4.
4 января 2022 г., 20:47
Чимин загляделся в эти глаза и не расслышал последнюю фразу. Он угадал её по молчанию, которое повисло в комнате — молчанию между ними. "Да что я могу с тобой сделать? — горько подумал он и усмехнулся, отводя глаза. — И зачем только такое спрашивать?"
Он вывернулся из рук попытавшегося его задержать Намджуна — не очень уверенно попытавшегося — и, вскочив с кровати, подошёл к окошку.
За ним мела метель. Но не страшная — со свистом ветра и тьмой озлобленных туч, — а мягкая, томная, пушистая, уговаривающая тебя окунуться в дремоту, прилечь в тепло чьих-то ласковых рук и согреться в них, как под снежным пледом греется, нежась, земля.
Сквозь упоение снежных вихрей мерцали огни города, которые не вносили суету в эту песню природы, а лишь создавали атмосферу какой-то таинственной сказки, полной разноцветных звёзд и каких-то далёких, не касающихся нас тревог.
Чимин почувствовал: крепко охватившее его горестное чувство, что он больше не знает, как поступить со своей жизнью, начинает теряться в вихре этого снежно-цветового сумбура. "Зачем сопротивляться? — тихо зашептало что-то в душе. — Почему нет? Ему нужен сын? Что же... Хосоку нужен отец, к чему лукавить? Папа, дедушка — это прекрасно, но кто расскажет ему о том, что будет важно ему как альфе? Почему ты решаешь за него, что ему не нужен отец? Это ли не эгоизм? Ты не можешь ему поверить? Кому ты врешь? Ты слишком хорошо узнал его за это время, чтобы не верить ему сейчас безоговорочно. Он очень хочет быть с сыном. Очень. Настолько, что готов и тебя принять, не так ли? Вот это необязательно, не стоит рушить его возможности встретить того, кого он полюбит, но ведь с сыном-то можно ему дать..."
Додумать он не успел. Сильные осторожные руки приобняли его за плечи, и он невольно прикрыл глаза. Морской бриз нежил и ласкал. Он ни на чём больше не настаивал, не опьянял, не заставлял задыхаться — он умолял, он уверял, что с ним будет хорошо.
— Не надо, — тихо сказал Чимин. — Пожалуйста, не будь со мной таким...
— Каким? — Глубокий и мягкий голос был даже приятнее касаний.
Чимин порывисто выдохнул и сказал решительнее:
— Не надо притворяться, что я тебе интересен, чтобы добиться своего. Я не буду больше против. Хочешь познакомиться с Хосоком? Ладно, давай договоримся, когда...
— Притворяться? — Руки на плечах двинулись, и Чимин оказался полностью ими обхвачен. — Ты считаешь, что я обманываю тебя?
— Намджун, — тихо сказал Чимин, сжимаясь и прикрывая глаза. — Это всё слишком, понимаешь? Я был обижен, страшно обижен на тебя шесть лет. Вернее... — Он прикусил губу, пытаясь подобрать точные слова. — Я ни в чём тебя не винил. Вы предупредили моих... вы их предупредили, что будет в том номере. Но не меня. И не ваша в этом вина, наверно.
— Я не снимаю с себя вины, Чимин, — выдохнул ему в ухо Намджун, и сотни мурашек заскользили электричеством по его коже. — Я никогда не боялся ответственности. Прости за мои слова о том, что со мной не случилось бы такого, я неправильно выразился. Я хотел тебе сказать, что готов был бы нести ответственность уже тогда. Если бы только знал. Только ведь в этом мире, предоставляющем огромные возможности людям связаться друг с другом, ты не нашёл способа обвинить меня и призвать к этой самой ответственности. — Намджун, вопреки горькой жестокости слов, поцеловал шею Чимина мягко и очень нежно. — Омега... Ты по-прежнему пахнешь просто сумасшедше... Я слышал твой запах в своих самых прекрасных снах...
Чимин почувствовал, что ещё немного — и он будет готов отдаться этому человеку, полностью отдаться, телесно и духовно, отдать всё, что тот только пожелает взять.
— Я тебе не пара, — через силу выдал Чимин свой самый основательный аргумент, который, конечно, не сейчас пришёл ему в голову, но до этого и без него, как казалось омеге, были серьёзные препятствия их эфемерным отношениям. Он попробовал стряхнуть с себя крепкие руки. — Пусти. Ты это знаешь. И я это знаю. Твоя семья, возможно, захочет моего сына, а меня никогда не примет.
