Ласточки перед грозой летают низко

      Дверь квартиры распахнулась, и Илью обдало низкобитовой волной из колонок, и тут же, буквально за мгновение, всё внутри Ильяса будто сжалось, скукожилось, рассыпалось мелкими осколками. Он так и стоял, окаменев, с приклеенной, ещё не успевшей стечь с лица улыбкой, но тело его уже среагировало на острую, словно пронзившую тонкой иглой боль. И сразу вдруг стало стыдно за себя, за свои нелепые отутюженные по струнке брюки, за слишком белую, будто выкрахмаленную футболку, за выскобленные щёки, за дурацкую корзинку и пёстрый «веник» в дрогнувшей руке, а ещё за свои надежды, за глупый восторг, за то, как летел только что по лестнице наверх, так, будто к кроссовкам крылья приладили, летел и мечтал — вот сейчас... вот сейчас!!!       Сейчас на пороге Пашиной квартиры стоял высокий полуголый атлет в неприлично низко спущенных почти до тазовых косточек штанах. Он поигрывал мышцами на груди и щурился совершенно блядскими наглыми глазами, прикусывая с краю губ сигарету. Его длинные русые волосы были собраны в небрежный хвост, на руках извивались дикие чёрные разводы татуировок, а на мощной шее красовался пунцовый огромный засосище. Не человек, а иллюстрация со страниц журнала о наглых альфа-качках, привыкших брать всё, что пожелают, или надменно позволять восхищаться собой. Илья на дух таких не переносил. Ходячий тестостерон, тупой и часто дебило-опасный.       Руки сами наконец-то ожили, и Илья опустил букет вниз, неловко, постыдно пряча его за спиной, туда же скрылась и дурацкая корзинка, улыбка медленно съехала и превратилась в тонкую линию, почти белую, бескровную от внезапного испытанного унижения.       — Слушаю вас, — спокойно сказал неизвестный качок и вынул сигарету изо рта, сбрасывая пепел прямо на пол.       — Где Павел? — взял себя в руки Илья, но не смог заставить глаза смотреть куда-то в иное место, кроме чудовищного следа от чьего-то жадного поцелуя на шее этого незнакомого мужчины.       — Паша на работе, — вкрадчиво ответил тот и окинул Ильяса подозрительным взглядом с ног до головы, отчего у того вновь почти подкосились колени, и вся кровь прилила к лицу.       — Вы из-за шума? — спросил мужик и мотнул головой в сторону комнаты, откуда орала музыка, и Илья разглядел уже голые свежеоштукатуренные стены. Он неуверенно покачал головой, пытаясь придумать, что сказать, но язык словно прилип к нёбу, и выходило только глухое мычание.       — Музыка и ремонтные работы допустимы до девяти вечера, — строго отрапортовал ему качок. — Это прописано в уставе домуправления в пункте о производимых строительных работах внутри частного помещения. А если вы насчёт вчерашнего, так мы тоже в одиннадцать уже тихо сидели, — пожал он плечами и вперился в Илью недружелюбным взглядом. Тот стоял истуканом и из всего, что сказал ему этот человек, выцепил только «вчера шумели» и «после одиннадцати тихо сидели». Значит, ЭТОТ тут ночевал! У Пашки, у Пашки ночевал!!! Те осколки, что рассыпались в Илье при первых секундах встречи с этим незнакомцем, мгновенно впились в него, изнутри кромсая заживо. Невиданная, дикая боль. Позор. Падение. Стыд. Оглушительный крах и, главное, безобразная неловкость за себя! За взрослого, тёртого калача Ильяса Биккулова, капитана, мужика от макушки до пяток... дебила, который нёсся по трассе и пел, покупал ягоды, мечтал, выбривал щёки для поцелуев, стыдно намывался везде, цветы выпрашивал... Идиот! Какой же ты идиот непроходимый, козёл ебливый, влюблённый затупок!       — Нет... Я... — будто выходя из оцепенения протянул Ильяс и, подобравшись, выпалил: — Мне в ящик по ошибке счёт Павла за свет кинули, вот я и хотел отдать.       — А-а-а... — улыбнулся качок. — Ясно, — уже более мирно добавил он. — Да, тогда давайте, я передам, — протянул он руку к Илье, а тот дёрнулся и захлопал ресницами. «Ну чисто идиота кусок!» — ругал он сам себя на чём свет стоит.       — Я... Э-э-э... Я в ящик лучше брошу, — буркнул он и, не дожидаясь вопросов и обоснованного недоумения, стал быстро спускаться вниз, чувствуя спиной удивлённый взгляд и витающее в воздухе: «Чокнутый какой-то...» Дверь позади него закрылась, и Илья шумно, несдержанно выдохнул, руки повисли плетьми, в голове было так кристально пусто, что даже смешно. А перед глазами, словно алые круги в темноте, кружились багряные овалы засосов...       Паша шёл с работы, покачивая на ходу пакетом яблок в руке. Вечерело. По пути он встретил знакомую продавщицу из ближайшего магазина фруктов, и она его угостила наливными красными яблочками этими, поболтали немного. В подъезде, поднимаясь к себе наверх, он, проходя мимо двери Ильяса, ласково глянул на неё, и защекотало сердце в груди. Когда уже вернётся дачник этот? Увидеться хотелось очень, объясниться и попросить прощения за свою несдержанность. Чего его понесло тогда — фиг знает!? Лихо какое дёрнуло за язык! На эмоциях просто или из ревности, или по дурости. Он ведь не заводил никогда ни с кем отношений, интрижек, не знал как себя вести... А тут так потянуло, захотелось не просто переспать и адье, а быть вместе, стать частью жизни другого человека, стать ему нужным.       Поднялся резво и крикнул с порога:       — Тох, ты тут ещё? — отбросил на комод пакет с яблоками.       Из ванной послышалось бурчание и недовольный мат, а минутой позже вышел и сам Антон.       — Слушай, сантехника у тебя полное говно! Мыться нереально, — ворчал он, на ходу застёгивая джинсы. По торсу ещё стекали капли после душа, а на голове было намотано полотенце. — Срочно надо всё менять, Паш, а то работать невозможно. То холодная, то кипяток! Мне чуть жопу не ошпарило сейчас. И всё трясётся, вот-вот, гляди, отвалится к ебеням.       — Ну вот стены закончим, и сразу за ванну примусь, — разуваясь, ответил Паша.       — Ты приценился хоть? Хороший смеситель знаешь сколько стоит?! Да раковина новая? И батарею надо менять, а то это динозавр, а не полотенцесушитель, — перечислял Антон.       — Разберёмся, — отмахнулся Паша. — Ты ел чего-нибудь?       — Я суши заказывал в обед, — ответил Антон и размотал полотенце с головы, встряхивая тут же копной влажных вьющихся волос.       — О, я тоже сегодня на обед в сушильню ходил, — улыбнулся Паша и прошёл в комнату.       — Ну, принимай работу! — встал у него за спиной Антон, и они вместе с полминуты разглядывали пустую комнату, всю, стараниями Антона, выровненную, оштукатуренную и зашпаклёванную.       — Теперь тока загрунтовать и можно клеить, — довольно хлопнул брата по плечу Антон и прошёл в комнату поменьше, где оставил рубашку.       — Во ты у меня рукастый, Тох! — благодарно качал головой Паша и пошёл следом.       — Ну! Эт тебе не поэмы твои переводить, — хохотнул Антон, одеваясь. — Тут к тебе, кстати, чудила какой-то заходил, — добавил он, и Паша аж дёрнулся и, оттолкнув брата, понёсся к окну, распахнул створку и, перегнувшись, выглянул во двор, где обычно парковались жильцы. Ну точно! Машина Ильи стояла как всегда самой крайней, чуть поодаль от соседнего подъезда.       — Что?! Что он сказал?! — возбуждённо затараторил Паша, налетая на брата.       Антон вскинул бровь и, хмыкнув, пожал плечами.       — Да ничего не сказал. Говорю же, чудила какой-то. Я думал, он из-за шума припёрся, так и отбрил его.       — То-о-ош-ш... — взмолился жалобно Пашка. — Ну подробней! Что сказал, когда, как, кому?!       — Да я хуй знает, пришёл олень какой-то, не представился, странный весь, с цветами, будто клумбу чью-то обнёс только что. Мямлил что-то про счёт за свет, а потом свалил, так ничего и не отдав и не сказав толком. И пялился ещё так странно, я и подумал, ну точно чеконашка какая местная.       — Бля, Тоха, ну ты дебил! Ну что ж такое-то! Ты хоть не нахамил ему? — выпучился на брата Паша.       — Да нет, говорю же, не успел, он будто привидение увидел и свалил. Сказал только, что счёт тебе в ящик бросит, вот и всё.       Паша треснул себя по лбу и заметался по комнате.       — А ты чего всполошился-то? — удивлённо наблюдая за приступом брата, спросил Антон.       — Да, блин, Тош, это ж он приходил... Значит, приехал и сам пришёл, понимаешь? — бубнил Паша и, посмотрев на обескураженного Антона, махнул рукой, скривясь. — Ни черта ты не понимаешь... — выдохнул он обречённо. — Подожди... — вдруг замер он посередине комнаты. — А он во сколько приходил?       Антон задумчиво свёл брови, припоминая.       — Я только первую стену доделал, значит, часов в одиннадцать, думаю...       — И ты ж, поди, голый был? — напирал, вдруг ощерившись ни с того ни с сего, Паша.       — Да нет, — попятился Антон, — В трениках твоих...       — Су-у-ука-а-а! — снова застонал Пашка и осел у стены.       — Да хорош причитать, скажи нормально, что случилось-то? — рявкнул Антон и присел напротив Паши на корточки.       — Помнишь, я тебе вчера говорил, что встретил кое-кого особенного, и что этот кое-кто возможно... Ну, что это серьёзно всё для меня, — откинувшись затылком к стене, стал пояснять Паша. — Так вот, это он и есть этот кто-то, он и приходил. Сам пришёл, понимаешь...       — Ну так и хорошо, чего ты истеришь-то? — вскинулся Антон.       — Да того, Тош. Мы просто повздорили малость пару дней назад, и он уехал на дачу к другу и вот, видимо, вернулся, а тут ты...       — Ну и что? — снова взбрыкнул Антон.       — Да то, что он... Он, блин, и так боится всего, сырой ещё совсем, страшно ему. А раз пришёл, значит, решил, понимаешь, сам решил!       — «Боится, боится». Чего боится-то? Тебя? Отношений? — свёл сурово брови Антон.       — Да всего боится... — выдохнул Паша.       — Ну и на хер таких трусов тогда, на кой ляд вообще тебе... — хмыкнул Антон.       — Много ты понимаешь! — огрызнулся Пашка. — Ты не знаешь, каково это — всю жизнь себя самого бояться, отвергать себя, других бояться, общества, жизни, всего! — распалялся Паша до молний из глаз.       — Тише, тише, Пах, ты чего? — приобнял его брат и склонил Пашину голову себе на плечо. — Извини, я это так... Чтоб поддержать тебя. Ну ничего же не произошло, ну?       — Да подумай ты башкой-то своей, — уже тише бурчал Паша в плечо брата. — Он приходит, собирался, наверное, поговорить, а тут ты со своими сиськами! У тебя ж на лбу не написано, что ты мой брат. Что он мог подумать?       — Делов-то, — хлопнул его по коленке Антон. — Пошли прямо сейчас к нему, я и паспорт могу показать, раз он такой ревнивый, — рассмеялся Тоха.       — Тебя только там не хватало, — отрезал Паша и выпрямился. — Он нас увидит в глазок и в жизни не откроет, я его знаю... — устало добавил он. — Подумает ещё, что на оргию его позвать хотим.       — Блядь, как скучно я живу, — покачал головой Антон. — Сплошная драма тут у вас.       — Тебе вот шуточки, а я пиздец не знаю, что теперь делать. Вот хер ли ты сразу не сказал, что ты брат мой? И с сиськами своими тут...       — Да отвали ты, заебал уже! Сиськи, сиськи! Я работал, между прочим, хуярил тут весь день как проклятый! Что мне, в ватнике стены долбить в такую жару? Мог бы и сам спросить, а не глаза выпучивать и чушь всякую плести. Чё как не мужик-то, ей-богу! Въебал бы мне с порога, раз он твой хахаль, так и разобрались бы уже на месте, а то как золушка, блядь, с корзинкой, — разошёлся Антон и прикурил сигарету.       — Какой корзинкой? — глупо посмотрел на него Пашка и, вынув у брата изо рта сигарету, нервно затянулся разок-другой.       — Да он с корзинкой был какой-то и с цветами... ну, такие, знаешь, как у тёти Лены на участке. Я ещё и подумал, что странный тип, не лень подниматься с вещами. Кто ж знал-то...       Паша растерянно посмотрел в окно, в пару затяжек докурил сигарету и, затушив её в пустой банке из-под краски, улыбнулся. Корзинка... Цветы... Убежал... А главное! Ревнует ведь, наверное. Паника отступила, и на её место пришла радость, пацанская такая, озорная. Вот ведь... Пришёл, значит. Сам пришёл. Не злится, видимо, уже, подумал и гостинцев привёз. Так тепло стало на душе. Илька... «Дурачок мой», — как-то само собой в голове, в сердце, в душе сложилось это «мой». А чей ещё-то? Конечно его! Его, его — Пашкин!       — Ладно, Тох. Ты иди, — выплыл из своих дум Паша и, уже улыбаясь, обнял брата, похлопав его по спине. — Спасибо тебе за всё. Я без тебя, как всегда, никуда.       — Да ладно, — потрепал тот Пашку по вихрам и пошёл обуваться. — Звони, если что, — крикнул он напоследок из-за двери уже почти.       А Паша, побродив по квартире ещё с полчаса, позвонил на работу и сказался больным, решив, что, возможно, вечер и ночь, а то и ближайшие дни у него будут в хлопотах... И он очень надеялся, что в приятных. Нужно было ковать железо, пока оно горячо, а то и так целый день Ильяс там варится в своих домыслах. Плана никакого не было, и Паша решил импровизировать. Только б увидеть его, а там сила притяжения сделает своё дело, в этом он был уверен.       Илья в резиновых перчатках и плотном переднике из клеёнки начищал поддон в душевой кабине. Щётка раз за разом с хрустом от специального гипоаллергенного японского чистящего порошка проходилась по невысоким бортам. Вжик-вжик, вжик-вжик. До этого так же методично и рьяно Илья намывал раковину на кухне, потом унитаз, потом протирал зеркала, вот теперь душевую драил. Вжик-вжик, вжик-вжик. Пальцы, хоть и скрытые плотной резиной, всё равно стали сморщенно-влажными и несильно, но саднили от всевозможных порошков, да и голову малость будто вело, словно он до одури надышался этой химозней, хотя, возможно, этот вакуум в башке был из-за голода — Илья целый день ничего не ел, а может, из-за того, что болезненно переживал раз за разом свой позор. Позорище даже! Илья так и полыхал каждый раз щеками, стоило вспомнить нахального качка и себя рядом, да ещё с этими флоксами ебучими! Хоть сквозь землю провалиться! Вжик-вжик щётка, вжик-вжик, набело, до скрипа!       За шумом воды он не сразу расслышал бреньканье дверного звонка. Выключил воду, прислушался и бесшумно вышел в коридор. Звонили настойчиво — знакомо! Илья снял перчатки и потянул руку к двери... но тут же одёрнул сам себя. Нет уж, хватит с него! Звонок бренчал и бренчал, долго, настырно, с нажимом, иногда протяжно, без промежутков, иногда словно точечная трель. Илья закусил губу, снова дёрнулась рука к замку, но он яростно развернулся и заперся в ванной, включил на всю мощь воду и заново начал шоркать бортик душевой.       