Ласточки перед грозой летают низко

      Илья проснулся в пять утра. Спал опять плохо, тревожно, как это бывает перед экзаменом или важной встречей. Он всё время прокручивал в голове возможные варианты развития событий, предполагал, додумывал, представлял. Так всегда, когда тебе нужно выспаться и набраться сил, быть свежим, трезвым, бодрым перед ответственным событием, ты как назло не спишь. Должен, но не спишь.       С раннего утра Илья намеренно медленно, чтобы потянуть время, занялся привычными для себя делами. Он позавтракал, принял душ, тщательно до глянца побрился везде, поотжимался, занялся йогой, ещё раз принял душ, выпил кофе, полил цветы, полистал ленту новостей, но время тянулось так медленно, еле-еле, словно черепаха в жаркий день ползло. Ровно в девять тридцать Илья не смог больше придумать себе занятий и стал просто ждать, когда наступит полдень. Именно в это время, по его мнению, можно явиться с визитом. Раньше было бы грубостью, позже проволочкой. Так что он наметил себе временно-нейтральный полдень и надеялся... Просто надеялся, без конкретики.       Голубая фиалка подмигивала с подоконника. Илья на всякий случай, хоть в этом не было совершенно никакой необходимости, бережно протёр все листики и долго придирчиво вглядывался в каждый хрупкий цветень. Очаровательные. Да, именно так. Очаровательные! Он был очарован, пленён, околдован и понимал, что этим всем странным для него, новым чувствам есть название, есть! У всего этого было имя, простое, очень-очень простое имя.       «Всё красивое на земле мне хочется называть твоим именем: Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба, Все зори и все облака с розовато-желтой каймою — Они все на тебя похожи».*       Когда безжалостная стрелка часов наконец-то коснулась двенадцати, Ильяс буквально взлетел с дивана, промедление было для него уже муке подобно. Перед выходом он внимательно оглядел себя в зеркале — чёрные джинсы, чёрная футболка, синие кроссовки, немного усталое лицо и фиалка в руке. Илья даже прыснул со смеха: ничего не скажешь — кавалер!       Все четыре пролёта до Пашиной двери улыбка не покидала Илью, но, подойдя к звонку, он стушевался и, немного робея, выставил цветы перед собой, прямо в дверной глазок, так, чтоб с той стороны были видны фиалки, а не он сам. Дзынькнул разок несмело, подождал, чувствуя холодок в затылке, дзынькнул ещё раз и с волнением услышал шаги за дверью. Секундная пауза, и замок щёлкнул.       Паша стоял на пороге в видавших виды трениках и растянутой майке, он склонил голову набок, и уголок губ у него пополз вверх, очень ехидно, но в тоже время и добродушно.       — Вот, — протянул ему горшок с цветком Илья, чувствуя, что вот-вот помрёт от смущения. — Это фиалка.       — И? — лукаво приподнял бровь Пашка, явно не собираясь облегчать Илье задачу.       — Она цвета твоих глаз, — ляпнул Илья и сам испугался, потому что всю дорогу, всё утро прокручивал в голове совсем, совершенно, абсолютно другую фразу, но с языка слетело то, что было на сердце, уже не поймаешь, и Илья густо покраснел, бордовой темперой заштриховались его скулы, и мгновенно стало невыносимо жарко, а ещё очень захотелось убежать.       Паша тоже словно подёрнулся перламутром, зрачки у него немного расширились, и рот на секунду приоткрылся, как у удивлённого ребенка.       — Это... — он расплылся в улыбке и прижал горшок с цветком к груди, — это очень мило, — и, будто опомнившись, суетливо попятился в сторону. — Проходи, не стой на пороге, проходи скорее.       И только перешагнув внутрь, словно преодолев невидимый рубеж, Илья немного расслабил плечи и смог нормально вдохнуть. Его не прогнали, и сам он не рассыпался от стыда — самое трудное позади.       — Я собирался обедать, — тем временем, всё ещё пятясь и держа в руках цветы, рассказывал Паша.       — Странно, — улыбнулся Илья. — Я, если честно, думал, ты только встал, если встал вообще.       — Обычно да, — рассмеялся Паша и установил горшочек с фиалкой на подоконник, точнее на стопку книг, лежащих на подоконнике, — но сегодня я ранняя пташка. Через несколько дней мне уже на работу, а у меня конь не валялся, — развёл он картинно руками, мол, сам видишь. — Так что я с восьми утра, как пчела, весь в трудах и вот тока решил перекусить. У меня там пицца, — кивнул он в сторону кухни       Есть Илья не хотел, ему кусок бы в горло не полез точно, но и маяться просто так... Не зная, как себя повести и всё ещё переживая об уместности своего нахождения сейчас рядом с Пашей, он стал оглядывать квартиру и искать изменения, но поменялось мало что, видимо, Паша был не очень продуктивен в этой области, иначе говоря, не справлялся один совсем. Заметив его замешательство, тот, будто поняв, о чём Илья думает, пожал плечами почти равнодушно, дескать, идёт как идёт — потихоньку. Паша неловко раскачивался с пятки на носок, запихнув руки глубоко в карманы треников, и вдруг вскинул взгляд так пронзительно, будто вскрикнула птица.       — Я думаю, ты хотел бы... — замялся он, но продолжил уже решительнее: — Ну, типа проехали и едим пиццу, делаем ремонт, да? — вопросительно изогнул Паша бровь и зыркнул на Илью уже исподлобья.       — В общем как-то так, — выдавил из себя Илья, поражаясь, как метко считал его Паша, снова увидел насквозь. — Только я не голоден, — поправился Ильяс и, не зная, чем занять руки, схватил первое попавшееся — стопку газет, изданных ещё поди при Брежневе. — Ты иди, а я потаскаю это вот всё в коридор, а потом на мусорку. Или... — он бегло, стараясь не смотреть прямо, бросил взгляд на Пашу, — или скажи, что делать, и я начну, пока ты ешь.       Паша кивнул и снова улыбнулся, улыбнулся как раньше — открыто, без неловкости, оттаял, ямочки на щеках подмигнули весною. И вообще весь он до того будто подёрнутый тонкой плёнкой, невысказанной робостью, ожиданием, червоточинкой, вдруг словно плёночку эту снял, мягко, приятно, как когда с новенького телефона, с экрана заводскую первичную наклейку защитную снимаешь — наслаждение. Так и с Паши будто сняли хмурый дымок, расправили невидимой рукой складки у бровей и губ... такие взрослые складки, складки-обиды, складки-мысли. Илья это преображение заметил мгновенно, но запретил себе обольщаться и размышлять о том, что это его нервные движения, его неприкрытое, почти юношеское волнение стало причиной Пашкиной возникшей искорки, счастливинки в глазах, не стал об этом Илья думать, не стал размечтовываться, слишком он был заземлённым. Пока. Пока ещё был.       — Не таскай это, — указал Паша кивком на кипы газет. — Лучше, если можешь, разбери спинки кровати в той комнате. У меня ни фига не вышло, — потупившись признался он. — Будто насмерть впаяны или вбиты.       — А инструменты есть? — уже по-деловому спросил Илья, немного жмурясь от солнца, что било в распахнутое окно, от его яркого света или от света Пашки, чьи кудри горели спелой рожью — он и был этим светом или его демиургом.       — Инструменты есть. Немного, — сморщил нос Паша и прошёл через всю комнату в спальню. — Только сначала я познакомлю тебя со своей Писечкой, — на ходу бросил он, а Илья остановился как вкопанный, чувствуя, как заливается краской от макушки до груди. Глаза его расширились, и он замер на полушаге.       — П... Прости, что? — заикаясь выдавил Илья.       — А-ха-ха-хха! — рассмеялся, обернувшись, Пашка. — Писю тебе ща свою покажу, — внаглую хохотал он, откровенно потешаясь над смущением Ильи.       Он вошёл в маленькую комнату, где стояла старая, ещё недоразобранная кровать, а внизу, на полу, лежал спальник, в котором, видимо, и проводил ночи сам хозяин дома, перешагнул через груду белья.       — Идём, идём, — смеясь, звал за собой Илью Паша, и тот несмело вошёл следом. — Вот, — ласково улыбаясь, протянул на вытянутых руках в сторону Ильи Паша чёрно-белую кошку. — Это моя Пися. Кися-пися, — игриво потёрся он об уши животного носом.       