Ласточки перед грозой летают низко

      В приоткрытое окно влетал, нежно рассеиваясь по комнате, легчайший аромат флоксов вперемешку с тяжелым, густым запахом поздних пионов. Где-то совсем рядом из сада доносилась трель, виртуозный грай какой-то утренней птахи. Будильник в телефоне Ильяса сработал уже во второй раз, и он, сбросив сигнал, сладко зевнул и закинул руки за голову, чуть хрустнув запястьями. В доме было тихо. Совсем ещё рано, начало шестого, и пока дети и Стёпа с Дашей ещё мирно спали. А ему... Ему пора было собираться. Он и так с вечера, что провел со Стёпой и детьми у костра, весь издёргался — так рвался домой. Остался только чтобы уважить друга, хотя всё внутри Ильи бурлило, клокотало желанием рвать когти, бежать, лететь, мчаться к Пашке! Он еле усидел на месте. С костра и Стёпкиных песен под «немножечко коньячку» разошлись поздно, но несмотря на лёгкий хмель и затянувшийся отход ко сну, Илья долго ворочался в кровати. Распахнув окно пошире, уже когда все разошлись, он улёгся поверх одеял и смотрел из постели в небо, в те самые влекущие, озорно подмигивающие звёзды. Он впервые испытывал такую сладкую муку нетерпения, когда хотелось буквально считать часы, минуты, хотелось фантазировать и думать о своём возвращении, перебирать в голове разные славные слова, ласковые, в которых было и раскаяние, и просьба простить, и просьба остаться, куча немыслимых нежностей и совершенно глупых, несвойственных ему словечек, от которых сам Илья смущённо улыбался, сомневаясь, что смог бы и правда произнести такое вслух, но здесь, под покровом ночи, на волне несильного опьянения и восторга сердца, здесь можно было, едва шевеля губами говорить: «Милый мой, сладкий, веснушка, кудряшка, котик мой, солнышко...» и самое боязное: «Я люблю тебя, Паш...» Так, шепча и улыбаясь самому себе, Илья ненадолго уснул, а проснулся через пару часов под треск будильника бодрым и весёлым, со звенящим колокольчиком вместо сердца.       Тихо, стараясь не шуметь и не скрипеть половицами, Ильяс собрал свои вещи, застелил постель и спустился вниз. Там тоже почти крадучись он сварил себе кофе и отломил кусочек лаваша вприкуску, попутно рыская по веранде в поисках ключей от машины. Как ни был он осторожен, но на его тяжеловесное шебуршание всё же вышел из нижних комнат Стёпа в одних семейниках почти до колен и со следом от подушки на щеке. Он потешно почесал волосатый живот и, без вопросов поняв Илью, без слов протянул ему ключи с верхней полки шкафчика.       — Погнал? — через зевок спросил он.       — Да, сейчас кофе допью и полечу.       — Лети, лети... — улыбнулся Стёпка, и за его спиной появилась тоже сонная, чуть взлохмаченная Даша.       — Иль, уже уезжаешь, что ль? — суетливо спросила она и тут же стала шустрить бутерброды, достав из холодильника сыр и масло. — Подожди, покормлю на дорожку.       — Не, Даш, спасибо, я тут хлеба щипнул, не хочу ничего больше — отмахнулся Ильяс и, смущенно улыбнувшись, попросил: — Можно я немного флоксов твоих срежу с собой?       Даша всплеснула руками и, тут же прихватив садовые ножницы, обула резиновые калоши и стала спускаться на крыльцо.       — Ой, Иль, хоть всё забирай. Они разрослись, что хоть выпалывай. Я сейчас тебе прям охапку насобираю, раз нравится, — сказала она и выпорхнула с веранды.       — Ромео, ёлки! — гоготнул Стёпка и треснул Илью по плечу. — Ты осторожнее, смотри, всё равно, мало ли что.       — Да ну что «мало ли»? — хмыкнул Илья.       — А кто его знает, этого твоего красавца? Может, он псих какой, который сыр-косичку ножом режет, — рассмеялся Стёпа.       