Зверь

Зверь с некоторого времени каждый раз утробно рычал (Силко чувствовал это на уровне фантомных ощущений), когда Джинкс, уже повзрослевшая, забиралась к нему на колени, дышала в шею и особенно когда касалась загривка. Если бы Зверь существовал в реальности, возможно, это была бы его запретная — эрогенная — зона. Которую можно и нельзя трогать одновременно. Силко относился к ней без особого пиетета, но лишь это фоновое рычание вкупе с острыми ноготками Джинкс, которые периодически очень приятно почёсывали загривок, действительно его расслабляли. Он редко мог себе такое позволить. Но однажды всё пошло не так, как обычно. Зверь, едва Джинкс оказалась у Силко на коленях, чтобы сделать укол, громко, резко зарычал: «Прекрати!». Так, что Силко едва не столкнул Джинкс. Она непонимающе уставилась на него, опираясь правым локтем на стол, едва удерживая тело на весу, а левую руку держала возле его плеча, но не решалась прикоснуться. Такая реакция для неё — да и для него — в новинку. — Что-то случилось? — спросила Джинкс, и Силко почувствовал, как в ней начала подниматься паника и эти глупые мысли, что она снова всё испортила. — Нет, всё нормально, извини, — он поспешно обнял её за талию, позволяя устойчивее расположиться у себя на ногах, чтобы не упала, — Глаз. Видимо, придётся всё-таки увеличить дозу. Джинкс обеспокоенно кивнула, подушечками пальцев нежно поглаживая шрам на щеке. А ночью Зверь бесновался и рычал так, что Силко даже забеспокоился, не услышат ли это другие. Когда Силко сквозь рык и хрип наконец-то понял причину, по которой Зверь так взбесился, он первое время не мог прийти в себя. …Это действительно ЕГО чувства?.. — Как ты мерзок! — всё, что успел сказать Силко, пока Зверь не оказался опасно рядом и не положил свою руку — лапу, на ней когти длиннее, чем иглы некоторых глубоководных рыб, — ему на грудь, прижимая к подобию земли во сне, — Ты животное! — Я животное, — и для Зверя это не оскорбление, это факт, — И я это чувствую, — он шумно вдохнул, хотя… ну какой может быть воздух или запах во сне? — Я умею себя контролировать, — и с этим Силко не мог не согласиться, потому что уж что-что, а сублимировать он — они — научились довольно быстро. Силко, как и Зверь, оба сошлись на мысли, что приносящая краткосрочное удовольствие случка менее продуктивна, чем долгая, затяжная, но безумно приятная кровавая охота на жертву. — Но я не хочу этого! — Я хочу. И она… хочет. Силко почувствовал себя зажатым меж двух огней. Он не мог поверить себе — впервые за долгое время. И не мог поверить Джинкс. Когда-нибудь Джинкс должна была вырасти, хотел того Силко или нет, и у неё должны были появиться совсем другие интересы, взрослые, и в том числе те, которые затрагивали бы отношения. Отнюдь не семейные. Но с Джинкс всё всё же проще: он готов придумать ей массу оправданий, начиная от того, что она всё-таки слишком мала, чтобы понимать, что делает, и заканчивая тем, что на нём она просто тренируется, чтобы применить свои навыки на ком-нибудь… подходящем?.. Простить же себе подобные мысли Силко не мог. Это желание находилось на том же уровне неприятия, как и мысль, что свежее ещё горячее сырое мясо всё-таки вкусное. Это желание присуще Зверю, и Силко не тот человек, который стал бы его за это осуждать — у каждого свои недостатки. Но одно дело пища, другое… желание совершенно другого толка. — Ты не сделаешь ей… ничего. — Конечно, я не сделаю! — Силко не мог понять, что Зверь пытался ему сказать, зачем вообще озвучил эту больную мысль, почему не мог просто запрятать поглубже, не показывая сознанию… — Я сделаю любому, кто сделает