Кошка была уже взрослая, и Илье показалось, что он видел её раньше, возможно, в подъезде, бесхозную. И он облегчённо выдохнул и тоже рассмеялся.       — Ты завёл кошку? — саркастично уточнил он. — Кошку?! — приподнял бровь. — У тебя тут настоящий бедлам, а ты завёл помоечную кошку? — он окинул красноречиво взглядом бардак вокруг и уставился на Пашу как на нашкодившего неразумного ребёнка.       — Потому и завёл, — обезоруживающе улыбнулся тот, наглаживая питомца. — Во-первых, не так одиноко. Знал бы ты, какая моя Пися ласковая, — Илья смешно поморщился, вновь слыша дурацкую кличку кота. — А во-вторых, теперь, когда у меня тут начинает что-то скрипеть, шуршать и ухать, я думаю, что это кот, а не... ну, ты понимаешь, — передёрнул он плечами и поставил кота на залитый солнцем подоконник. — Стало в разы спокойнее, скажу я тебе, — погладил Паша кошку по загривку, и та благодарно, как только и может быть благодарно бездомное животное, ткнулась лобастой мордой ему в ладонь.       — Смотри, какая она... — нежничал Паша. — Правда прелесть?       А Илья смотрел на живые тонкие пальцы, ласкающие шёрстку, на лучики у глаз Паши, на его детскую радость и озорство. Он был невозможный, вот сейчас, в этот момент — забирающий дыхание.       — Ты мне нравишься, — мягко сказал Илья, потому что не мог не сказать, не мог сдержаться, не мог подавить в себе эту ребяческую правду.       Пашка оторвался от созерцания кота и посмотрел на Илью. Медленно опустились белёсые ресницы, будто пугливо, и вспорхнули, озаряя лицо радостью.       — Ты мне тоже, — тихо ответил он, и это был именно тот ответ, единственно возможный для Ильи, абсолютно простой, честный, такой подростковый: «Ты мне нравишься», «Давай гулять вместе?», «Я зайду за тобой в школу?», «Прогуляем вместе матешу?», «Хочешь мороженое?», «Можно я тебя поцелую?». Всё разом, все милые глупости, всё уложилось в одном взмахе ресниц и трёх словах.       — Инструменты тут, — показал Паша на небольшой ящик, мини-чемоданчик из чёрного пластика, который есть, наверно, в любом доме у мужчины, хоть что-то умеющего делать своими руками.       Илья раскрыл защёлки и даже крякнул от недоумения — внутри были пассатижи и отвёртка. Одна. И всё. М-да... Не густо.       — Я пойду поем всё-таки, — лёгкой тенью скользнул мимо него Паша, а Илья остался думать, как ему справиться с советской промышленностью, располагая только отвёрткой и руками.       По дому растеклась палитра запахов четырёх сыров и томатной пасты, шикнула пробка колы. Зря Илья волновался, рук и скудного инструментария ему хватило, чтоб разделаться с вековыми спинками старого ложа. Пока Паша ел, Илья успел разобрать всю кровать на части, удобно связать стойки и даже в две ходки вынести эту развалюху на помойку. Тяжеловато для одного, конечно, и, что скрывать, пропахший лекарствами и старостью матрас тащить было неприятно, но он не хотел отвлекать Пашу от еды, тот и так всё сам да сам, а ведь так иногда приятно, когда кто-то берёт на себя хотя бы часть твоих проблем, даёт тебе передышку, чтобы ты спокойно поел пиццу и посидел в тишине беззаботно.       После Илья продолжил возиться в маленькой комнате. Метр за метром расчищал он пространство, выносил огромные тюки бабулькиного барахла, старые стулья, картины а-ля «Мишки в лесу» или «Союз земли и воды», обрывал попутно полотна обоев, прямо целыми рулонами, старые, они отходили легко и даже будто с усталой благодарностью — наконец-то на покой!       Паша после недолгой своей трапезы принялся вновь паковать книги в большой комнате, снимал их с полок, обвязывал, стараясь не отвлекаться на содержание, но всё равно то и дело подвисал в воздухе, в облаке танцующих в луче солнца пылинок, изгибался, словно Тибул, на своей трапеции-стремянке и листал заворожённо пожелтевшие страницы.       Илья, весь в побелке и соре, дал себе перерыв между ходками до мусорки и обратно, уселся прямо на пол на обрывках газет и смотрел, как Паша балансирует между лесенкой и уже полупустыми книжными полками. В руках тот держал небольшой темно-зелёный томик и сосредоточенно вчитывался в неведомое Илье содержание.       — Что-то интересное? — спросил он, разминая сам себе плечи после тяжкого спуска с мешком старой посуды на горбу.       — Да, очень занятная книга, — кивнул Паша. — Это японская поэзия, но на французском. Так необычно, вот послушай, — и он медленно, с удовольствием прокурлыкал несколько певучих фраз по-французски, а Илья подвис. Даже для себя неожиданно остро среагировал он на эти звуки, всё внутри словно обесточилось и сжалось, по рукам пробежали мурашки, и он подумал, совсем непристойно и определённо не свойственно самому себе, о том, что если этот язык мог выдавать такие грассирующие «р», то... О, боги! — «Вместо пчелы на зов цветка откликнулись ножницы. Больно в саду»,** — тем временем предусмотрительно перевёл текст Паша, а Илья с восхищением подумал, какая у того всё же светлая голова.       Но в остальное время они всё больше молчали, иногда перекидывались фразами из комнат, Паша то и дело кискискал свою Писечку или напевал что-то под нос, Илья неутомимо расчищал комнату. Вынес всё подчистую и даже все стены ободрал. Под вечер, довольный своей работой, он будто последним штрихом вымыл пол и протёр подоконник и оконную раму, и стало удивительно просторно, словно вообще другое помещение, Пашка так и ахнул, не веря своим глазам.       — Охренеть! — присвистнул он, и его глаза загорелись тем уже полюбившимся Илье огоньком детской благодарности и растерянности. — Если бы не ты, я ещё сто лет тут бы ковырялся, — выдохнул Паша, будто даже не решаясь переступить порог. Слова его эхом отдались от голых стен и осели тёплым чувством удовлетворения в душе Ильяса.       — Ну, радоваться рано, — скептически хмыкнул он. — В большой комнате ещё валять и валять.       — Это да, но всё равно... — Паша подхватил кошку, ластящуюся к его ногам. — Теперь я хоть спать смогу нормально, — резюмировал он, тиская питомца.       — Ну, я, пожалуй, пойду, — засуетился Илья и вышел в прихожую. В стареньком зеркале он увидел своё отражение — разводы пота на груди на футболке и на спине, весь в белой крупке побелки, взъерошенный, мятый, но совершенно довольный.       — Да... — мялся Паша рядом с котом на руках. — Спасибо тебе, спасибо до небес. Ты так помог нам с Писечкой, — улыбнулся он и помахал Илье кошачьей лапкой, а тот прыснул со смеха.       — Ты... Ты... — он отвернулся, сдерживая поток эпитетов.       — Невыносим? Несносен? — подсказал Паша хихикая.       — Не-по-дра-жаем, — нашёлся Ильяс и, протянув руку, тоже погладил на прощанье кошку по голове, едва задев при этом пальцы Паши и тут же отступая к двери, чтобы не поддаться желанию переплести их руки, дёрнуть его к себе, вжать и, тоже мурлыкая, как чёртова Писечка, провести носом по чуть вспотевшему виску, солёному, драгоценному, с завиточком, налипшим к коже.       — Ну, пока, — облизнув губы, сказал Илья и стал спускаться по лестнице.       — До встречи, мой герой, — крикнул ему вслед Паша и запер дверь, конечно, не видя, как Илья закатил глаза и хмыкнул себе под нос.       Вечером, дома, смывая с себя пыль и труху, Илья впервые пожалел, что у него не было ванны. Настроение было как раз такое, чтобы понежиться в тёплой воде, может, даже в пене, с бокальчиком вина. Не в пример двум предыдущим суткам, ничто не тревожило его, не дрожало внутри. Будто он собрал сложный пазл, и теперь оставалось только осторожно его склеить и установить в раму — золотые кудри Тициановской Земной и Небесной любви, бледно-голубые складки шёлка, плавные линии, бордовые фалды мантии, девственная нагота, томление, роскошь форм и красок. Он чувствовал себя усталым и отдохнувшим одновременно. «Труд облагораживает», — смеялся Илья про себя избитой фразе, но так и было. День в заботах и хлопотах возле Паши его взбодрил, успокоил, внёс, вернул потерявшийся душевный покой, равновесие, и хоть руки и плечи тянуло, мышцы болели, но сердце и дух были в миру.       