Руки, обнимающие его, стали жёстче, а тёплые влажноватые губы заскользили увереннее по шее сзади, и Чимин мгновенно прекратил попытки вырваться: ему эти ласки слишком часто снились в мокрых снах, чтобы сейчас он мог им противостоять. Проклятый альфа... Откуда он мог знать...
Горячее дыхание обожгло ухо:
— Ты придумываешь на ходу. А ведь уже понимаешь, что не сможешь убежать, да, омега? При чём тут моя семья? — Намджун мягко облизал ему правое ухо, и Чимин невольно коротко простонал, почти сразу испуганно умолкнув: ему и самому этот стон показался слишком откровенным. А альфа между тем уже шептал в другое ухо: — Есть только ты и я. Только от нас зависит, что будет дальше, слышишь? Обещаю тебе это. Поверь мне, прошу, поверь — и уступи. Всё равно я не отстану. Я же знаю, я точно знаю, что нравлюсь тебе, до дрожи, до стонов, до...
— Нет, нет, — испуганно выстонал Чимин, — с чего... ахх...
Намджун начал нежно лизать его ухо, а он судорожно искал в себе силы, чтобы остановить побеждающего его альфу. Искал — и не находил. Тело предавало его: тело умоляло, напоминало об одиночестве, о холодной постели, о течках — страшных, болезненных, беспощадных к одиноким омегам. Тело требовало того, кого слишком часто так явно хотел его хозяин.
"А пусть, — вдруг мелькнуло в голове. — Пусть получит меня и отстанет! Разве я этого не хочу? А он возьмёт своё, и сам захочет избавиться от меня, и отлично. Пусть... пусть... Ох, боже... как же... хорошо..."
И Намджун почувствовал, что Чимин сдался. Он глухо и сладко зарычал и развернул омегу к себе лицом, заглядывая в прикрытые покорно глаза. Он поднял его лицо за подбородок и прижался губами к приоткрытым губам. Глаза Чимина невольно закатились — так было это правильно и сладко. Он не сразу стал отвечать Намджуну, но послушно приоткрыл рот под первым же толчком языка альфы. А потом не смог устоять от приглашающе открытого рта — и тоже скользнул языком в горячую и мокрую глубь.
Но... Тогда, в тот раз... было как-то по-другому. Тогда Намджун был настойчивым, он уверенно взял всё на себя: это он зацеловывал, это он мягко, но не давая и шанса отказаться, раздевал Чимина, укладывал его под себя, направлял, нетерпение своё маскируя покусываниями и шёпотом похвал послушному омежке.
А сейчас... Он просто усадил Пака на подоконник, встал между его безвольно разведёнными ногами и стал целовать. Не настаивал, не навязывался, не пытался раздеть или забраться в брюки. Он оглаживал спину, медленно и с наслаждением изучая влажный рот Чимина. И омега уже через пару минут забыл обо всём и просто — отдавался Намджуну, обнимая и чуть пощипывая его сильные плечи.
Это Чимин первым потянул с сильных плеч альфы пиджак, чтобы добраться до тела — такого горячего, такого желанного. И Намджун дал его снять, не останавливаясь, по-прежнему вылизывая с упоением рот омеги. Но он не попытался хоть что-то снять в ответ.
Так как Чимин собирался увольняться, он не стал надевать официальный костюм, был в плотных джинсах с ремнём и свитере, под которым была тонкая футболка. Он почувствовал, как сильные пальцы гладят его грудь под свитером, но по футболке: выправить её и забраться поближе к чуть дрожащему телу альфа не пытался.
Губы начало чуть саднить от страстных поцелуев, и Чимин, чувствуя, что не может сосредоточиться и понять, что не так, отстранился и заглянул в глаза Намджуну. И вздрогнул: альфа смотрел пристально, в его глазах не было ничего похожего на пьяное возбуждение, хотя поцелуи были горячими и Чимину доставили огромное удовольствие.
Омега растерянно приоткрыл рот и заморгал глазами, приходя в себя и стараясь осознать, что происходит. Намджун же дёрнул губами вбок, рисуя саркастическую ухмылку, и хрипло спросил:
— Думаешь, что дашь мне — и отделаешься, так? Только что был таким решительным со своим "нет", а теперь раздеваешь? Отвязаться хочешь?