это с ней. Даже тебе. И тут до Силко дошло. Это не то желание, не та похоть, которую обуздать с помощью Зверя легче лёгкого. Это ревность. Это собственничество. Это желание Зверя сделать Джинкс своей, забрать и не отдать никому, пометить, чтобы каждый знал: она — моя. Не так, как Силко — словами, угрозами, приказами и авторитетом. А простым, понятным ему, животным способом — меткой на загривке и собственным запахом. Это всё ещё можно было притянуть к крайне диким, но всё же отцовским чувствам, которые, как надеялся Силко, в нём первостепенны по отношению к Джинкс. В конце концов ведь дикие звери носят своих детёнышей в пасти, оставляя слюну и запах… — Тебе ведь никогда не нужна была дочь, — рыкнул Зверь, и Силко не мог ему возразить. Дочь он себе действительно никогда не желал (хотя бы потому, что напрочь не имел понятия, как ему даже теоретически пришлось бы воспитывать девочку). Но и подозревать себя в том, что он будет способен возжелать пусть и приёмную, но всё же дочь, никогда не стал бы. Зверь, в отличие от Силко, почти спокоен — он вызывал в памяти короткие, яркие картинки, в которых Силко только сейчас увидел, насколько был слеп и как очевидно не замечал просто сигнальных намёков. Джинкс, которая приходит к нему спать — «мне нравится, а что, нельзя? С тобой тепло и не страшно». Джинкс, которая бесстыдно таскает часть его одежды — «У тебя есть вкус! Я тоже хочу выглядеть классно, как ты». Джинкс, которая делает ему мелкие, приятные сюрпризы — «Нравится? Это специально для тебя. Надеюсь, что не пригодится, но если что — выдерни чеку и отойди». Джинкс, которая приходит к нему за (мужским) советом — «А тебе нравится, как я выгляжу? Татуировки? А макияж? Ну… до твоих навыков, конечно, мне ещё далеко, но всё равно!». Джинкс, которая старается прикасаться к нему с поводом и без — «Обними меня, а? Я та-а-ак задолбалась в мастерской, можно я с тобой посижу? А ты заплетёшь мне волосы?» Джинкс, которая вовсе не стесняется его, когда обнажена — «Нормальный вроде топ, главное, чтобы удобно было, ты сам говорил. Его, правда, без лифака только носить, натрёт… Нет, ну если тебе не нравится, я его сниму, без проблем! И ты же поможешь мне помыть волосы вечером?» Джинкс, которая… Джинкс… Джинкс. Джинкс. Джинкс. — Прекрати! — Силко не в силах запретить собственному сознанию не думать, но справиться с потоком мыслей, в которых всё, что он видит — это чужое желание себя — невозможно. Джинкс не была такой. Она не могла быть на это способной. Он… возможно. Он вырос буквально на самом дне, он видел в жизни всё, что можно было пожелать врагу: убийства, насилие, бессмысленную и беспричинную жестокость, предательство и пытки, монстров внутри и снаружи, чудовищ во плоти и мыслях. Он так или иначе с этим всем соприкасался, он был знаком с самыми нерукопожатыми людьми Зауна (и речь совсем не про опустившихся торчков, хотя и среди них были информаторы). Ему почти неудивительно, что ему хочется, но разумное и рациональное пытается сопротивляться. Чем больше он об этом думал, тем легче шок сменился… отвращением. Глухим, затаённым, почти задавленным. — Ты из-за этого?.. — у Силко не было никакого желания продолжать мысль, тем более, что Зверь его отлично понял бы, — Ты её… отпугиваешь? Она никогда с тобой не пререкается. — Да, — и вместе с усталостью в голосе Зверя на Силко надавила апатия, — Я не могу контролировать твоё тело. Я могу скрывать эти мысли за агрессией, но это бессмысленно. Когда-нибудь я сорвусь. — Нет, — Силко сказал это самому себе, понимая, что если Зверя таки сорвёт с катушек, то это не остановит никто, — Разберёмся.

