Fireflies are back

[от лица Драко] Учебный год закончился. Закончились уроки магии, закончились полёты на метле, закончились прогулки по холодным коридорам. Закончились вечера у реки. Закончилось подростковое время. Теперь настала пора становиться серьёзным. Помню, Поттер рассказывал мне о первой встрече с Тёмным Лордом на первом курсе, в красках описывая битву на громадном шахматном поле. Жизнь теперь стала походить на эту сцену. Раньше мы лишь знакомились с фигурами, отрабатывали тактику, а ходы не несли никаких серьёзных последствий. Но теперь мы вступаем в настоящую игру с настоящими соперниками. С настоящими выигрышами и не менее реальными потерями. Холодок пробежал по спине, покалывая кожу на лопатках и позвоночнике. Таймер уже был запущен. Теперь нужно самим делать ходы. Без учебника, без помощи, без подсказки. Часы нависали, словно орлиная тень над беспомощным ягнёнком. Минуты стали осязаемыми. Ничто не колется так больно, как время. Родители пичкали меня обязанностями, словно горькой настойкой. Работа, дом, семья... Удачный брак, по их мнению, поднимал все мосты на пути к мечте. Я же считал, что удачный брак лишь сожжёт мосты, оставив меня навечно топтаться на начальной точке. К тому же, я не любил торопиться. И не хотел. Особенно с таким вопросом, как бракосочетание. От монотонного голоса отца, в который раз проходившегося по списку кандидаток на роль моей невесты, воротило. От маминых уговоров — тоже. Это было моё первое лето, которое меня не радовало. В собственном доме я чувствовал себя заложником уныния. Вопросы, проблемы обязанности прилипали ко мне, словно склизкие осенние листы. Нет, лето теперь не ощущалось, как раньше. В конце концов, родители остановились на Панси Паркинсон, моей сожительнице в Хогвартсе и хорошей подруге. Мы делили с ней комнату, вещи, обеды, но своим сердцем я поделиться с ней не мог. Я надеялся, что смогу ей всё объяснить. Вскоре Панси появилась у ворот Мэнора в сопровождении своих родителей. Я был искренне рад её видеть. Пусть мы и встретились не по самому лучшему поводу. Я был счастлив, что скоро безмолвная пустота смениться улыбкой моей подруги, и знакомый голос пронзит призрачную тишину. Взрослые остались в гостиной внизу, а я повёл Панси наверх в мою комнату. Паркинсон осмотрелась: провела пальцами по рамам картин, задержала взгляд на заляпанных книгах и перьях на столе, вздохнула при виде осколков ночника (даровав недавно одному из домовиков свободу, я не рассчитал, что цена радости может оказаться такой) и остановилась у окна. Молча. Спиной ко мне. Я хотел, чтобы она развернулась ко мне, тряхнув короткими прядями, и засмеялась, мол, посмотри, как взрослые трясутся над этой жизнью, мы же дети, что тут может быть такого важного? Я хотел, чтобы она заговорила со мной. Я ни за что не хотел говорить на нужную тему, цель их визита, ну или хотя бы желал запихнуть эту беседу в самый конец. Как ты, Панси? Как дела? Чем занимаешься? Мне так не хватает всей этой школьной суматохи. Тебе тоже? Я скучал по тебе, а ты? Прокрутив все возможные вопросы у себя в голове, я не получил ни одного ответа: ни одного взгляда в свою сторону, ни одного звука, ни единого шороха. Я решил, что лучше уж с чего-то начать. —Слушай, я... —Я знаю, что ты не любишь меня, — сразу перебила меня Панси. —Что? —Мы оба знаем, чего хотят наши родители, но они готовы мусолить мерлиновы бумажки вместо того, чтобы заглянуть собственному ребёнку в душу. Всё это попусту потраченное время. Всё же проскочить через этот разговор не получилось. Но меня радовало, что Панси понимает меня. —Да, это... глупо. Они, похоже, готовы за эти короткие недели простроить всю мою жизнь. Хотят, как лучше, а... Панси, наконец, обернулась. Я заметил, что глаза у неё слегка поблёскивают. И явно не от радости. Я подошёл к ней и, развернув за плечи, осторожно прижал к себе. —Панс, я... что случилось? Почему ты плачешь? —Потому что иногда родители действительно знают, как лучше. Стараются помочь. Иногда родители и дети видят одинаковое будущее. Но и тогда всё равно появляется что-то — или кто-то — что портит всю картину, рассеивая грёзы о счастье, как туман. С кем-то мы и сами не прочь разделить своё будущее. Кого-то мы надеемся никогда в будущем