И Чимин тут же сдал себя, яростно краснея и начав задыхаться от смущения и возмущения. Он несколько раз попытался начать говорить, но всхлипы — злые и презрительные — не давали ему это сделать.
Наконец он собрался с мыслями и прошипел:
— В прошлый же раз сработало: трахнул и забыл. Почему не сейчас? Я покорюсь, возьми, чего тебе надо, и оставь меня в покое! И вообще, откуда ты... Как...
Он в досаде прикусил губу и попытался оттолкнуть Намджуна, который по-прежнему, очень удобно пристроившись, стоял между его разведённых ног.
Но не тут-то было. Альфа стоял скалой, улыбался насмешливо и всё ещё держал его за ягодицы. А потом вдруг склонился почти к самым губам и прошептал:
— Я возьму всё, что захочу, всё, что мне надо, это не вопрос. Только будь готов к тому, что мне нужен ты весь, целиком, а не только твоя охренительная задница. — И он крепко сжал пальцы, заставляя Чимина снова растерянно простонать.
Этот альфа... Этот невозможный альфа!
А Намджун уже снова целовал его — настойчиво, уверенно, по-хозяйски. И снова не пытаясь зайти дальше. Именно это и дезориентировало Чимина полностью. И он просто сдался.
Он так устал. Бороться. Добиваться. Доказывать всем и вся что-то. Скрывать свои чувства, бояться их и ненавидеть за них себя, свою натуру... Он омега. Он не хочет ничего решать. Он хочет, чтобы его захватило и понесло — в тепло, уют, заботу и безопасность для него и его сынишки, а не вот это вот всё. И он расслабился в руках Намджуна, покорный, готовый отдать всё, что тот потребует.
Пусть... Пусть...
Ведь так сладко, так горячо, так хорошо... И на шее эти скользящие движения языка, прочерчивающего тонкие мокрые дорожки и кружащего около железы, издающей уже такой запах, что и сам Чимин чувствовал, как сладко летит его жасмин по морскому вольному ветру, как охватывает и кружит эта смесь голову, как пьянит, заставляя теряться в своих желаниях. Пусть...
Пусть сделает, что хочет...
Пусть...
— Ты будешь моим, омега? – шёпотом по венам.
— Буду... пусть ... — И острая боль!
Она взрывает мозг и заставляет содрогнуться всё тело в бесполезной уже попытке вырваться и убежать.
Метка! Этот ненормальный пометил его!
Чимин распахнул глаза и закричал от этой боли — что? что?!
— Что ты... что ты дела... ах-х... больно-о-о-о... А-а-а! — завыл он, пытаясь оттолкнуть альфу, который монолитом застыл над ним, удерживая его руки прижатыми к телу одной рукой, а второй зажимая его голову и пригибая её к плечу, чтобы было удобнее кусать.
Псих! Кто ставит метку сейчас! Кто, твою налево?! Они что, в долбаной дораме?! Но альфа и не думал отступать, он, урча, всасывал его кровь и впускал свой секрет, заставляя Чимина ловить болезненно-приятные судороги, которые пришли на смену острой, разрывающей боли.
У омеги лились слёзы из глаз. Метка... Метка — это обещание. Это обет верности и нерушимой любви! Какая между ними любовь! Какая верность?! Кто вообще этот человек, который сейчас так отчаянно и горячо зализывает следы своих зубов на его шее?! Разве Чимин его знает? Это точно не холёный и уверенный в себе ледяной принц, которого все знают и все боятся! Это точно не его насмешливый, резкий, немного усталый и очень разумный, очень взрослый начальник! Не его босс, который доверяет ему и немного, совсем немного открывается перед ним в какие-то особенно тяжёлые моменты ...
Кто это?! Кто только что вот так — жутко глупо и отчаянно-романтично — поклялся Чимину в любви? Разве... разве это так должно быть?
— Ненормальный! — крикнул он в глубокие тёмные глаза, которые требовательно заглянули в его собственные, укрытые пеленой слёз. — Ты ненормальный! Ты что наделал?! — Он попытался зажать саднящую рану на шее, но Намджун не дал, быстро переплетая их пальцы, отводя руки чуть назад и прижимая их к холодному стеклу.