***

Ничерта, конечно, не менялось. Чем дольше Силко прислушивался к собственным низменным ощущениям, тем очевиднее становилась и закономерная реакция. Да, ему нравилось, когда Джинкс к нему прикасалась, она делала это как-то по особенному, без желания навредить, без делового подхода, без умысла — потому что хотела. Он знал её вес, что у тебя на коленях, что на руках; улавливал её запах — спасибо Зверю — в котором удивительно приятно смешивался порох и что-то сладко-дерзкое вроде бабл-гама. И тело, лишённое ограничителей (хотя откуда бы им взяться?), реагировало соответствующе. Силко старался не показывать неудобств, которые испытывал, находясь рядом с Джинкс. И если после инъекции все не те мысли всё равно сбивались болью, то в любом другом случае приходилось сидеть, сложив ногу на ногу, смотреть куда угодно, только бы не в глаза, и чуть задерживать дыхание, если Джинкс оказывалась слишком близко. Он стал раздражительнее, злее (куда ещё, казалось бы!) и несдержанее: не проходило и трёх дней, чтобы он либо не орал последними словами на кого-нибудь из химбаронов, которые в очередной раз решили проявить чудеса самодеятельности, либо открыто не посылал Севику, когда дело доходило хотя бы до минимальных разногласий по поводу поставок Мерцания. Пресловутый самоконтроль легко сдался и сдох в адских муках. Но Джинкс всё было как будто ни по чём. Привалившись головой к его плечу, она рассказывала об очередном придуманном ей устройстве — если он всё верно понял, это должно было быть что-то вроде ракетницы. — Прикинь, если я найду достаточно сильный источник энергии для неё, — не обратив внимания на (слабые) попытки Силко сдвинуться, Джинкс уложила ему руку на дальнее плечо, прижавшись крепче, и выставила ладонь перед собой, — Бам! Я подорву дом, нет, два дома, нет, три! Я… я взорву Пилтоверский Совет! Как тебе идея? Идея была шикарная, Силко бы её одобрил, чтобы воплотить как-нибудь потом, но сейчас всё, о чём он мог думать, находилось преступно рядом, почти лежала на нём и вещала о разрушениях с таким маниакальным восторгом, что можно было бы напрячься. Впрочем, говорят же, что чтобы построить новое, нужно начисто снести старое, так ведь? — Ты меня любишь? — Джинкс перебила его мысли, и Силко ответил, не задумываясь: — Конечно. Почему ты спрашиваешь? — Мне кажется, ты меня не слушал. — Идея с Советом отличная, я запомню. — Да ну тебя, — Джинкс легко ударила его кулаком в плечо и, свесившись со стола, перетекла к нему на колени. — Ты всё запоминаешь. Что бы я ни сделала. Силко и рад был бы возразить, но Джинкс была права. Особенно в последнее время он действительно запоминал… всё. — Мне надо что-то забыть? — Ха, — Джинкс не улыбалась, смотрела в глаза пристально, будто что-то от него ожидая, — Есть одна вещь. Только пообещай, что не будешь ругаться. Силко тут же напрягся. — Джинкс? — Пообещай. И ведь она знала, что если он сейчас согласится — а он согласится, не было такого, чтобы он не соглашался, — то он действительно ни слова против ей потом не скажет. — Обещаю. — Тогда держись! — и прежде, чем Силко успел бы среагировать, обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала. Мир на миг потерял чёткость — вместе с Силко прилично охренел и Зверь, теряя фокусировку, — и лишь затем Силко накрыло как волной разнообразных ощущений. У Джинкс были влажные, мягкие губы — против его сухих и перечёркнутых слева шрамами. Целовалась она неуверенно и неопытно, но с таким желанием, будто её это спасёт от смерти. Силко просто не способен был ей отказать, несмотря на мечущиеся в голове мысли о том, что всё это неправильно. Он почувствовал, как её ладонь медленно сползла вниз, к жилету, а вторая — мягко зарылась в волосы и ниже, касаясь распроклятого загривка. Из её пальцев как будто били мелкие разряды тока, проходя сквозь кожу, достигая какого-то, видимо, особого комка нервов, отчего хотелось выгнуться, подставиться, продлить это колющее удовольствие. Джинкс вскрикнула — напуганно, и Силко ощутил резкий удар где-то в районе солнечного сплетения, дышать стало невозможно, а в глазах потемнело. Глухое, фоновое раздражение поднялось откуда-то изнутри, заставляя тело онеметь, и Зверь медленно, угрожающе произнёс: — Прекрати. Силко не разобрал, кому именно был этот приказ — ему самому или Джинкс, но она сориентировалась быстрее — выпрямилась, запрокинула его голову, прижав ладонь ко лбу, и уставилась прямо в глаз Зверя. — Оставь! Его! В! Покое! Зверь сжал челюсти до скрежета — зубы пронзило болью. — Ты не знаешь, чего желаешь. — Знаю! — в голосе Джинкс было такое отчаяние, которое Силко в последний раз слышал перед одной из крупных истерик, до которых её доводили призраки, — Я его хочу! Не тебя! Я не хочу иметь с тобой ничего общего! Ничего! На глазах Джинкс блеснули слёзы, а у Силко как будто второй раз выбили из лёгких весь воздух. Он услышал то, чего опасался. Джинкс произнесла это так естественно и бесстыдно, как будто для неё это было нормальным — хотеть своего названного отца. Учитывая общее количество её безумных идей… наверно, эта всё же не была самой страшной. Но была самой неправильной. Зверь схватил Джинкс за руку, которой она слабо, но удерживала его голову, сжал и одним сильным, резким рывком поднялся, роняя её саму на стол. Ладонь — на горло, второй — зафиксировать запястья, чтобы не дёргалась. Бедром Зверь вклинился меж свесившихся ног Джинкс, навис, прижимая телом к столу, не позволяя брыкаться. Он ощерился, и Силко видел, как часто и судорожно Джинкс сглатывала и дрожала, но не мог ничего сделать со Зверем, который сейчас полностью контролировал ситуацию. Его клыки — резцы, действительно острые, — были так опасно близко к коже её горла, что он почти чувствовал ребристую трахею. — Он не возжелает тебя, — Зверь уже не рычал — хрипел, тихо, низко, клокоча, — Потому что это Я тебя хочу. Джинкс дёрнулась, замерла и, откашлявшись, спросила: — Эээ… Чего? В… в каком смысле?.. — В том самом, — Зверь двинул бёдрами, и Силко с дикостью осознал, что его тело возбуждено. Боги, когда это закончится, когда Зверя отпустит, он застрелится. Без вариантов. Джинкс застонала — причём это был стон разочарования и понимания одновременно. — Тогда какого чёрта ты мешаешь?! — к Джинкс вернулась её безрассудная смелость, и она даже приподняла голову, вынуждая Зверя выпрямиться и смотреть в глаза, — Верни мне Силко и дай нам сделать то, что я хочу! И ты хочешь! И… и он? — Ты ему как дочь. Ситуация пахла абсурдом — его тёмное Я, его воплощение всего грязного, жестокого и мерзкого, защищало его… честь? Моральный облик? Границы дозволенного? Вместо того, чтобы совершить этот наверняка самый ужасный поступок в жизни? — Тогда, будь добр, верни мне папашу и мы с ним поговорим, а? — почувствовав, что опасность быть сожранной заживо миновала, Джинкс вернулась привычная наглость, — И вот когда он мне скажет, что он там не хочет и что ему не нравится, я отстану! Вот так возьму и свалю к себе, чтобы не попадаться на твои высокороморальные глаза! Чёрт возьми, я от тебя помощи ждала, животное! Зверь грохнул кулаком по столу — в милиметрах от головы Джинкс, которая резко дёрнулась вбок, снеся ещё горку бумаг. Ладонь резко заболела и в то же мгновение Силко как будто смог вдохнуть впервые за всё время этого ненормального разговора. Он повалился на стол рядом, опираясь на локоть, глубоко и рвано дыша, приходя в себя. Джинкс пошевелила ногой, всё ещё зажатой между бёдер Силко, и с трудом вытянула её, когда он чуть сдвинулся. — Что за балаган вы устроили, — голос не слушался, хрипел, царапая горло, и голова раскалывалась от передоза ощущений. Зверь внутри тлел адским пламенем, готовый в любой момент снова взорваться. Также, как и Джинкс. Подобрав ноги, она обняла колени и сдвинулась от него подальше. — Как ты с ним живёшь, он же ёбнутый, — вынесла она вердикт, и Силко мимо воли усмехнулся. — Не он, а я. — Да нет, ты как раз нормальный, — она смотрела на него