не встретить. А из чьего-то будущего мы стараемся исчезнуть, потому что... — она немного отстранилась, — так будет лучше. Каждое её слово добавляло детальку в возникающую в голове картинку. Но с последней фразой осознание накрыло меня волной —внезапно и целиком. Я вдруг почувствовал себя бесчувственным и ненастоящим, будто я был одним из тех, что сидят в портретах, подавая редкие и неестественные признаки жизни. Панси слабо улыбнулась и продолжила: —Порой любовь дорогого тебе человека дороже своей собственной. Что-то надломилось во мне. Это ведь она помогает мне, она пытается сделать меня счастливым, она жертвует собой ради моих чувств, а мне всё равно больно. Я сделал шаг к Панси — настолько уверенный, насколько смог — и, наклонившись, поцеловал её. В тот момент я будто сам стал ею: я отлично понимал её чувства. Это чувство какой-то странной однобокости. Будто поднимаешь трубку, а на другом конце тишина. Подходишь к стеклянной стене, а за ней никого нет. Это одно из самых мрачных, тяжёлых и сокровенных чувств, которые я когда-либо испытывал, и я хотел разделить его вместе с Панси. Я просто хотел дать ей то, что сам почти никогда не получал в ответ, то, что подло забрал у неё — любовь. Паркинсон улыбнулась мне. На этот раз веселей. Она знала, на что идёт, заводя этот разговор. И я знал, на что иду, наклоняясь к её губам. И два этих, пожалуй, безбашенных и смелых поступка объединяла одна очень важная вещь: искренность. —Может, я и не готов разделить с тобой своё будущее, Панс, но я определённо хочу встретить тебя в нём. И не один раз. Я тоже улыбнулся ей. Я не представлял свою жизнь без Панси. Я любил её. Может, эта любовь была даже чище и чувственнее, чем та, что жила в моём сердце. Эта любовь наполняла лёгкие и вылетала тёплыми фразами, шутками или глупостями, и всё это я хотел разделить вместе с ней. А сердце не всегда может позволить тебе делать и говорить что-то вот так запросто, и в итоге ты безмолвно замираешь, следя за каждым взглядом и вслушиваясь в каждый вздох. Наконец, Панси вновь заговорила: —Если так, Драко, то послушай одну вещь. Мои слова никогда не подводили тебя, — и это была чистая правда. —Ты не должен застревать здесь. Это не твоё. Определённо. Здесь так жутко и безмолвно. Даже когда дом заполнен гостями и криками, чувствуется, будто комнаты просто кишат призраками. Кажется, что ты и сам скоро потихоньку начнёшь меркнуть и исчезать, так что в следующий раз сквозь тебя пройдут и даже не заметят. Панси была права. Но от этой мысли, которую я старательно избегал вот уже как два месяца, меня вновь передёрнуло. —Сердце подскажет дорогу. Ты сам поймёшь это. Ты почувствуешь. Но я уверена, твой путь велит тебе идти прочь отсюда. Мы уже отошли от окна, но я всё ещё наблюдал за вянущим летом. Вдруг о стекло ударилась ветка. Это выглядело странно и жутко неестественно. Будто кто-то нарочно отогнул ветку в нужную только ему сторону. Этот кто-то наверняка недавно аппарировал прямо на задний двор Мэнора и теперь прячется под мантией-невидимкой. Я улыбнулся своей догадке. Когда всё уже было улажено, и Панси вместе с родителями скрылась за железными прутьями входных ворот, я поспешил туда, где полчаса назад чьи-то беспокойные руки сгибали ветви клёна, пытаясь достучаться до меня (причём, во всех смыслах). Забежав за дом, я остановился. На мгновенье мне почудилось, что всё было не по-настоящему, что мне лишь показалось. Я боялся оставаться один. Но вот чей-то невидимый ботинок поднял вихрь листьев подле меня, отгоняя все сомнения. —Поттер! — позвал я. Сначала показалась улыбающаяся голова, а затем пальцы, руки и всё остальное. Он скомкал мантию-невидимку и запихнул в рюкзак. —Как ты здесь оказался? Я знал, как. Я хотел спросить совсем другое. Почему ты здесь, Поттер? Почему со мной? Почему здесь и сейчас? Ты правда решил провести этот день со мной или это простая случайность? —Аппарация. —пояснил он. А потом добавил, видимо понимая, что я имел ввиду. —Это лето... Раньше я ждал той волшебной осени в окружении друзей и Хогвартских стен. А теперь картинка в воображении меркнет с каждым днём. Я сижу в своей... это ж даже комнатой не назвать... и мёрзну. В одиночку. Я хотел увидеть тебя, Драко. И вспомнить, как всё это было