— А что поделаешь, если ты по-другому не понимаешь? — тихо спросил он и жадно облизал окровавленные губы. — Вкусно... Какой же ты вкусный...
Его глаза невольно снова сместились на шею Чимина, и он резко снова к ней склонился. Чимин испуганно вскрикнул: он слышал, что иногда от крови выбранного омеги альфа дуреет так, что может серьёзно навредить ему, не сумев остановиться вовремя и высосав слишком много крови. В частности поэтому в современном мире большинство сознательно отказываются от этого ритуала.
Но Намджун лишь несколько раз снова провёл по метке языком, зализывая, обихаживая рану, а потом снова заглянул омеге в глаза.
— Теперь ты мой, — сказал он твёрдо. — Теперь ты не сбежишь и больше меня не бросишь. Теперь ты отдашь мне всё — и себя, и сына. Потому что я теперь тоже — твой. И готов отдать тебе всё, что ты захочешь и сможешь взять. Метку не смей трогать. Я иду за бинтами и обеззараживающим. Подожди меня. Я вернусь — и у нас весь день, чтобы всё обсудить.
— Что обсуждать? — с отчаянием крикнул Чимин, пытаясь утереть слёзы, — что? Ты всё сам решил за нас двоих! Ты моего мнения не спросил! Думаешь, это хорошо? Это, по-твоему, правильно?!
— Что же, — Намджун нахмурился и вздохнул. — Значит, у нас один — один.
И вышел.
***
Чимин не мог унять слёзы, они катились и катились по его горячим щекам. Он хлюпал носом, осторожно пытался коснуться пальцами метки, которая мягко горела и на каждое прикосновение отзывалась неприятным электрическим разрядом, как будто Намджун лично бил его по пальцам, которые пытались нарушить его приказ. Он так и сидел на подоконнике, когда Ким вернулся с каким-то боксом, на котором был нарисован красный крест. Уж где его взял этот жуткий альфа, Чимин не понял, но там оказалось всё, что было нужно. От бинта Чимин решительно отказался, так что Намджун, ловко обработав рану, осторожно залепил её большим квадратным бактерицидным лейкопластырем, как будто специально сделанным, чтобы прикрывать вот такое вот безобразие. Закончив, Намджун осторожно провёл пальцами по пластырю и улыбнулся. А потом посмотрел прямо в глаза мрачно наблюдающего за ним Чимина. — Не злись, — тихо попросил он. Чимин возмущённо цокнул. — Серьёзно? Просто — не злись? Ты хоть понял, что сделал, ненормальный? — Я решался на это долго, если тебя это успокоит, — так же тихо, но твёрдо ответил Намджун. Чимин вытаращил на него глаза. — Да, Чимин, поверь, это и мне было нелегко. Но я так и знал, что ты ни одному моему слову не поверишь. — Преодолев мгновенное сопротивление Чимина, он обнял его, прижал к себе, зарываясь носом в волосы на склонённой макушке. — Я неплохо тебя узнал за это время, секретарь Пак, — прошептал он, а потом спустился мягкими поцелуями к уху омеги. — Я же понимал, что ты слишком обижен на человека, который оставил тебя один на один с твоими проблемами. Я бы такого никогда не простил, но ты... ты, мой омега... — Он нежно обнюхал чувствительно местечко за ухом, заставив Чимина прогнуться в спине и выдохнуть с тихим стоном. — Ты меня простишь, я уверен... Ты такой ранимый, такой нежный... Ты сильный, я признаю это, но это всё оболочка, это всё скорлупа... Я не буду разбивать её силой, но я постараюсь растопить тебя, чтобы она стаяла сама, чтобы ты научился верить мне... — И поэтому ты начал с коварного обмана, да? — обиженно спросил Чимин, но "да" перешло в высокий стон, потому что Намджун проник рукой под свитер и мягко огладил вставшие горошины сосков под тонкой тканью футболки. — Я заманил тебя в ловушку, мой птенчик, — прошептал Намджун, прижимая омегу к стеклу спиной и хозяйничая под его свитером уже двумя руками. — Я поймал тебя в неё. А теперь я тебя съем... Ты уже не выберешься из моих сетей. Ты мой... Теперь ты только мой... — И он накрыл приоткрытые и мгновенно высохшие от жара возбуждения губы Чимина своими мягкими и жаждущими. Потом Намджун перенёс плавящегося в