Туше

«O Children» Nick Cave & The Bad Seeds Постепенно снег под ее руками начал таять. Она крепко сжимала поручень ограды, отделявшей ее от шага в пустоту с высоты Астрономической башни. Ее взгляд был направлен на темное небо, заволоченное бескрайней ночью. Изредка из-под туч выныривали сверкающие, едва заметные звезды, которые озаряли небо серебристым сиянием. Гермиона шумно втянула воздух, когда с неба начали опускаться первые снежинки. Она не заметила, как снег, выпавший еще днем и устилающий все перила, растаял под ее руками и холодными каплями падал на пушистый покров у ее ног. Гермиона была в достаточно легкой для декабрьских морозов куртке, но ей даже нравилось, как студеный ветер трепал приоткрытый ворот у оголенный шеи и терялся в волнистых волосах. Было Рождество, но ни Грейнджер, ни ее молчаливому собеседнику не хотелось быть в гуще вечеринки, шумевшей несколькими этажами ниже. Немного ранее она сидела там и чувствовала себя старой и измотанной, не понимала, почему не может, как и ее сверстники, пить на скорость лошадиные дозы алкоголя, кричать песни что есть мочи, даже не зная толком слов, плясать на столе и с каждым выпитым бокалом все больше и больше избавляться от ненужной одежды, ведь, в конце концов, ночь в Рождество — время безрассудств перед новой главой жизни. Но Гермиона этого не ощущала. Не чувствовала, что на следующее утро жизнь как-то изменится, заблагоухает новизной и свежестью, даря второе дыхание. Она находилась в смятении, она заблудилась в себе самой, ей хотелось выть от этого чувства. Все представлялось как в ночном кошмаре, где человек в ужасе, но беспомощен, кричит, а его не слышат, хочет что-то сделать, однако тело предательски не поддается. Гермионе никто не мог помочь. Боги, никто и не замечал, что ей нужна была помощь, что она задыхается, стискиваемая невидимыми жгутами, жгутами из собственных мыслей. Грейнджер глядела на однокурсников, как они веселились в предвкушении полуночи, и в то же время она смотрела сквозь них. Не замечала взрывов хлопушек прямо у ее носа, конфетти, опадающих на ее волосы и теряющихся в глубине бокала. Бровью не вела, когда кто-то грубо плюхался рядом на диван, задевая ее плечом, опаляя несвежим дыханием. Она была со всеми и вместе с тем ни с кем. Была среди толпы и в то же время совсем одна. Поэтому никто и не обратил внимания, когда Гермиона медленно пересекла душную комнату, просачиваясь между целующимися и танцующими парами. Дверь за ее спиной захлопнулась, и только тогда она поняла, насколько громко там играла музыка, как ярко мигали разноцветные лучи прожекторов, освещавших тесную комнату. Моргнув пару раз и привыкнув к темноте холла, она на нетвердых ногах двинулась к лестнице, ведущей на Астрономическую башню. То и дело тени под ее ногами подсвечивались розовыми, фиолетовыми, зелеными лучами, просачивающимися из-под двери, за которой ее сверстники делали то, что и полагается нормальным людям в Рождество, — веселились. Гермиона поднималась по винтовой лестнице, слегка прикасаясь пальцами к шершавой стене, чтобы поддерживать равновесие. Она лихорадочно пыталась избавиться от временного помутнения рассудка из-за алкоголя, старалась сосредоточиться на своих мыслях, но они ускользали от нее, подобно воде сквозь решето. Только когда по ее спине пробежали мурашки, вызванные первыми легкими порывами одинокого ветра, гуляющего в это пустой башне, а из ее рта вырвался пар, она нахмурила тонкие темные брови и опустила на соседнюю ступеньку бокал, который почему-то все это время тащила с собой. Поднимаясь на Астрономическую башню в рождественскую ночь, Грейнджер не ожидала встретить кого-то на ней. Парень лишь слегка повернул голову в ее сторону, заслышав ее сопение от длительного подъема, но быстро отвернулся. Только пряди волос, которые постоянно трепал зимний ветер, позволяли сделать Гермионе вывод, что она и правда видела кого-то еще, желающего побыть вдали от оглушающей толпы, а не изваяние из мрамора, которое, скорее всего, ей еще и мерещится. Так она и оказалась здесь в рождественскую ночь со своим молчаливым собеседником. Каждый гипнотизировал звездный простор, ловя на румяных от холода щеках редкие снежинки, думая о чем-то своем. Наконец, тяжело вдохнув и подарив обволакивающей