восемь лет, пять, год назад... Хотел почувствовать. Теперь, рядом с тобой, воспоминания вновь обрели цвет. Я просто... просто хотел увидеть тебя. Прости, что я, может, не вовремя... Сначала я не понял. Гарри часто был слишком сентиментальным и извинялся по пустякам. Но потом до меня дошло. Он, наверняка, видел наш поцелуй с Панси. Иногда я жалел, что люди не умеют читать чужие мысли. Знал бы ты, Поттер... —Это не то, что ты мог подумать. Мы друзья. Отношения и чувства — такие хрупкие вещи. Кто, как не друг, готов заменить разбитое сердце одного, на своё, целое. А если это невозможно, то хочется залечить рану своей любовью. Но любовь такая разная... И не всегда можно дать ту, что от тебя ждут. Да, любовь слишком разная. И не всегда получается разобраться даже в своей. Разум отключается, и тобой управляет только сердце. —Ты её любишь? —Как подругу. Но люблю. Очень сильно. Гарри открыл рот, и в тот момент я подумал, что он спросит «А меня?». Но он промолчал. —Наверное, нужно быть очень храбрым, чтобы делиться с людьми своими чувствами. Даже если нет того чувства, что от тебя хотят получить, ты отдаёшь всё, что у тебя есть. Весьма в твоём духе. Сам Гарри, может порой и был скуп на чувства, будто боясь сделать первый шаг, зато щедро одаривал словами. И я ценил это, запоминая каждую сказанную им фразу. С минуту мы слушали зов ветра и шёпот листьев. Затем Поттер вновь заговорил: —Так странно, что мы больше не вернёмся в ту осень, в которую окунались все эти восемь лет. А кто-то только впервые будет мчать на поезде, плыть на лодке, сидеть в волшебном ожидании под распределяющей шляпой. — в его голосе послышались нотки зависти. —Я не жалею ни о чём случившимся. Просто... хочется повторить. А может, продолжить. Я ещё не разобрался. Но я бы отдал всё, чтобы вернуться этой осенью в Хогвартс учеником Гриффиндора. Я подумывал о том же. Наверное, это звучало, как бред или мечта (границы между этими понятиями всегда размыты). Но, в любом случае, мне стало тепло от того, что нас скрепило чувство взаимного понимания. У нас было, о чём ещё поговорить, но меня всю беседу преследовала эта мысль. Мир, который мы с таким трепетом и поначалу неверием выстраивали вокруг себя, теперь уплывает из-под ног, точно морская волна, которая никогда больше не коснётся твоих пальцев ещё раз. Впереди нас ждало лишь горькое «Прощай», но никак не желанное «С возвращением». Я вспомнил, как мы встречали с Поттером уток. Птицы хлопали крыльями, поднимая холодные брызги, подныривали, довольно переговаривались и плыли по родной речке, смирно сложив крылья вдоль мокрых боков. Скоро осень. Скоро придётся смотреть, как стая удаляется вслед за алым солнцем, покидая холодную родную землю. А родную ли? Мне хотелось полететь вместе с ними. Лететь изо всех сил в погоне за солнцем, за теплом, за светом. В конце концов, я найду своё место, где земля прогревается чьей-то вечно горячей любовью. Одно я точно знал: моё место не здесь. Утки... жаждущие тепла и света. Я бы и сам был не прочь поспешить за ними. Я чувствовал, где-то есть место лучше, теплее, роднее. Иногда, когда в голове что-то не складывается, сердце точно знает ответ. Панси вновь оказалась права. Когда все слова были сказаны, и мы бросали лишь усталые взгляды друг на друга, я понял, что опять упустил, как она подкралась: пора прощаться. Когда Поттер крикнул «И пускай холода никогда не наступят!» и хлопнул в ладоши, за секунду до того, как он совсем исчез, мне захотелось броситься за ним. Он исчез здесь и появился где-то в другом неведомом месте. Там, где не было меня. А я будто тоже исчезал. Медленно, а не по щелчку, как Гарри, но зато пропадая навсегда: мне негде было появиться. Где бы мне были рады? И где бы я сам был бы рад быть? Мне захотелось вернуться хоть на час назад, когда только назревающий закат золотом очерчивал мягкие черты лица Гарри. Взлохмаченные каштановые пряди. Красные от ранних холодов щёки. Я не хотел возвращаться домой. Не хотел возвращаться в осень, в зиму, в очередное призрачное лето — совсем не такое, каким оно должно быть. Не хотел возвращаться к этой жизни... без него. «И пускай холода никогда не наступят!» Кленовая ветка снова ударилась о стекло, но на этот раз грустно, вяло, безжизненно.