сладострастной истоме Чимина на постель, стянул с него свитер и брюки, оставив лишь боксеры и футболку и целовал уже там, оглаживая тело полностью, проводя горячей рукой по бедру и позорно мокрым ягодицам в липнущих боксерах, так страстно, что Чимин, чувствующий, что у него внизу сейчас всё взорвётся, наконец, не выдержал и, откинув голову, застонал: — Хочу... хочу тебя... Боже, альфа... сделай же... сделай что-нибудь. Он понимал, что отравлен альфьим секретом в метке, что ему будет несколько дней безумно хотеться ласки альфы, но всё равно ему было стыдно. И страшно. И жарко. И сладко, сладко, так сладко. Особенно когда Намджун, стянув с него в одно движение и боксеры, стал вылизывать его бёдра, а потом нырнул носом между ягодиц, оглаживая, нежа, проникая — и при этом настойчиво лаская рукой его член. Чимин бесстыдно подставлялся, несдержанно стонал, а когда Намджун вошёл пальцами, с нескольких пробных движений нашёл заветный бугорок и стал его таранить, не прекращая движения другой рукой на члене, Чимина накрыло таким оргазмом, что Намджун испуганно шикнул и накрыл его рот поцелуем, пытаясь хоть как-то его заглушить. Он подождал, пока Чимин немного придёт в себя, пристально за ним наблюдая и лаская себя сквозь ткань брюк. А увидев, что омега уже не так тяжко дышит, что глаза его приобрели хоть какую-то осмысленность, достал свой член и, хрипло и прерывисто дыша, спросил: — Могу я кончить на тебя, малыш? Чимин лишь кивнул, нашёл взглядом руку Намджуна, резко двигающуюся на внушительном достоинстве альфы — и уже не смог оторвать взгляда от этого завораживающего зрелища вплоть до того момента, как Намджун, запрокинув голову, не зарычал, двигаясь дёргано, быстро, и не кончил — обильно, с хриплым громким стоном — Чимину на живот.***
Кажется, они заснули одновременно — после душа. Намджун сначала в ванной любовно омыл Чимина, осторожно обходя струёй воды пластырь на шее, а потом отнёс его в постель, размякшего, разнеженного, слабого. Таким омега и не помнил себя. Наверно, и не был он никогда раньше таким. Может, это метка так действовала, а может, близость альфы, который не выпускал из рук, бережно качал и грел его. Кто её поймёт — эту омежью сущность. Был сильный и независимый омега секретарь Пак Чимин — и растаял под поцелуями и ласками Ким Намджуна, как тот и обещал. Но так хорошо, так уютно было омеге Чимину засыпать в сильных руках альфы, глядя на танцующие за окном снежинки, что он и не вспомнил о нём, о секретаре Пак. И о его обещаниях себе. И о его страхах. И о его печалях. Проснулся, когда на улице уже стемнело. Вьюга, кажется, улеглась, в окно светили мягким светом огни, в номере было тихо. Он был один. Альфы рядом не было. Вернее... Его не было около Чимина, но его присутствие — легкий, ненавязчивый, но стойкий запах моря — Чимин всё же ощущал. Он осторожно коснулся шеи. Метка... Теперь, пока метка не сойдёт, он будет ощущать этот аромат. Он не даст забыть о том, кто поклялся любить и защищать омегу... Чимин невольно улыбнулся. А ведь он думал, что это будет не совсем рядовая, но всё же вполне обыденная поездка. Он достаточно быстро привёл себя в порядок, раздумывая над тем, что ему теперь делать, меченому. Как он скажет обо всём папе? Хосоку? Почему-то разговор с сыном пугал его. Хосок был отличным парнем, он очень любил своего папу и старался его не огорчать. Он на самом деле считал себя единственным защитником не только Чимина, но и своего дедушки... А теперь в его жизни должен появиться другой альфа, который скажет ему, что и он сам, и его папа принадлежат ему, этому альфе. Как мальчик это воспримет? Хосок несколько раз спрашивал Чимина об отце. Тот сказал, что отец его был очень хорошим человеком, но быть с ними рядом он не может: живёт далеко и приехать никак не получится. Тогда Хосок только спросил: — Но ведь он когда-то приедет? И Чимин не смог твёрдо сказать, что