Илья картинно хлопнул себя по лицу и покачал головой.       — Тогда я, по-твоему, тоже псих, потому что я-то как раз его ножом режу, сыр-косичку, — смеялся он.       — Ебанько... — незло фыркнул Стёпа. — Не, я ж беспокоюсь, братан, ты ж понимаешь.       — Понимаю, — толкнул его несильно кулаком в плечо Илья и, допив одним махом кофе, вышел в сад.       — Погодь! Я тебе ворота открою, — вышел за ним следом Стёпа. — И смотри там, если что, звони или приезжай и вообще...       — Слушай, Денисов, ну мне же не пятнадцать, — скривился Ильяс. — Чё ты такой пессимист-то у меня душный?       — Я не пессимист — я осторожный, — отрезал Степан. — Да и быть, знаешь ли, пессимистом не так уж плохо. Ты либо прав, либо приятно удивлён, — ржал он, раскрывая створки ворот.       — Вот, Илюх, держи, — послышался хруст гравия с дорожки из сада, и появилась Даша. Видно её почти не было, так как лицо было полностью скрыто огромным букетом свежесрезанных, ещё в утренней росе, белых и розовых флоксов, предусмотрительно завёрнутых снизу во влажную тряпицу. — Не тряси их сильно, они осыпаются — вся машина потом будет в лепестках, — напутствуя, протянула она цветы Илье, и тот рефлекторно опустил в букет нос, сильно вдохнув сладчайший их аромат.       — Ну жених! Даш, глянь на этого Париса, — смеялся Стёпка, приобнимая жену.       — Хватит, Степаш, не дразни его. Эх, романтика... — вздохнула она и шлёпнула Стёпу по пузу. — Не то что некоторые, — шутливо заметила она.       — А я что, я ничего... Звезду с неба хошь? — сурово спросил Стёпа и поцеловал Дашу в макушку.       — Не, не хочу, — фыркнула та. — Лучше ты мне смороду сегодня обрежь и патиссоны собери в парнике.       Стёпа застонал мукой смертно-огородной.       — Илька, друг, не уезжай... — смешно взмолился он. — Братуха гибнет в сорняках!       Илья, отмахиваясь от шутников-друзей, расцеловал их, поблагодарил за гостеприимство и сел в машину. Хорошо с ними, хорошие они, дорогие сердцу, но... Но на сиденье благоухали флоксы, сквозь утреннюю хмарь выступало солнце, и всё внутри рвалось к Пашке, к веснушкам его, домой рвалось, к любимому!       Трасса была почти пустая. Ильяс вырулил из дачного посёлка и свободно поехал по совершенно безлюдной дороге. Редко когда навстречу попадалась машина, а по стороне Ильяса так вообще никого не было ни спереди, ни сзади. Ночью, видимо, прошёл небольшой дождь, и асфальт был тёмно-серым, но, согретый уже вступившим в права солнцем, он подсыхал на глазах и пах так... Хорошо так пах, свежо, по-особенному. Запах утра, леса, дороги, свободных мыслей, спокойствия. Илья откинулся на сиденье и держал руль небрежно одной рукой, немного разгоняясь, наслаждался ветерком, влетающим в широко раскрытое окно машины. Вроде бы мелочь — пустая дорога, раннее утро, тёплые, робкие лучи солнца, танцующие по приборной панели, но именно такие мелочи делали жизнь Ильи счастливой, наполненной, и сейчас он чувствовал, что был без сомнений счастлив, безоговорочно, простодушно счастлив. Он высунул руку в окно, свободно, словно крыло, пуская её навстречу воздуху, ловя пальцами ветер и, наверное, непутёвую мошкару, и хотелось жмуриться от радости, от этого сладкого мига прелюдии к чему-то совершенно новому, но, он был уверен, непоправимо прекрасному.       Илья тыкнул в проигрыватель, и тут же будто током по телу прошлись знакомые аккорды. Вот и не верь потом в знаки, в игры судьбы. А может, в подобные моменты мы сами видим во всём ТО самое, о чём думаем, видим, слышим, подмечаем, или действительно невидимая рука нас словно направляет, указывает что-то скрытое, но на деле маячащее на самом виду.