Расслабляющей ванны не случилось, но всё остальное Илья без зазрения совести себе позволил. Свечи, аромалампа, рислинг, тихий джаз — сорок минут для себя, не только леди делают это...       Шёл уже шестой трек Бенни Гудмана и второй бокал, когда в дверь Ильи однозвучно дзынькнули.       Взмах одичавших ресниц, сухость во рту, но точно не от вина, пугливый румянец, и сердце словно обратный отсчёт до взрыва — шесть, пять, четыре, три, два, один...       — Привет, — Паша стоял в белоснежной чистой футболке, в драных джинсах и с фиалкой в руке. Взрыв прогремел в ушах Ильи, вселенная захлопнулась!       — Проходи, — хрипло сказал Ильяс, отступая в сторону, отступая, отступая... но отступать было некуда, он это понимал, Паша это понимал, даже густой сладковатый от сандала воздух между ними это понимал.       — Прости, я не хочу быть неблагодарным, — сказал Паша и протянул Илье цветочный горшочек, — но Пися стала его грызть, а мне... мне жалко. Можно он побудет у тебя, пока я не обзаведусь красивым кашпо или чем-то таким, — он неловко улыбнулся и, не спрашивая разрешения, скинул кроссовки, так же самовольно прошёл в комнату и совсем бесцеремонно налил себе вина в Ильясов бокал.       Илья наблюдал за каждым жестом, каждым движением и дивился тому, сколько в Паше было грации, обманчивой простоты, в нём все кричало о внутренней свободе, хищной породе, животной почти привлекательности. Твёрдый, круглый, идеальной формы бицепс, тугие жилы на руках, разлёт плеч, длинные сильные ноги… Самая опасная, дикая красота — небрежная, та, о которой её обладатель знает и великодушно демонстрирует счастливцам, оказавшимся рядом.       — Вкусно, — улыбаясь, отставил на столик пустой уже бокал Паша. — Терпкое, — пошлёпал он ладонью по дивану, приглашая Илью сесть рядом, и тот, будто под гипнозом, сделал несколько шагов и присел рядышком, робко, как школьница, на самый краешек возле раскинувшегося Паши, так и пышущего огнём, жаром, пламенем, таким очевидным, что можно потрогать, ведь можно? Можно тебя потрогать и сгореть к чертям, обуглиться, рассыпаться тут же прахом у твоих ног?       В тишине закончилась очередная композиция, и трек сменился — нежно зазвучал плачущий по Нью-Йорку блюз.       — Можно я выключу? — спросил Паша, не отрывая глаз от Ильи, и тот кивнул. Ему и самому было неловко — слащавый блюз, свечи, полумрак, и он не может отвести глаз от пляшущих теней по Пашиной шее. — Так лучше, — улыбнулся Паша, захлопнув крышку ноута, и протянул руку к Илье. — Иди сюда, — тихо позвал он, и Ильяс увидел даже сквозь ткань футболки, как часто и сильно бьётся у Паши сердце.       — Не надо, Паш... — из последних сил просипел Илья, но руку свою вложил в горячую Пашину ладонь. — Давай... Давай не будем... — весь подрагивая, сипел он.       — Ещё чего! — рыкнул тот и с силой дёрнул Илью на себя, уткнулся ему в шею, опалил кипятком выдоха и стона, нетерпеливого, сметающего всё! Паша стонал протяжно и низко, и у Ильи побежали мурашки по всему телу, в паху моментально потяжелело, и он рефлекторно прижался бёдрами сильнее, чувствуя такую же ответную реакцию. И этого уже так много, что пробирает пот, всё горит, горит. Губы Паши скользят по шее, а пальцы шарят по спине, надавливают, тянут ткань. — Разденься, — хрипит он, будто задыхаясь, и резко стягивает простодушный хлопок с плеч Ильи, отбрасывает в сторону и начинает осыпать его плечи поцелуями, влажными, страстными, касается руками лопаток и ведёт ладонями вниз, к бёдрам, сильно сжимает их, так, что голова у Ильи идёт кругом, и он повторяет его движения, снимает с Паши футболку и жмурится будто от блеска высеченной из золота статуи.       — Па-а-ашка-а-а... — тянется Илья к его губам и целует, наконец-то целует, жадно, голодно, вплетает в волосы пальцы, а язык в рот, и тот целует, целует в ответ, словно бьёт током, кусается, шепчет что-то неразборчиво-ласковое, гладит везде, по всему торсу, нежно и властно утягивает, отступая чуть назад, в спальню, но не выпускает из рук, тянет и тянет пятясь, не прерывая этот дикий поцелуй ни на мгновение. У края постели Паша падает в неё, как в бассейн, спиной, и тут же оплетает ногами Илью за бёдра, но сразу же отпускает их и, придвинувшись ближе, зубами вцепляется в край его джинсов, в верхнюю пуговицу на ширинке, дергает её как зверь и, поднимая взгляд, смотрит снизу-вверх. Такой взгляд! Ранение! У Ильи крутится всё перед глазами, он опускает руку Паше на голову, вплетается в кудри и прижимает его лицо к своему животу, чувствуя, как тот лижет его, ввинчивается языком во впадинку пупка, прикусывает кожу и одновременно расстёгивает на Илье брюки, спуская их до колен.       Илья дёргается, ему вдруг становится дурно, ведь это последняя, последняя граница, рубеж. Что же он делает, что творит?! Паша, словно почувствовав его напряжение и испуг, отступает, откидывается на локтях на постели — соблазнительный, открытый, мощный, красивый до безумия.       — Тебе страшно, — мягко говорит он и медленно снимает с себя джинсы и бельё. — Я чувствую, я знаю, — нежно смотрит он на замершего у постели Илью. — Не будем спешить, хорошо? — урчит он и, как в прошлый раз, сгибает колени и, оперевшись о стену, полусидя начинает ласкать себя. — Давай по чуть-чуть, Иль, иди сюда. Я хочу, чтобы ты потрогал меня.       Илья дрожит словно в лихорадке, он не может отвести глаз от Пашиной руки, от его члена, от веснушек, от золотых волос, покрывающих всё его тело. Путаясь в штанинах, Илья снимает брюки, но полностью не обнажается. Он размещается у Паши в ногах, мягко поглаживая его ступню — высокий подъём, аккуратная косточка, синяя венка и выше. Щиколотка, голень, икра, колено — тут тоже веснушки — мышцы, нежная кожа, паховая складка, основание члена, играющая вверх-вниз рука, рыжеватые завитки, твёрдый, гладкий ствол, влажная головка. Паша стонет под ласковой рукой Ильи, складывает поверх его ладони свою и направляет, задаёт нужный темп, прогибается, так часто и шумно дышит. Илья не может уже терпеть, не в силах слушать эти сладкие постанывания, и он накрывает Пашины губы своими, медленно, вкусно целует его, не переставая вместе с ним двигать рукой по его члену,       — Иль, Иль... Я хочу тебя, тебя... Ты тоже... — будто захлёбываясь, в рот скулит Пашка и тянется второй рукой к боксёрам Ильи. — Достань, — просит он. — Достань и прижмись ко мне.       Илья слышит уже будто издалека, кусает Пашу за нижнюю губу, сдавливает его член сильнее и двигает рукой быстрее, ещё быстрее, в такт сердцу, в такт страсти, и делает как тот велит, высвобождает себя из ткани, чуть приспускает боксёры и с глухим стоном, ничего уже не соображая, наваливается на Пашу, так мощно и тяжело, что тот опрокидывается полностью на спину. На секунду Паша замирает, оплетает Илью ногами и прогибается навстречу. Трение просто сумасшедшее, Илья стонет в голос, громко, яростно, раз за разом проезжаясь членом об член Паши, чувствуя сверху его руку и свою, и язык во рту, и его сильные ноги на пояснице, чувствуя влагу, соль, жар, оргазм, крик и укус в щеку, Пашкин искажённый прекрасный рот, вспышки под веками, электричество, взрыв, пульс, маленькая смерть, смерть на двоих! «Господи, да откуда же ты такой?!!»       Чтобы отдышаться, уходят минуты. Илья всем весом лежит сверху Паши, но тот почти не двигается, ласково, лениво гладит его спину, восстанавливает дыхание и сердцебиение, целует вскользь висок, щёку, уголок глаз, томно отодвигается немного. «Ты лучше всех...» — шепчет он, и Илья переворачивается на спину, сгребает его в охапку. Впервые ему не хочется сразу же бежать в душ, суетиться, что-то говорить, делать. Илья лежит прикрыв глаза и уже сквозь самую сладкую, приятную, удовлетворённую дрёму чувствует, как Паша обнимает его через грудь, доверчиво прижимается к боку и укладывает свою ладонь прямо на сердце, будто заявляя права, и оно замирает в груди Ильи, перестаёт на миг биться, до краёв заполненное нежностью.