нет, не приедет никогда. Но и солгать ребёнку, что его отец умер, погиб, исчез навсегда из его жизни, он тоже не смог. Как выясняется, слава богу, что не смог. Хотя он и не сказал, что тот запах, что раздражал сына всё последнее время, — это запах его отца. И что теперь на это скажет серьёзный и милый мальчонка с тёплыми глазами и упрямой челюстью, как у Намджуна, Чимин не знал. Чтобы хоть как-то успокоиться, он решил позвонить папе. Прекрасно понимая, что надо бы обо всём рассказать при личной встрече, он испытывал малодушное желание сказать всё именно сейчас. Во-первых, чтобы не надо было смотреть в глаза папе, а во-вторых, Чимину страшно хотелось хоть кому-то рассказать о том, что происходит в его жизни. Как-то так получилось, что его единственные друзья тогда, после выпускного, оказались и не друзьями вовсе, а после этого он так и не смог заставить себя попробовать хоть с кем-то сойтись. Поэтому был только папа. Его вечная жилетка, верный оруженосец его секретов, самый мудрый советчик, самый любящий и любимый... — Я знаю, что вас там завалило, — после робкого приветствия Чимина начал папа сердитым голосом, — но если ты скажешь, что не сможешь послезавтра прилететь, ты мне не сын больше. Твой ребёнок тебя не просто ждёт: он места себе не находит! Я не понимаю, что с ним творится, но Хоби ни вчера, ни сегодня не смог днём заснуть. Воспитатели сказали, что он постоянно тревожен, подбегает к окну и совсем не радуется, в отличие от всех остальных детей, снегу. Ты... — Папа умолк, прислушиваясь к тишине: Чимин даже не дышал, кажется. — У тебя там всё в порядке? У меня только один вариант: ты на нервах, и твой сын это чувствует. Это, конечно, ни разу не понятно, но... Чим... Как ты? — Пап... — Чимин зажмурился и выдал очередью: — Намджун всё знает, давно знал, он мне сказал, что ему нужны мы оба: и я, и Хосок, я не знаю, что делать, но он меня... Он... Он пометил меня. В телефоне сгустилась тишь, и Чимин отчаянно закусил губу, пытаясь расслышать хотя бы папино дыхание. — Твоего папашу налево, — глубокомысленно сказал папа. — А я и думаю: чего у меня сердце ноет... И шея. — Пап... Прости меня, а? — прошептал Чимин, чувствуя, как начинает отчаянно щипать у него в носу и горло беспомощно пересыхает. — Я не смог ему противостоять... Он... Он слишком сильный, понимаешь? — Ты уверен, что он... Что ему можно доверять? Гордое и уверенное "нет" застряло в горле. И Чимин еле выдавил: — Не знаю, пап... Я, видимо, совсем его не знаю. — А он тебя? — Голос у папы не был суровым, скорее усталым и безнадёжным, и Чимин мог его понять: его сын снова вляпался по самое не балуй, потому что — чего скрывать? – с меткой ведь не шутят. А потом старший омега добавил со странной нервно-насмешливой интонацией: — Хотя о чём это я? Он смог всё это провернуть за сутки с небольшим. Конечно, он тебя не только знает — он в тебе разбирается получше моего. — Пап... Прости, а? — Не реви! — Голос Пак Джунёна стал суровым и жёстким. — Теперь тебе совершенно нельзя реветь. Ты должен приехать человеком, который понял, что ему нужно в жизни. Он позволил себе тебя укусить, а это не делается с бухты-барахты, значит, он был уверен, что ты эту метку примешь. Вот и подумай: почему он был в этом уверен. И... — Пак-старший замялся. — И раз уж так... Ты не спеши отказываться от него, сына. Хосок — альфа. Твой босс, конечно, ноль в воспитании, но он тоже альфа. И, видимо, очень целеустремлённо желающий чему-то научиться альфа. А нашему мальчику уже бы нужен старший, кто поможет ему разобраться в трудном альфьем мире... А то он у нас драться вот начал. Вчера кого-то там поколотил. Я спросил почему — молчит, губы дует, хмурится. Ну, ты знаешь. — Перед глазами Чимина тут же встало лицо изобиженного Хосока, который был невыносимо мил, когда злился на кого-то или упрямился. — А вот был бы я альфой, нашёл бы, наверно, подход. Мне иногда кажется, что малыш меня защищает... от мира. — Папа хмыкнул, и Чимин почувствовал, что он грустно улыбается. — И тебя защищает. Может, неплохо будет, если у него в этом нелёгком деле появится помощник. Знаешь... На самом деле я ведь от тебя ни одного плохого слова в адрес этого твоего Ким Намджуна не слышал. За всё время. Всегда удивлялся этому. Думал, что ты у меня такой божий одуван, но... может, он и впрямь неплохой человек? — Я понял, пап, — глотая слёзы, сказал Чимин. — Подумаю над этим.***