Время сжигать мосты Время искать ответ... И менять сгоревшие лампочки...

      И Илья на самой высокой ноте, что есть мочи, почти во всю грудную мощь, подпевал своей гениальной землячке:

И я живу как в бреду, Я просто пытаюсь быть! Я маленький человек, Мне нужно куда-то плыть.... Мне нужен какой-то свет чтоб видеть хотя бы сны...

      Уже на подъезде к городу Илья всё-таки зацепил пару недлинных пробок, а пока стоял и оглядывался от скуки по сторонам, заметил вдоль обочины бабулек, торгующих ягодами и картошкой, овощами тепличными да зеленью. Как толкнуло что — выскочил из машины и скупил у одной огородницы весь кузовок с чёрной смородиной, вместе с корзинкой взял, да сверху бабуле ещё накинул на радостях. Корзиночку поставил рядом с цветами в машине, круглая такая, натуральная, сверху листиками душистыми выложена, которые в чай можно заваривать для аромата.       Представил себе, как Пашу с рук кормить будет ягодами этими, вкладывать по одной кисло-сладкой красавице в рот и целовать, тут же отнимая её вкус, высасывая сок прямо из мягкой глубины скулосводящей. Или можно в пупочек ему смородку положить и целовать медленно снизу-вверх, подбираясь к лакомству, хищно прищипывать кожу нежную и дышать им, дышать. Илья тряхнул головой. Все эти фантазии а-ля «девять с половиной недель» сразу участили его пульс и обдали волной возбуждения. Так хотелось скорее уже доехать! Чёртовы пробки — помрёшь тут на въезде! О том, что Пашка может всё ещё на него сердиться, Илья как-то и не думал особо. Ну в конце концов, что такого? Повздорили — тот психанул на ровном месте. Поговорят, Илья всё объяснит, вот всё-всё расскажет, как Стёпа советовал, словами, как есть, а Паша, он же такой чуткий, такой... как камертон — поймёт, почувствует, что Илья готов, готов открываться, просто медленно, в своем ритме, без давления сильного. В общем, то ли утро это было такое чудесное, то ли два дня разговоров и мечтаний как оно всё будет сыграли свою роль, но отчего-то Ильяс был уверен, что всё у них с Пашей сложится, всё будет хорошо, что Паша, возможно, ему предназначен. Ему. Только ему одному — Ильке.       К дому подъезжал — сердце аж из груди выпрыгивало, даже пальцы чуть подрагивали, вибрировал весь Илья, но решил не нестись совсем уж лосем сразу на пятый этаж. Всё-таки небритый два дня и, хоть и чистый после бани аки агнец, но освежиться с дороги резон был, потому как звенело, зудело до мыслей о том, что как увидит Пашу, так и сорвёт к чертям всю одежду и с себя, и с него и прям там, на пороге, наверное, разложит, так хотелось его, так хотелось!       Душ принимал и переодевался по-армейски, чуть ли не с секундомером в руке. Глянул на часы — ровно десять. «Как раз проснулся, наверное», — подумал Илья и, прихватив цветы и корзинку с ягодами, пошёл к Пашке извиняться... обниматься... целоваться...       За дверью Пашиной квартиры слышалась музыка и какое-то шарканье, сильно напоминавшее шлифовку стен. «Трудяжка мой», — улыбнулся Илья и постучал громко в дверь, улыбаясь так солнечно и ярко, как только мог.