Ласточки перед грозой летают низко

      Илья шёл к парковочному месту как в тумане, в поволоке мутной кисеи. В одной руке рюкзак, куда он покидал смену белья, в другой телефон, совершенно не нужный, потому что он так и не успел найти, нарыскать смятую бумажку, заброшенную куда-то в раздражении, с номером Паши. Он шёл и думал, что поступает правильно, что всё нормально, но внутри всё кричало об обратном. Вот как так может быть? И правильно, и неправильно? Не придумал он, не нашёлся, как отмахаться от Стёпы, да и подвезти друга до дачи дело хорошее, тот сам столько раз его выручал. А ещё Ильяс подумал, что и впрямь неплохо бы проветриться, подышать, подумать всё же было о чем — ведь он пересёк все мыслимые и немыслимые границы, все барьеры переступил, и теперь оставалась последняя стена и, возможно, самая крепкая — признать! Признать, что всё всерьёз, взаправду, по-настоящему. Он влюблён в парня, а парень, видимо, влюблён в него! То, что произошло между ними, всё, с самого первого дня и до последней не самой тёплой сцены, всё это точно не просто секс, не телесное, хотя, конечно, при одной мысли о Пашкином теле у Ильи пересыхало в горле, но это не то, это совсем иное... «Это влюблённость, Иль...» Так просто, так просто... И так сложно! Ну как так бывает — и просто, и сложно одновременно?!       Илья посмотрел на окна пятого этажа — было темно, и только в большой комнате тускло и раздирающе тоскливо покачивалась лампочка, свисающая с потолка. Снизу хорошо был виден обшарпанный потолок и будто даже коричневый обод света вокруг лампы, такая она была затемнённая, еле-еле справляющаяся со своей функцией. И Паша там... один сидит. Илья закусил край губы. Ну а что он должен был делать? Позвать его тоже? Невозможно. Притворяться при Стёпе? Тупо, да и Паше ещё обидней бы было. Ну вот что, ну правда? Бросить Стёпу и бежать за Пашей? Как объяснять потом другу свои страсти-мордасти? Вот что за человек такой? Никакого понимания...       Илья раздражённо уговаривал себя, что всё он правильно думает и делает, что нельзя так врываться как ураган и ждать, что всё по щелчку изменится в его устоявшейся жизни. Ну кто так делает? Чего он ждал вообще?!       Ильяс грузно сел на пассажирское место, кинув Стёпе ключи.       — Я сегодня пил, так что ты поведёшь, — объяснил он.       — И когда ты всё успеваешь, и в фонтаны нырять, и за женщин заступаться?* — смеясь, сел Степан в машину и завёл двигатель. — Я-то думал расслаблюсь в дороге... — мечтательно вздохнул он и стал сдавать назад, чтобы выехать со двора, а Илья не переставая смотрел на Пашины окна — может, выглянет... Нет. Только грязная лампочка от сквозняка покачивала стеклянной головой, будто осуждая его за этот побег.       — Ты чего такой смурной, Биккулов? — выруливая на дорогу, поддел его локтем Стёпа.       — Да нормально всё, просто день был непростой, — отмахнулся Ильяс.       — А кому сейчас легко? — посмеялся Стёпа и включил радио, но Илья тут же выключил его обратно.       — Давай в тишине, ладно? — попросил он и отвернулся к окну.       — Да без проблем. Я тебе ща лучше свежие сплетни расскажу, — добродушно болтал Стёпа. — Ты Шурку Девяткина помнишь? — Илья кивнул не поворачиваясь.       — Ну вот, этот баран чё учудил-то... Под следствием сейчас, оборжёшься. Ехал, короче, с работы домой, опаздывал, что ли, хрен знает, но, видно, хорошенько на взводе был. Пробки отстоял, всё как надо, вырулил на Волхонку, а там его не то подрезал кто, не то ещё что-то такое. Так, короче, этот чудила взбесился, достал свой травмат и давай по этому долбоящеру из окна шмалять, ну ты прикинь?! Везде люди, регистраторы, ваши парни через пару километров стоят, а он в Сall of duty решил поиграть, баран. Вот до чего жена и две любовницы доведут мужика. Нервишек совсем нет.       — А зачем ему сразу две-то? — вскинул бровь Илья, понемногу включаясь в разговор.       — Так и я о том же. На хера всё это? Будто там на стороне оно какое-то другое, блин — поперёк, не иначе. Я вообще не понимаю этих ходоков, — цокнул языком Стёпа. — Мы вот с моей серденькой пятнадцать лет душа в душу. Ну да, ругаемся, всяко бывает, но я и думать никогда не думал, чтоб хвостом вильнуть. Поставить всё на карту ради сомнительного перепихона? Ну хрен знает...       — Вы с Дашей вообще особенные, ты не сравнивай, — улыбнулся Илья. У него всегда за друга сердце радовалось, как у того всё благополучно и правильно в семье, да и в жизни.       — А при чём тут «сравнивай — не сравнивай»? — передёрнул плечами Стёпа. — Людьми просто надо быть, человекоразумными, как говорится. Ну ты вот подумай, сколько в мире одиноких, сколько тех, кто спит и видит найти вторую половину, семью создать, а тут... Я вот, веришь, нет, каждый вечер перед сном думаю какой я счастливый. Потому что вот это вот всё — работа там, деньги, дела, проблемы — это всё меняется, всё как-то движется, разруливается, а вечером-то, в итоге-то что остаётся? Я прихожу домой, и там ждут, тепло там, всё в порядке. И меня именно ждут, не кого-то там, для меня готовят, что-то шебуршат, а могли бы и не для меня, — хмыкнул он. — Ведь это ценить надо, понимать, что свет-то клином не сошёлся, и враз всё потерять можно. Думать надо, чувствовать, что рядом с тобой не кухонный комбайн, а человек другой, личность, с переживаниями, эмоциями, что ей тоже плохо бывает и грустно, и неохота делать что-то или, наоборот, охота да не то, что ожидаешь. И главное не забывать, что это счастье, что тебя, дурака, выбрали, остаются с тобой, терпят все выходки, заезды. Я ж знаю, что за праздник быть женой мента — та ещё радость! Вот и ценю, помню. Даже когда, вот знаешь, разосрёмся, ну, в хлам, всякое бывало за столько лет, но ни разу спать не легли не помирившись. А ебаться где попало - это любой дурак сможет, для этого особого ума и сноровки не нужно. Только что потом-то? Что? — горячился Степан, а Илья, развернувшись к нему, улыбнулся.       — Ты чего разошёлся-то, Стёп? — хлопнул он друга по колену. — Я ж не спорю. Девяткин всегда с придурью был. Свою голову же не прикрутишь.       — Эт да... — выдохнул Стёпа. — Допрыгался олень. Ну а ты чего загруженный какой-то? — Давай колись, тоже, поди, дела амурные? — Стёпа игриво подмигнул и прибавил скорость, выезжая на Пулковское шоссе.       — Да вроде того... — снова отвернулся к окну Илья, мысленно возвращаясь к дому, к лампочке той покачивающейся.       — Так ты давай, говори, — улыбнулся Стёпа. — Надо же соответствовать легенде, — хохотнул он.       — Какой ещё легенде? — вскинул бровь Илья.       — Так я Дашке сказал, что у тебя проблемы типа какие-то, и поговорить надо, и всё такое. Так что давай как раз подготовимся.       — Трепло ты, Денисов! — рассмеялся Илья.       — А чего трепло-то, вон видишь, как чувствовал, угадал прям. Не зря к тебе как снег на голову заявился. Давай-давай, рассказывай, или до баньки подождём?       — Почувствовал он... — иронично буркнул Илья. — Но да, в общем так-то сказать есть что, — нахмурился он и напрягся весь, будто перед прыжком в прорубь ледяную.       — Во-о-от, — протянул Степан. — Друга не обманешь. Друг, он сердцем чует, — пафосно хлопнул он себя кулаком по груди и посмотрел на Ильяса. — Ну чё ты? — вопросительно вглядывался он в окаменевшее лицо друга.       — Стёп, ты... Ты как к геям относишься? — выпалил Илья и дёрнулся, потому что Стёпа вдруг резко вильнул по дороге, матюгнулся и затормозил тут же у обочины, чуть ли не с визгом, взметнулось песчаное облачко из-под колёс, зашуршало тревожно в листве из леса.       — Ты, блядь, хоть бы предупредил, мать твою! Так и до аварии недалеко! — выругался Степан. — Как-то издалека бы начал, ей-богу, а то я человек впечатлительный, и въебаться могли ненароком.       Ильяс сжал кулаки и сложил руки на коленях. Он бездумно смотрел перед собой в лобовое стекло, не чувствуя вообще ничего, как в прострации. Сказать Стёпе правду, выложить всё вот так... Нет, он не собирался. Но правда, запретная эта мысль, вертелась на кончике языка сама собою всё время, все те мгновения, что он слушал, как Стёпа рассказывает о себе, о жене, о любви... Всё такое верное. Ведь и Ильяс всегда так считал, всегда думал так же, они вообще со Стёпой во многих убеждениях были схожи, оттого и дружили так, потому и понимали друг друга с пол фразы, и теперь... Потерять Стёпу всё равно что потерять члена семьи, и Ильяс приготовился уже к тому, что сейчас, вот прямо сейчас, тут, на дороге, начнётся его новая жизнь — жизнь без лучшего друга!       — Давай проясним, — отматерившись, сухо сказал Степан. — Ты сейчас о себе говорил?       Илья, не шелохнувшись почти, несколько раз медленно кивнул, продолжая сверлить взглядом дорожку света от фар впереди.       — Хорошенькое дело... — хмыкнул Стёпа и вцепился в руль обеими руками, тоже уставившись перед собой. Мимо мелькали проезжающие машины, сбоку из леса тянуло вечерней влагой и опустившейся темнотой, щёлкал двигатель, в салоне было душно, и Илья почувствовал, как по спине стекает капля горячего пота с затылка.       — Так что скажешь? — глухо спросил он после затянувшегося уже молчания, невыносимого и страшного. Стёпа постучал пальцами по рулю и будто отмер, среагировав на голос Ильи. Он развернулся к нему лицом и рассмеялся.       — Скажу, что в баню один пойдёшь! — хохоча выдал он, и по телу Ильи словно прокатился каток, он дёрнулся и схватился за дверную ручку, нервно дёргая её, и уже хотел выскочить из машины, когда Степан дернул его, как нашкодившего кота, за футболку обратно. — Сиди ты, блядь, куда ломанулся?! — всё ещё смеясь, перекинулся он через Илью и захлопнул его дверцу. — Устроил тут репетицию оперы «Кармен». Над Севильей, блин, сумерки сгустились. Ты мне лучше вот что скажи... Ты уверен? — испытующе посмотрел он на Илью.       — Я, Стёпа, уверен, — отчеканил Ильяс и выдержал взгляд, не опустил глаза, хотя под веками щипало беспощадно, и хотелось кричать, отвернуться и трусливо махнуть рукой, мол, пошутил я, пошутил...       — Понятно, — пожал плечами Степа. — У Дашки брат тоже голубой, — выдал вдруг он. — Я не говорил раньше, типа не моё это дело, да и не афишируют они, но, в общем, такие дела. А он знаешь... такой, в общем, бывший ВДВ, шкаф шкафом — ни в жизнь не подумаешь! Я пока его на юбилее тёщи не увидел с его... как это, ну... партнёром, во, так думал Дашка брешет, ан нет, и впрямь. Но ничего так — мужики и мужики, без страз на лбу и не лижутся прилюдно, хотя вот мне лично похер, главное, чтоб ко мне никто не надумал клеиться, — улыбнулся он и с хитринкой так глянул на Илью. — Ты как? Ну, в смысле, я тебе нравлюсь? — хохотнул он и поиграл бровями, а у Ильи к щекам вся кровь прилила разом.       — Ты дурак, что ль, Денисов? Хорош стебаться! — ошалело буркнул он.       — Ну вот и славно, — округлил тот глаза. — А то я-то точно не по этому делу. Но, отвечая на твой вопрос, скажу, что мне похер, кого ты там... Подожди, или тебя?! — изогнул он бровь и смешно уставился на Илью, а тот почувствовал, что сейчас закипит, так полыхало его лицо, и хотелось сквозь землю провалиться.       — Хотя, знаешь, — рассмеялся Стёпа, — вот это точно разговор уже под чачу. Мне коллега из отпуска привёз три пузыря. Пахне-е-ет! — сладко поводил он носом по воздуху. — Как мечта!       — И тебе не противно? — через силу спросил Илья, видя, как Стёпа проворачивает ключ в зажигании.       — Нет. С чего? — дёрнул тот плечами. — Возможно, если б ты меня решил по жопе погладить... — хохотнул он. — Ну, или вот если бы ты вдруг краситься начал или серьги носить, или у тебя из-под штанов стринги розовые с бусами торчали, вот это б я, наверное, не понял, да и то... А так — ну гей и гей. Вас так-то полно таких. Ты ж не изменился, — рассуждал Степа, а у Ильи будто аккуратными стежками заштопывало дыру в груди.       — Но я изменился, Стёп, — робко сказал он.       — Я чёт не заметил особо, — улыбнулся тот. — А кто ещё знает? — спросил он вдруг. — Родители? — Ильяс отрицательно мотнул головой. — Ещё кто-нибудь? — Илья вновь покачал головой из стороны в сторону. — Значит, я у тебя пробный шар? — глянул на него Стёпа, выруливая на дорогу, и уже совершенно спокойно продолжая движение, влился в поток машин. — Вообще огорошил, конечно, — рассуждал Стёпа вслух. — У тебя же столько баб было. Даже с Риткой, Дашкиной подругой-то, помнишь? Я точно помню, что вы тогда у нас наверху не псалмы читали, да и Ритка шушукалась потом с моей, что ты ого-го!       Илья поёрзал в кресле и засопел.       — Сплетницы.       — А чего сплетницы? Наоборот. Она потом спрашивала, чего, мол, не звонит ваш Ильяс, а Ильяс вон чё не звонит, — хмыкнул Степа. — Так ты давно, значит? Ну это... знаешь?       — Знаю давно, — тихо ответил Илья. Каждое слово давалось ему с большим трудом. Он чувствовал, что Стёпа не поменялся к нему, что всё хорошо, но говорить о себе в этом ключе было тяжело, непривычно, он и сам-то не успел толком разобраться. — Знаю давно, Стёп, а вот позволил себе только вчера, — честно выдохнул он и сам даже улыбнулся. Чудеса! Как за какие-то сутки может жизнь перемениться в корне? А всё Пашка! Павлик... Вспомнил, как тот ершился, как смешно нос морщил, как пальцами на ногах шевелил всё время. Пашка...       — Влюбился я, — выпалил Илья. — Первый раз, наверное, в жизни. Прям вот сходу, знаешь, как в книжках пишут или песнях поют. Втрескался, и всё тут, будто и не жил никогда вообще, представляешь?       Стёпа слушал молча, улыбаясь, покивал одобрительно.       — Такие изменения мне по душе, брат, — сказал он. — Тебе ведь хорошо?       — Я не знаю, Стёп... — признался Ильяс.       Хорошо ему было или плохо, он не мог понять. Какое хорошо, если сердце будто в клочья рвётся, болит всё, скулит, тешится нежностью этой скребущей, а вспомнится Пашка, так будто соловей запел в груди, и на месте не усидеть, хоть разворачивай колёса и топи под двести обратно к нему, к нему! И там будь что будет, только бы вновь его кожу под губами почувствовать... «Словно наркоман, вот ей-богу», — думал Ильяс и терзался. Но ведь он уже взрослый, очень, мягко говоря, взрослый мужчина, все эти бабочки, мотыльки... ну несерьёзно! Нельзя так всё разом, с разбега, одним махом за неделю какую-то под откос пустить. Обдумать надо, в себя прийти. И прав был, сам того не подозревая, Стёпа, вдали нужно побыть от дома, от квартиры, от Пашки, чтоб не тянуло, не спутывало мысли, не горело под пальцами. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Нельзя с горячей головой жизнь менять. Служенье муз не терпит суеты... или как там? Хорошо, что Стёпе сказал, конечно, такой друг — это счастье. Вот выговорится, устаканит всё для самого себя и там уж...       Стёпа словно мысли его подглядел и сказал в такт Ильясовых размышлений:       — Сейчас приедем, попаримся! После баньки-то всегда как новенький становишься — и стресс, и токсины выходят, и ещё много чего. Поедим, выпьем, и ты мне всё расскажешь...       — Что, и в баню пойдешь со мной? — смеясь, хмыкнул Илья.       — А чё нет?! — вскинулся Степа. — Или ты меня за зад мацать собрался? — поёрзал он по сиденью.       — Да ну тебя, Денисов, бесишь уже, — нахмурился Илья и деланно отвернулся.       — Ну чё ты, Илька, как маленький! Я ж это... В шоке был. А показания в состоянии аффекта следствие в расчёт не берёт, сам же знаешь, — улыбнулся он, — Как ваши-то, форму новую уже заценили? — и дальше всю дорогу они болтали о работе, о новых законах, о начальстве, конечно, о сослуживцах и премиях, приехали по темноте уже.       В будние дни в дачных посёлках тихо-тихо. Огоньки в домиках горят уютно, где-то дымок печной тянется в небо, стрёкот стоит — фауна ночная свой концерт даёт. Тишина, благодать, воздух сладкий, медовый, флоксовый. По выходным не так, конечно — шумно, компании приезжают, музыка, костры то и дело, шашлык, гитары, визг из надувных бассейнов да с речки даже ночью. А в середине недели затишье, безмятежность деревенская, разве что собака где залает, услышав, что машина проехала.       Дом у Денисовых добротный был, сами не строили, но выбирали по уму. Два этажа, просторный, сад большой, яблони, ягоды, за домом сразу лес, из которого часто то белка выскочит, то ёж притопает, а зимой, говорят, даже лисы голодные выходят. Для городского жителя дикая природа почти, но с комфортом, всё для удобства и для детей, безопасно. Стёпа медленно подъехал к воротам по брусчатке и вышел из машины их открыть, чтоб припарковаться на участке, а Ильяс сразу вылез на воздух, ноги размять и вдохнуть полной грудью чистого, хвойного. Небо чёрное, а звёзд, звёзд над головой! В городе так не налюбуешься, словно россыпь бриллиантовая — дух захватывает. На крыльце качнулся фонарь, послышались торопливые шаги.       — Степаш, ну что так долго-то, я уже и баню сама затопила и пирог два раза разогревала... — голос Даши разрезал ночную тишь, зазвенел лёгким бубенцом. Невысокая, ладная, в домашних бриджах и футболке, с косой до лопаток — на вид как девчонка совсем, и не скажешь, что к сорока уже и трое детей.       — А в баню-то зачем сама полезла? — хохотнул Степан, и послышался звук быстрого поцелуя.       — Так вас пока дождёшься... Думаю, приедут, поздно уже будет, что по темени-то с дровником шарахаться, вот и затопила сама, уже минут сорок остывает. Так что давайте не копайтесь и туда сразу, а я пока ужин взбодрю.       Стёпа въехал в ворота и примостил машину за домом. Илья вышел следом.       — Привет, Илюш, — расцеловала его Даша. — Как дела? Нормально доехали? — просканировала она его заботливым взглядом. — Проходи, проходи... Да не разувайся ты! Или вот лучше Стёпкины резиновые боты надень, всё равно сейчас через сад идти, а там уже влага, — подставила она к Илье чёрные резиновые калоши огородника.       — Ты, мам, давай не суетись, — приобнял её сзади за плечи Стёпа. — Мы тут сами теперь, — и приподнял её как ребенка над полом.       — Ой, ой... — рассмеялась тихо Даша. — Большие мальчики приехали. Ну топайте тогда в баню, а я вам на веранде всё сделаю. В саду уже холодно и комарьё, так что тут будете, но не шумите, Стеш, хорошо?       — Сумку бросай и пошли, пока и впрямь не выстудилось, — бросил Стёпа Илье на ходу и, приняв из рук Даши стопку полотенец и банных простыней, вышел в сад.       Банька, небольшая, на самом краю участка, была знакома Илье до щепочки — сам помогал ставить. Лет пять назад, тогда как раз летом к нему родители приехали погостить-навестить, и Стёпа их всех к себе пригласил. Отец тогда долго хозяйство Денисова нахваливал, жену красавицу, да внуков по-доброму завистливо гладил, баловал. Вот тогда и взялись все разом. Стёпа, сам Илья да батя его. Приехали на выходные, а остались на неделю, пока сруб не поставили целиком, да не законопатили все стены. Стёпке потом тока крыша осталась на одного доделать, да утеплить, изоляцию сделать. А уж после сколько раз Илья в этой бане сиживал, и не сосчитаешь.       Пахнуло раскалённым камнем, опалило лицо жаром, веточками свежими замоченными потянуло. Тело расслабилось, разомлело. Илья, к жару привыкший сызмальства, долго на полке лежал, дышал мерно, глубоко, чтоб все косточки прогрелись, а Стёпка пару раз выходил, в купель окунался, в бочку огромную в предбаннике, потом Ильюху хорошенько веником отходил, исполосовал по спине и окатил тёпленькой водичкой.       — Давай выходи, — гоготал он, глядя на бордовое лицо друга. — А то совсем расквасишься здесь. Я ща окачусь и тоже выползу. А ты пока до веранды шлёпай, тока не шуми, если что, мелкие спят давно.       Ильяс вышел в сад в одной простыне, завязал её узлом на плече на манер тоги, воздухом по распаренной коже обдало, приятным холодком до мурашек. Он замер под густым куполом яблонь с уже зрелыми яблоками. С веток свисала тяжёлая антоновка, заденешь ненароком — и посыпется золотистым сочным градом, превращаясь в паданицу мягкобокую, и запах её словно кружит голову, да стрёкот этот вокруг. Илья скинул калоши и ступил на влажную траву босой ногой, свежескошенную, чуть колючую к ступням, вскинул голову, а там... Сердце заколотилось! Нет такого неба нигде, нигде, нигде, только над головой влюблённого! Не звёзды увидел Ильяс на тёмном небе, а веснушки, не серп месяца качнулся сквозь листву яблонь для него, а игривая бровь взметнулась. Просто цветы вместо сердца, много цветов, море огромных, розоватых пионов и флоксов разрывали Ильясову грудь.       Вот бы показать, передать все эти впечатления дня и ночи, радость и грусть, и тоску, и любовь. Или накопить, собрать побольше, запомнить все звуки и запахи, все удары цветочного сердца, сейчас будто стеклянного, хрупкого, чтобы домой вернуться, к нему вернуться и поделиться, рассказать, подарить красоту простую и невероятную. Это магия настоящая, густая, вечная, как это низкое небо над головой, как тоскливая трель соловья в ветвях молодой рябины, как колкая трава, что пробивается сквозь все преграды, из года в год перерождается, всходит, пробивая тугой ледяной наст. Так и в Илье кипела эта вечная музыка звёзд, эта песнь сердца, пробивалась сквозь привычную толщею одиночества. Ты! Ты есть! Пашка...       — Ты чего тут стоишь-то как Аполлон Бельведерский? — услышал Илья шорох позади себя и Стёпин смех. Тот подошёл медленно по тропинке от бани и, лениво потянувшись, смачно шлёпнул Ильяса по заду, прикрытому только тонкой простынёй.       — О, крепкий орех! — хохотнул Стёпка.       — Ты ошалел?! — взвизгнул от неожиданности Ильяс. — А ну убрал лапищи свои протокольные!       — А зачем ещё друг гей, если гейские шуточки нельзя откалывать? — ржал Стёпа и, сняв с ветки яблоко, хрумкнул аппетитно, брызнув соком по губам. — Чё стоишь, погнали! Я жрать хочу как скотина, — шлёпнул он Илью по заду ещё раз, приговаривая: — Для разгону!       — Чуешь какой запах? — втянул воздух Стёпа, когда они зашли на веранду. — Это Дашка для тебя специально расстаралась — твой любимый, с грибами испекла.       На веранде стоял небольшой круглый стол, плотно заставленный тарелками с едой — варёная картошечка мелкая, свежие овощи, большой пирог, прикрытый вафельным полотенцем, мясо в горшочках. Пахло действительно маняще, у Ильи аж живот разом подвело — аппетит был зверский. Быстро переодевшись в свежую одежду, они со Стёпой накинулись на еду. Сразу после бани хотелось холодненького, и Стёпа разлил по стаканам светлое пиво, почти ледяное, из холодильника, а позже, когда первая волна голода сошла, и уже почти пресытившиеся, немного даже усталые после обильной трапезы, они, вяло откинувшись на спинку мягкого уголка, сидели и болтали о дачных делах, Стёпа достал обещанную чачу — подходило время беседы, беседы, возможно, смущающей их обоих, и для такого дела нужен был особый напиток — говорящий, развязывающий язык.       — Покушали? — тихо вышла из комнаты Даша и робко улыбнулась, когда и Стёпа, и Ильяс стали благодарить и расхваливать её стряпню. — Ну, я рада, что всем угодила. Илюш, я тебе наверху постелила, как всегда, у Стёпки-младшего, а его самого с остальными уложила, так что, когда закончите, туда поднимайся, — кивнула она в сторону откидной лестницы, что вела на второй этаж-мансарду. — И не шумите сильно, — ласково-строго посмотрела она уже на мужа и, чмокнув губами в воздух, ушла в комнату, откуда слышалось уютное бормотание сериала, поскрипывание детской люльки и лёгкий шелест разделяющих комнаты занавесок. Дачный быт такой неприхотливый и тёплый, все эти живые звуки и запахи... будто возвращение.       — Ну а теперь, дорогой мой друг-редиска, давай поговорим, так сказать, о наболевшем, — негромко сказал Стёпа и разлил вино по стаканам. — Давай-ка ты мне всё с самого начала расскажешь, мы вот сегодня разок всё обсудим и больше к этому возвращаться не будем, — протянул он стакан Ильясу, чтоб чокнуться. То спокойствие и доброта, с которой говорил Стёпа, усмирили в Илье тревожность, и он потихонечку, медленно, вначале осторожно подбирая слова, стал рассказывать другу о себе, о новом себе, о том, что ещё никогда и ни с кем не обсуждал, что таилось всегда так глубоко, но с каждым глотком чачи и отблеском её в сердечных-хмельных глазах друга выливалось из него. Он и сам оттаивал, раскрывался, уже смело произнося такие слова, как «гомосексуальность», «влечение», «тяга», «ночные фантазии». Начал издалека, в духе Дэвида Копперфильда, про детство, про свои странные мысли и Руслана, про армию, про страх разочаровать родителей... Где и когда б он ещё мог рассказать такое, но под внимательным взглядом Степана лилась из Ильи его тоскливая история, он её разматывал, проговаривал впервые и чувствовал, что это был целебный для него опыт, вот этот момент полного откровения, безопасности, раскрытия тайного в себе перед кем-то, кто не осудит, не отвернётся, не думает о нём теперь хуже. Стёпа слушал его почти молча, иногда вздыхая, пару раз сжимал Ильясову ладонь в своей, видя, что тому тяжело и неловко, подбадривал его этим жестом и подбрасывал пирога в тарелку, да вина подливал. Когда разговор подошёл к встрече с Пашей, Ильяс ненадолго замолчал, посмотрел на часы — незаметно время пролетело, а сна ни в одном глазу, даже крепкое вино не забирало, хотелось выговориться, поделиться и для себя всё упорядочить и в голове, и в сердце. Про Пашу заговорил робея, но не смог улыбку сдержать, она рвалась изнутри, и чем больше Илья говорил о нём, тем сильнее улыбался, тем лукавей становился взгляд Стёпы, и тем веселее играло вино в крови.       — Он когда поцеловал меня, Стёп, — возбужденно рассказывал Ильяс, — я вот не вру, у меня чуть ноги не отказали, думал, упаду. Тело будто ватное стало. И то, что потом... — он зарделся и отвёл глаза, а Стёпка махнул очередной стакан чачи. — Я, Стёп, понял, что у меня ДО него, считай, вообще ничего не было. Все вот бабы не в счёт, всё не считается. Я с ним только и понял, как это бывает, когда... Когда хорошо! Так хорошо, что хочешь и хочешь, уже и не можешь, а всё равно хочешь!       — Как у нас с Дашкой в медовый месяц, — хохотнул Стёпа.       — Да, наверно, — улыбнулся Илья. — Я просто не то что такого не испытывал, а даже думать не думал, что так бывает, когда... ну, не знаю как сказать-то... Когда всё вот под меня будто сделано, настроено, и я сейчас не только про секс, Стёп, я вообще про всё говорю. Он такой... — Илья зажмурился, а Стёпка хмыкнул и откинулся на спинку стула. — Умный такой, красивый, а весёлый! Он бы тебе понравился точно, с ним вот не соскучишься...       — Так а что не позвал-то его с собой? — вскинулся Стёпа. — Вот и познакомились бы.       — Да ну тебя, — отмахнулся Илья. — Ну куда так сразу.       — А чего тянуть, Биккулов? Ты себя видел? — Стёпа взял гитару, что стояла в углу, и стал негромко перебирать струны, наигрывая что-то нежно-лирическое.       — А что со мной не так? — вскинул бровь Ильяс и глянул в висящее рядом зеркало. — Рожа как рожа, пьяная уже малость. — резюмировал он.       — Рожа как рожа, на Ромео похожа, — усмехнулся Стёпа. — Ты ж весь светишься, — взял он звонкий аккорд и отставил гитару снова в угол. — Я тебя сколько знаю? Сто лет. А ни разу такого не видел. Так что чтоб там ни было, как, кто... Хватай и беги, пока кто другой не увёл, — назидательно погрозил Стёпа пальцем. — Оно ж знаешь как? Фьють — и всё! Тю-тю — уже кто-то другой рядом нарисовался, побойчее, кто не раздумывал много. Как говорят япошки: «У обнажённого меча из всех времён одно — СЕЙЧАС!» Неглупые ребята. Я вот тебе сегодня, помнишь, говорил про то, что благодарным надо быть. Так это я не конкретно о чём-то, а о судьбе вообще. Ведь сам посуди, ты сколько лет маялся, как чёрт, выходит, неприкаянный ходил, мучился, один всё время. А тут! Какова вероятность? Ты вдумайся только, что он в том же доме окажется, что вот так всё выйдет, что придёт сам, что разглядит в тебе то самое и что тебя, зануду пархатого, не пошлёт куда подальше, а тоже окажется нормальным... ну, то есть геем, ну ты понял, в общем… — он тряхнул головой, разгоняя хмель. — Это шанс один на миллион, понимаешь, а ты тут сиськи мнёшь сидишь. Оно же, если твоё, если чуешь, что нашёл важное, главное, так хватай и беги, бля! Сидит тут мне заливает. Такими возможностями, подарками не разбрасываются, Илька, не будь дураком, не упусти счастье. Тем более для вас... ну, не просто же это всё. Это тебе не девчонку найти, тут сложнее, я ж понимаю. У тебя фотка его есть? — вдруг спросил Стёпа, и Илья удивлённо закивал. Достал телефон из сумки, пока наклонялся, качнулся малость, понимая, что чача-то не простая и по ногам хорошо даёт. В телефоне нашёл несколько фотографий с их с Пашей прогулки. Пашка, в репейниках весь, уворачивается, Пашка перемазанный мороженым, с носа как длинная сопля свисает белый потёк сливочный, Пашка на газоне валяется звёздочкой и жуёт травинку... и сам как травинка, как звёздочка, как искорка, радостный, красивый, солнышко... Стёпа с умным видом знатока полистал фотки и, отдав телефон Илье, довольно покивал.       — Ну! Самое то! — подытожил он. — Красавчик, ёлки, — хохотнул. — И подходит тебе, видно, что вы хорошо б смотрелись вместе, не амбал какой-нибудь и не замухрын.       Илья дар речи потерял, потрясение было таким сильным, что он даже протрезвел малость. Стёпа! Стёпка его сидит и, как будто так и надо, Пашку одобряет... Шапито!       — Стёп, ты серьёзно? — дрогнувшим голосом спросил Илья, чувствуя, что и впрямь готов разреветься от благодарности, от везения своего, от того, что Стёпа... вот такой!       — Да какие уж тут шутки, Биккулов?! — подмигнул Стёпа. — Я просто рад за тебя. Очень, брат, очень рад. Тебе ведь хорошо? — снова, как тогда в машине, спросил он.       — Хорошо, Стёп, мне хорошо, — выдохнул Илья, и будто с этим выдохом вылетели из него сомнение и тревога, весь арсенал терзаний пустых, совсем-совсем пустых, как оказалось.       — Ну и что ты тогда бздишь-то? — откупорил Стёпа третью бутылку вина и лихо плеснул в стаканы почти до каймы.       — Просто я не привык, что мне хорошо, — пожал плечами Илья, не спеша пить. — К тому же, я не знаю, что делать. С женщинами всё ясно. Я всегда знал, чего они от меня ждут. А тут... Я должен ухаживать? А ходить на свидания? А если он захочет, например, гулять за ручку? Я ж не смогу, ты понимаешь? Я так не стану делать. Я просто не знаю, как себя вести с ним, и вообще, как всё это будет?       — Слушай, — помотал головой Стёпа и отломил кусочек шоколадки, но не чтоб её съесть, а только понюхать, и хлопнул залпом почти стакан вина, поморщился и закинул таки шоколад в рот. — Ты так причитаешь, будто завтра в загс собрался! Просто скажи ему, скажи вот это всё. Это лучший способ узнать. Скажи что хочешь, а что нет, что можешь, а что не хотел бы делать. Поговори с ним.       — Сказать? — недоверчиво вскинул бровь Ильяс и тоже хлопнул в себя стакан.       — Ну да, сказать. Сказать, Иль, сказать. Это работает, проверено.       Ильяс подпёр рукой щеку и прикрыл глаза. Сказать... Да, пожалуй. А что он теряет? Сказать... Сознание немного забуксовало, мысли стали ленивыми, и Илья понял, что вырубается.       — Я пойду, Стёп, я чёт в салат, — тряхнул он головой и, осторожно ступая, пошёл наверх.       — Иди-иди, герой-любовник. Утро вечера мудренее. Завтра на речку сходим... — Стёпа говорил ещё что-то вслед, но Илья уже не разобрал. Он рухнул в постель, всю заваленную мягкими игрушками, и тут же провалился в сон, глубокий, молодецкий, пьяный сон без сновидений, мыслей, фантазий, а проснулся только в первом часу оттого, что по нему прыгал Стёпка-младший и гундел: «Дядя Илья, ну вы моего Роджера раздавили...» и тянул из-под Ильяса огромного плюшевого жирафа.       Денёк выдался что надо — погожий! Не холодно, не жарко, лёгкий ветерок... и снова это чувство, тёплое, дачное. Илья только вышел в сад, так сразу даже головная боль отступила.       Даша сидела с малышом на больших качелях, рядом возился Стёпка-малой, на цветочной клумбе развалился котяра и вяло дёргал кончиком хвоста.       — О! Явление! — бодро крикнул Степан, как раз выходя из летнего душа. — Ты давай, Илюх, квасу выпей и айда купаться. Стёпка заждался уже.       И весь день промелькнул в суете. Купание, брызги, визг детей, вода уже холодная, но солнце пекло, и, растянувшись на песке, можно было тут же согреться, даже не обтираясь толком. Ягоды горстями прямо с куста, красные, кислые, скулы сводят, растекаются по нёбу прозрачным соком. На обед Стёпа наделал шашлыка. После купания и возни мясо разлетелось на ура, будто стайка волчат, расхватали дети сочные кусочки, зелень с грядки, чуть спрыснутые водой тонкие листья салата, терпкий лучок, хрумкий огурец. С веранды шумела «Радио-дача», и будто без конца Меладзе баритонил.       Илья сыто покачивался в гамаке, пытаясь читать найденный на полке пыльный детектив, но буквы разбегались, сюжет ускользал, и морило в сон. Вечер опустился неприметно, будто немного дымкой заволокло в воздухе. Даша возилась на веранде с посудой, и оттуда доносились звуки мытья тарелок и лязг вилок. Стёпа медленно ходил по саду, укачивая в слинге малыша, и что-то намурлыкивал ему тихо-тихо в пуховую макушку. Дети смотрели вечерние мультики, и через окно мелькали изображения пёстрых Фиксиков.       — Гроза будет, — негромко сказал Стёпа. — Вон смотри, ласточки как низко летают, — кивнул он за забор, и Ильяс пропустил один удар сердца. Ласточка моя... Веснушка... Маленький мой... Нежность, охватившая сердце Ильи, поразила его, он удивился, что способен на такой трепет, такие ласковости. Ласточка... Ласточка моя...       — Стёп, я поеду, — тоже негромко, чтоб не потревожить малыша, просипел Илья.       — Давай завтра? — почти шёпотом попросил Стёпа. — Утречком подниму тебя, и поедешь. Я сегодня Стёпке костер обещал — посидим, картоху запечём, песен тебе спою, м?       Илья откинулся обратно в гамак, сладко зевнул и кивнул другу. Пару часов он ещё потерпит, а утром!.. «Надо у Даши флоксов выпросить...» — подумал он и прикрыл лицо книгой, пряча счастливую улыбку.