То, что подумать надо над многим, Чимин понял достаточно быстро. Вот прямо когда спустился в ресторан (есть хотелось страсть как) и увидел за столом в своём любимом углу, кроме Намджуна, сидящего с ледяным выражением, и Сокджина с Тэхёном ("Приехали, изменщики!" — мелькнуло у него неподобающе игриво), сидящих с какими-то жутко виноватыми лицами, Ким Чонджона, старшего братца своего босса, собственной персоной. Именно он первым и заметил замершего Чимина. Заметил — и лишь бровью дёрнул, приподнимая её. — Секретарь Пак, — проскрипел он. — А вот и вы. Кажется, вся команда проверяльщиков теперь в сборе? Намджун уже поднялся — стремительно и резко — и шагнул навстречу Чимину, протягивая ему руку. Тот жутко смутился, а лица Сокджина и Тэхёна вытянулись. Да Чимин и сам, чёрт возьми, понимал, что это вообще не тот случай, когда надо демонстрировать столь резкие изменения в отношениях секретаря Пак и его начальника, но Намджун протянул руку и улыбнулся... Разве Чимин мог подвести его? Он тоже улыбнулся альфе и принял его руку, а потом и помощь в усаживании, когда Намджун подвинул ему стул. — Интересно, — снова проскрипел Чонджон, сверля глазами лицо Чимина. И тот внезапно горячо возблагодарил Господа за то, что решил надеть чёрную водолазку под толстовку: она скрывала пластырь на метке. Но, увы, скрыть смешанные запахи она не могла. И Чонджон, как и Тэхён, резко вдохнули, когда Чимин приземлился за столом, а Намджун сел рядом с ним. Глаза Чонджона сузились и сверкнули огнём злорадного понимания. — Очень интересно. — Все-таки голос у старшего Кима был на редкость противным. — Значит, лапочка всё же захомутал тебя, да, братец? А ты мне втирал, что только секретарь, что никаких ничего... Чимин мгновенно заалел, как маков цвет и... разозлился. Да кто он вообще такой — это злобный альфа? Пак поднял на него глаза и дерзко скосил рот в усмешке. Но ответить ему снова не дали. — Пак Чимин — мой жених, Чонджон, — прозвенел в образовавшейся неудобной тишине стальной голос Намджуна. — Будь любезен проявлять к нему уважение! Взгляды братьев скрестились почти со слышимым скрежетом, и тут Тэхён внезапно громко выдохнул и отчётливо произнёс: — Су-у-укаа-а-а, слава богу! Фу-у-ух... — И счастливо посмотрел на Сокджина. — Точно, — слегка замедленно кивнул тот. — Сука... Однако Чонджон, кажется, их даже не услышал. Он прожигал взглядом шею Чимина, как будто пытался увидеть что-то сквозь неё, а потом тихо прошипел: — Ты метку ему поставил, идиот? Всё-таки решил сбежать, да? Умно, умно. Но не слишком ли подло — даже для тебя, лузер? Воспользоваться невинным птенчиком, чтобы отказать папаше? Далеко и ходить не стал — воспользовался тем, кто был под рукой, да, Джуни? Когда ты о метке говорил, я думал, что ты просто снова несмешно шутишь, а ты... Он что-то ещё говорил, но Чимин его не слышал: у него все сливалось в густой глухой шум. Он с ужасом смотрел сбоку на невозмутимо лицо Намджуна и откуда-то издали пробивались к нему слова: "Мне не дадут уйти. Был бы омегой… Может, и срослось бы... Дал бы поставить себе метку какому-нибудь альфе — и прикрылся бы этим... А так…" Оказывается, можно и так, не так ли, Ким Намджун? Поставить метку тому, кого не примет семья, — и тебя отпустят. Выгонят. Прав этот неприятный: умно... очень умно. Умно, но уж слишком подло. Слишком, слишком, Ким Намджун! И больно... Так больно... Снова больно...