Сколько ещё звонили в дверь, он не знал, но когда вышел из своего укрытия спустя полтора часа, было уже тихо, а за окнами опустились сумерки. Илья размял затёкшие плечи, зачем-то пролистал новостную ленту, хотя ничего его сейчас не интересовало ни в жизни друзей-знакомых, ни в мире вообще. Пустота. И она его более чем устраивала. Привычная пустота.       — ИЛЬЯ! — вдруг услышал он громкий окрик за окном из палисадника. — ИЛЬ-Я-Я!!! — Пашин голос звучал задорно и с вызовом, отчего у Ильяса сердце подпрыгнуло из груди к горлу, зашлось трепетно — услышать его голос... это не то же самое, что слышать трель нахального, упрямого звонка. — ИЛЬЯССС!!! — не унимался Пашка с улицы, привлекая внимание всё громче и громче. — Илья, выходи! — гаркнул он и рассмеялся, видимо, прыснул как мальчишка. — Иль-я! Иль-я! Иль-я! — почти скандировал он, а Илья согнулся и присел зашуганно, будто его можно было увидеть снаружи. Так, сгорбившись, на полусогнутых он подлез под окно и засел там, обхватив горящие щёки руками.       — Иль-я! Иль-я! — не унимался Пашка за окном. — Илюха! Илюх! Илька, ну выгляни в окошко! — кричал и кричал он. Пару раз в стекло что-то несильно ударило, мелкий камушек, скорее всего, или скрученная бумажка. — Илллль-ясссс! — зычно нараспев звал Паша, и тут из соседней квартиры, Илья, конечно, не видел, но услышал рассерженный голос своей соседки по лестничной клетке:       — Молодой человек, перестаньте орать, я ребёнка укладываю! — строго выговорила она и громко хлопнула створкой.       Пашка затих. Илья услышал шорох и как заскреблось по наружному карнизу.       — Иль, — шепот Паши раздался совсем близко, видимо, он подошёл впритык к окну, минуя клумбу. — Иль, пусти меня, нам поговорить надо, — от этого вкрадчивого голоса у Ильи побежали мурашки по всему телу, и так хотелось поддаться, открыть окно, дверь, сердце...       Паша ещё какое-то время скрёбся за окном, уже тоскливо так скрёбся, как изгнанное из тёплого дома животное, что скулит на пороге, взывая к мягкосердечности хозяйской до самой темноты. Даже когда Илья чётко расслышал удаляющиеся от окна шаги, и по всему выходило, что мучитель его ушёл, он всё равно не сразу покинул насиженное под подоконником место, так и сидел там, обхватив колени и метаясь в голове от желания скрыться опять от всего на свете к желанию рвануть к Пашке, наплевав на гордость, оказаться ещё хоть разок в его руках, в нём самом, в его горячем, отзывчивом теле, сгореть в нем без остатка, а там хоть трава не расти...       Снова стали трезвонить в дверь. На этот раз почти деликатно, с промежутками, но системно. Илья тоже с абсолютно холодной расчётливостью нашёл на кухне крупные ножницы и легко перерезал провод над дверью.       — Вот и всё, — хмыкнул он. — Можно и спать ложиться, и пусть хоть обзвонится!       Видимо, сообразив, что звуки звонка больше не прослушиваются, с той стороны стали дёргать входную ручку. Яростно так уже, недовольно, обидчиво. Илья, постояв немного возле двери и понаблюдав за этими конвульсиями, собрал всё своё самообладание и, развернувшись, ушёл в спальню.       Прислушиваться не хотелось, но сознание всё равно то и дело ловило какие-то странные шорохи, поскрёбывания, шарканье из общего коридора. Уже и ночь наступила, а Илья всё не мог уснуть и слушал, слушал. Может, там и не было уже ничего и никого, но он всё равно улавливал неясные звуки из-за двери, возможно даже, уже и мерещащиеся, и сердце каждый раз ухало вниз и сжималось, полное тоски и почти разбитое.