ночи свое облачко теплого пара изо рта, она повернулась к парню, отметив, что снег на поручне вокруг его локтей давно растаял, а его кожаная потрепанная куртка промокла в этих местах. — Гарри, я дура? — ее голос после долгого молчания был немного хриплым, отчего вопрос казался отчаянным, с нотками беспомощности. Он медленно повернул к ней голову, и снежинки, не успевшие растаять в его смоляных волосах, сверкнули под светом, излучаемым выглянувшей на время из-за облаков луной. Он чуть склонил голову вперед и посмотрел на нее поверх своих очков. — Что у вас? Гермиону поразило, как друг с первой же попытки ударил в саднящее и беспокоящее место, в связку всех ее эмоций и мыслей. Может, по этой причине он не спрашивал у нее ничего, когда она поднялась на башню, потому что он и так читал ее как открытую книгу. Знал, что она сама заговорит, съедаемая своими чувствами изнутри. У Гермионы же не было ни одной идеи, что мог Гарри забыть в столь радостный праздник здесь один. На секунду ее смутил тот факт, что она не знала и не чувствовала своего друга так же хорошо, как и он ее, и уже порывалась спросить о его мотиве отделиться от однокурсников, но вовремя одернула себя, желая предоставить ему возможность самому объясниться, если он того пожелает, поэтому ответила на заданный им вопрос. — Не знаю, — и это было честно. Гермиона правда не понимала, что ее связывало с Малфоем. Она так запуталась в их игре, которая поначалу казалась забавной и интригующей. Ей нравились их короткие встречи, нравилось быть иногда инициатором их пересечений, мимолетных взглядов. Любила наблюдать за улыбкой, касающейся его тонких губ исключительно по вине Гермионы, ей было приятно осознавать, что подобные искренние, иногда смущенные, а часто нахальные жесты предназначались только ей. Но шло время, тянулись дни, осень сменилась зимой, и Гермиона стала теряться в водовороте событий. Все начиналось с простого эксперимента, ее интересовало, куда все может зайти. Она не догадывалась, что невинное развлечение, отвлекающее ее от серых дней, трепетная легкая влюбленность перерастет в нечто иное. Гермиона не была влюблена в Драко Малфоя, она любила Драко Малфоя — два совершенно разных чувства, и второе ее пугало. Гермиона Грейнджер не хотела этого, она боялась этой чужеродности в своем сердце. Боялась себя с этими дурацкими, ненужными ей чувствами, боялась Драко, которого и вовсе не понимала, и даже приблизительно не могла предположить, что творилось в его голове. Да, он был с ней искренен в последнее время, она видела это по его глазами, но и она никогда не лукавила открыто, однако это не означало, что сейчас они стояли на одной и той же ступени. Она не знала, что ей делать с собой. Вот уже полторы недели Гермиона избегала Малфоя, надеясь, что сможет решить свои временные проблемы и тогда они продолжат свой ни к чему не ведущий эксперимент. Но любовь — не задача, которую можно решить или заглянуть в конец учебника и подсмотреть ответы. Решений нет, пустое множество — и это убивало Гермиону, пожирало ее изнутри, отравляя все тело. Ей казалось, что она подцепила болезнь, от которой нет лечения, и вынуждена наблюдать за своей гибелью. Ее страшило, что, если Малфой поймет, что она проиграла в их войне, позорно сошла с дистанции, он затопчет ее ногами. И каждый в школе узнает, что даже «мисс всезнайка», гриффиндорская принцесса Гермиона Джин Грейнджер не смогла устоять перед Драко Малфоем. Ее злило это, выводило и бесило. Полнедели она пыталась понять, что с ней. Наконец набравшись смелости, она взглянула правде в глаза и признала свою любовь к Малфою. Еще неделю Гермиона пыталась убить в себе эти зачатки, но оказалось, что те уже давно пустили корни в ее сердце и душу. Она билась и сражалась сама с собой, но снова и снова проигрывала, стоило ей увидеть его в коридоре. Гермиона никогда не ощущала себя так ужасно, как будто кто-то вырвал ей сердце, перемял его в руках и воткнул обратно, а теперь она не могла его вытащить из своего тела. Гермиона никогда не признается ему в своих чувствах, если будет нужно, она будет топтать и затаптывать их каждый день, но она никогда не склонит перед ним голову, пока он не сделает того же. Но даже если допустить, что Драко схож в своем влечении к