол, из угла в угол в этой мге* и безуспешно искал ответы. Но их не было.       Он всё думал, какие безжалостные, зрячие слова нашёл для него Паша, как метко хлестнул он по самому наболевшему. «Лжец!»       Да, Илья был лжецом. Отъявленным, изворотливым, рецидивистом вранья. Он обманывал всех — родителей, друзей, Пашу, и, главное, он бесподобно, отчаянно лгал самому себе. Это были такие простые слова, такая расхожая истина, банальщина: «Ты врёшь себе», но для Ильи это стало прозрением. Словно в сказке, в тот день он испытал на себе воздействие и живой воды, и воды мёртвой — обе они нужны для воскрешения, обе были животворными, омыли его дух, сердце, разум.       Он вспоминал долгие часы, как много и как изощрённо лгал всю жизнь. Со школы, с первых самых ранних нечётких фантазий, нечитаемых образов, летающих у его юношеской кровати. В голове роились обрывки самых ярких и болезненных воспоминаний. Как то, например, когда отец застукал его за подростковым рукоблудием. На двери Ильяса никогда не было замка, да он и не думал, что совершает что-то дурное. Ему было интересно, собственное тело стало словно чужое тогда, новое, крепкое и требующее ещё совсем не ясных вещей. Отец тогда строго отчитал его, долго объяснял, что самоублажение — это грех, что порок внутри себя нужно искоренять, что он желает Ильясу только хорошего и потому так строг, а если понадобится, будет и суров в своём стремлении насадить в сыне добродетель.       В тот самый первый раз Илья после долгой, изнуряющей, стыдной беседы сделал только один вывод — с телом бороться он не мог, но... он мог лгать! Скрываться, быть осторожным — не разочаровывать отца и семью.       И он лгал, лгал упоённо. Так, ещё не отдавая себе отчета, при выборе секции в средней школе он не раздумывая избрал тестостероновый футбол вместо дохлых шахмат. Он лгал, когда сел за одну парту не с отличницей Алиёй, а с хулиганистым Русланом, взахлёб рассказывая родителям, как тот под его руководством стал лучше учиться. И это было почти правдой — Руслан просто филигранно умел списывать, косить вечно подбитым глазом в тетрадь Ильяса, то и дело до мурашек проезжаясь локтем об локоть, затянутый в строгую школьную форму.       Когда пришло время, Илья без вопросов пошёл отдавать долг родине. Все кругом стремались, отмазывались, он — нет. Мир мужчин и уставного порядка не пугал его, совсем нет. Он лгал и там. Выдумывал ждущих его подружек, весело дурачился в свободное время в общей грубой казарме, наслаждаясь запахом пота и бьющих через край гормонов, и никогда не смущался в общем — ОБЩЕМ — разудалом пацанском быту.       Он лгал университетским подружкам, лгал приятелям, лгал после коллегам и друзьям, лгал, лгал, лгал...       Ильяс посмотрел на себя в зеркало. Большой кристальный круг отразил суровое скуластое лицо — полжизни позади, у глаз уже лучики первых намёков на морщины, как у отца, смешливые, такие бывают только у весёлых, добродушных людей. Илья таким не был. Не был весёлым, не был лёгким и, главное, никогда, никогда в своей жизни не был счастливым. Так что испещрения эти были вовсе не радостными, а от прищура, от лукавства, от притворства ежечасного. Даже тут обман, заблуждение, маска.       Илье так захотелось врезать по этому лицу кулаком, как в кино порой делали герои недостоверных драм — треснуть костяшками по стеклу, брызнуть садняще-алым, стереть, срезать осколками с себя эту личину, этот безжизненный слепок с человеческого лица и растоптать, яростно, в пыль, вдребезги! Что тогда останется? Какой он тогда будет? С новой тонкой кожей, ранимой, уязвимой, совершенно, совершенно беззащитной. Примерно таким, каким был буквально на миг, когда после разрывающего экстаза к нему прижался всем телом Паша и так нежно склонил голову ему на плечо. Вот таким он мог бы стать — любовью.       