исподлобья, глядя, как Силко медленно сполз со стола на кресло, пытаясь одновременно кое-как скрыть так и не исчезнувший стояк, — Ну и… В общем… Забудь. Как договаривались. Силко смог выдать только обречённый смешок, после чего, придвинувшись, протянул Джинкс ладонь. Она осторожно, с затаённым опасением, но всё же её приняла, передвинувшись к краю стола. — Ты ведь понимаешь, что это неправильно? — в голову не приходили какие-то адекватные замены, и Силко с трудом решился говорить всё напрямую, — Ты не должна меня… желать. По многим причинам. — Да знаю я, — Джинкс бурчала себе в колени, но Силко давно научился её понимать, — Ты думаешь, я об этом не парюсь? Мне Клаггор с Майло все мозги проели своими воплями, какая я извращенка и блядь. И Вандер, чтоб его, — от упоминания бывшего собрата Силко подавился воздухом, потому что уж его-то вспоминать в данной ситуации хотелось последним, — Но мне плевать. И вообще, я думала, Зверь мне поможет. — Совратит и не заметит? — Джинкс явно плохо понимала, что Зверь такое, хотя, видимо, пыталась осознать. Не стоило их тогда знакомить и оставлять вместе, ох, не стоило… — Сорвётся. Увидит во мне женщину, а не ребёнка, — Джинкс шмыгнула носом, и от этого стало ещё горше, — Неужели я ну совсем-совсем тебе не нравлюсь? Ни капельки? Не как дочь. Силко вздохнул. — В этом и проблема, — он невольно понизил голос до шёпота и, приблизившись, поцеловал запястье Джинкс — Зверь, не рассчитав, а, может, и намеренно, сжал его до красных следов на коже, — Нравишься. В том самом смысле, в котором ты спросила — он предупредил её вопрос и она лишь кивнула, — Но я ему… запретил это. Я не могу испытывать к тебе такие чувства, понимаешь? Нельзя. Запрещено. — Тобой? — Мной. Джинкс вздохнула. Подняла глаза — заплаканные, покрасневшие, — и, вырвав руку, спрыгнула со стола. — Ну и дурак! — Она схватила упавшую со стола пепельницу и швырнула в его сторону — Зверь, отреагировав на привычную внезапную опасность, тут же её поймал. — Придурок! Понапридумывал себе идиотских правил! А у меня спросить ты не хотел? Может, уточнил бы, так, на всякий случай, какой ты мне отец? — Какой?.. — Никакой, блин! Не отец ты мне! Моего отца застрелили миротворцы! А ты! — Джинкс, перемахнув через стол, запрыгнула ему на ноги — пришлось обе поставить на пол, чтобы удержать равновесие и её на себе — схватила за грудки и дёрнула — не очень сильно, но как смогла, — Ты всегда со мной рядом! Ты для меня важен! Кого я, по-твоему, могла ещё полюбить в этой дыре? Не как отца! Джинкс пыталась его трясти — заведомо провальная идея, он всё-таки взрослый мужчина, а она пусть ловкая, но всё же девчонка, меньше его на голову, тоньше, слабее. И каждая её фраза, каждое обвинение звучали всё тише, и к концу тирады Джинкс, расплакавшись, уткнулась лицом в его плечо, дрожа от переживаний. Единственно правильное решение было её обнять, и Силко так и сделал. Прижал, не давая выбраться, крепко и надёжно. — Я люблю тебя. — Не л-л-любишь, — Джинкс даже не сопротивлялась — Н-не надо м-м-меня так л-любить. Я оп-пять всё и-испортила. — Надо, — Силко, глубоко вздохнув, приподнял её лицо за подбородок, любуясь в чём-то особенной красотой заплаканной Джинкс, — Я этого хочу. Внутри заклокотало — Зверь яркой вспышкой опалил всё тело, а Силко, склонившись, поцеловал Джинкс совсем легко в губы — солёные от слёз и от крови — прокусила, пока ругалась. — Дай мне время. Я разберусь… в себе, — Силко ощущал вкус металла на собственных губах, и это лишь придавало нездоровой уверенности, — Против вас двоих я всё равно бессилен, — Зверь издал что-то, скорее напоминающее урчание, стал горячим, но мягким комом, и Силко понял, что действительно проиграл самому себе. Он не смог бы отказать Джинкс, тем более, когда сам желал того же глубоко внутри. Да, это было неправильно, но, в сущности, кто тут устанавливал правила? Если он сам, то он не привык себе в чём-либо отказывать. А если не он… То пусть все остальные идут к чёрту.