Со всей этой мешаниной в душе слонялся Илья по дому, чувствуя, как воздух то и дело принимает очертания человеческой фигуры. Пашка... Как призрак ходил за ним по пятам, смотрел через плечо, дурашливо улыбался, щурился, иногда обнимал со спины и укладывал свой острый подбородок Илье на загривок.       Что мог такой, как Ильяс, предложить ему? Что?! Вагон комплексов, тележку метаний, цепь чуждых, но врезанных на подкорку догм, кучку самокопания и изломанную юность в придачу? Страхи, предрассудки, слепоту, уныние, ложь свою бесконечную? Это же всё равно, если б Калибан полюбил Ариэля. Даже не смешно — просто нелепица. Невозможно! Он же весь из золота, из мёда и меди, из диких трав, из солнечных зайчиков и ямочек да завитушек — сахарный, ломкий, лакомый, одарённый Афиной от темечка до мизинца, поцелованный для счастья и неги, для честности, для вздохов в предрассветной ряске и купания в парном молоке. Не могу тише — я сердце! Пашка...       «Сотый мёд каплет из уст твоих, о возлюбленная моя. Мёд и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана...»       Так прошла ночь и утро, день и весь вечер... Казалось, что вот-вот, и что-то надломится в Ильясе, прорвётся наружу, выльется наконец-то! И было больно, очень, но впервые почти что с дней юности он чувствовал себя полным, решительным. Испуганным, да, но, как ярый камикадзе, преисполненным долгом перед самим собой, перед СВОЕЙ и только СВОЕЙ судьбой броситься в решающий бой, принять вызов, сразиться с ветряными мельницами. Он чувствовал, что сейчас или никогда. Вместо своего тихого острова, рощи спокойствия он видел вокруг себя очерченный круг огня, и он стоял в нём, в самой его середине, весь дрожа и заходясь лихорадкой — один шаг, всего один маленький шажок за черту! Да, обгорит, да, полыхнёт как головка серы на спичке, и зализывать раны, выращивать новую кожу придётся долго, годы, если не вечность, и вряд ли всё когда-нибудь станет как прежде... но надо ли это «прежде» ему? Готов ли он в угоду этому «прежде» забыть навсегда, отмахнуться, будто и не было, от того, что испытал он в те крохотные доли секунды, пока поглаживал ровную веснушчатую спину Паши, пока тот, будто крохотная бабочка, дрожал весь в его руках и легко касался губами мочки уха.       «Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?»*       Руки его дрожали, когда он, всё ещё стоя в незримом круге огня, набрал родительский номер, и те три гудка, что успели упасть в глухой настороженной тишине, набатом стучали в его груди.       — Пап, это я... — робко сказал Ильяс через сотни километров проводов.       — Ты чего так поздно, бала**? — послышался тихий голос отца с той стороны, и Илья сглотнул ком сыновней любви, благодарности, нежности почти осязаемой.       — Пап, я спросить хотел... — выдохнул он, и круг огня лизнул его локти. — Ты меня любишь?       В трубке повисла удивлённая тишина.       — Люблю, сынок, — ответил отец. — Случилось что, Иль? Ты говори, не пугай.       — Нет, пап, ничего такого... Но ты скажи, ты любого меня любить будешь? — и пламя с рук перекинулось к горлу.       — Ильяс, — голос отца прозвучал как в детстве, строго и ровно, без сомнений, — даже если ты станешь преступником, изгоем, врагом, кем угодно, бала. Мы с мамой всегда будем любить тебя.       И Ильяс заплакал. Разом. Резко. Навзрыд. Будто кто рубильник дёрнул вниз. Осел на пол и только слушал и слушал, как из трубки шелестит нежный встревоженный голос отца, испуганный, добрый: «Не плачь, бала, не плачь, ты сыночек мой дорогой, не плачь, всё хорошо будет, всё в руках божьих, а он справедлив и милостив. Сыночек, не плачь, бала, не плачь...»       В детстве отец говорил Ильясу, что Господь сильнее всего испытывает тех, кого сильнее всего любит, больше всего на их долю выпадает. Видимо, всевышний очень любил его родителей, раз послал им в испытание ТАКОГО Ильяса.       Он положил трубку, утер слёзы рукой и перешагнул через круг огня.       С подоконника ему улыбались голубыми бархатными лепестками фиалки, небесные глазки, пушистые топазы... И Илья точно знал, кому должен их подарить.