ней, Гермиона все равно была бы в смятении, ведь куда их все это может привести, невинная игра, переросшая в нечто большее, в нечто, что не должно было существовать: они фигуры с разных сторон шахматной доски на пороге войны, и слишком большие стены из гордости и предубеждений они взрастили вокруг себя, поэтому Гермиона казалась себе утопающей, которую никто не слышит. А не слышит, потому что она не кричит, кричать о подобном нельзя, ведь ее никто не поймет. — Задам вопрос по-другому: у вас что-то есть? — Гарри вырвал ее из прострации, и Гермиона пару раз моргнула. — Нет. И это тоже было правдой, они не являлись друзьями и не находились в отношениях. Просто он и она. И сотня недомолвок между ними. — Но тебя к нему тянет? — вопрос Гарри прозвучал скорее как утверждение, нежели как вопрос. Гермиона посмотрела в серьезные зеленые глаза друга, в которых отражались редкие звезды неба, и не захотела врать. Она лгала всем и вся вот уже многие дни, когда ее спрашивали, как она, где была, все ли с ней в порядке, а сегодня не хотела. Смотрела на Гарри, видела в глубине его взгляда какую-то схожую боль и растерянность и просто не находила смысла в очередной раз увиливать и нагло обманывать. — Да. Тихое и простое. Но Гермионе стало легче оттого, что хоть кто-то в этом треклятом мире знал правду, что теперь она не одна тащила на себе этот груз с камнями, который вот-вот придавит ее к земле. Она не могла знать реакцию Гарри наперед: пусть он придет в изумление, пусть разочаруется в ней и отвернется, потому что она бы хотела отвернуться от себя самой, будь у нее такая возможность, пусть закидает камнями, ускоряя ее столкновение с землей, — ей было все равно, главное, теперь она не будет одна с этим жить. К ее удивлению, Гарри не изменился в лице, в его глазах мелькнуло скрытое понимание, и он снова повернул голову в сторону озера, в глади которого отражалось движение мрачных облаков по небосводу. Несмотря на заморозки, озеро не покрылось коркой льда, а у берегов, напротив, клубился густой серый, в ночи похожий на черный туман. — Так я полная дура? — Гермионе все еще хотелось услышать вердикт Гарри, непонятно, по какой причине, возможно, ей хотелось получить подтверждение своих мыслей по поводу всего происходящего. Гермиона старалась прогнать из своей головы вопросы и новые страхи, связанные с тем, что Гарри прекрасно замечал все, что она пыталась тщательно скрывать, знал, что ее что-то связывает с Малфоем, и не поднимал эту тему, пока она сама того не пожелала. Но если для Гарри все было очевидно как ясный день, то скольким людям тоже? Она невольно задрожала, уверенная, что вовсе не от снега, пошедшего сильнее. — Если выбирать между вами двоими, то он больший дурак, — медленно протянул Гарри, разминая онемевшие пальцы, но, заметив ее дрожь, резко повернулся к ней и принялся вытаскивать из-под куртки коричневый теплый шарф. — Хотя вы оба придурки, раз допустили это, — он едва заметно хмыкнул, наматывая шарф на шею Гермионы, та не могла даже пошевелиться, обескураженная тем, насколько он оказался прозорлив и как много ему известно об их с Малфоем ситуации. Он заботливо провел руками по плечам Грейнджер, закончив ее утеплять, и продолжил: — Малфой вообще кретин по титулу от рождения, — Гарри невесело усмехнулся, качая головой, — но почему-то мне кажется, что для него это уже не простая шутка, — он задумчиво смотрел на Гермиону, ожидая хоть какой-то ответной реакции. — С чего ты так решил? — наконец поборов оцепенение, спросила она, решив быть честной тогда уж во всем. — Сперва все так и начиналось, не более, чем эксперимент, простая игра, — она слегка пожала плечами, вспоминая, как стала замечать его взгляды, брошенные в ее сторону, как ей сделалось любопытно, что, если она ответит на один из них разок, другой... Гарри хмыкнул, на этот раз веселее. — Эксперимент? Вы что, ученые и подопытные в одном лице? — вот теперь Гарри и правда смотрел на нее как на дурочку, он тихо засмеялся, повернулся спиной к перилам и облокотился на них, устремляя на Гермиону свои темно-зеленые в ночи глаза, в которых изредка сверкали горчичные прожилки. — Вы — игроки, позабывшие правила своей же игры, — он заговорил серьезнее и с пугающей уверенностью. — Ты говоришь так, словно проходил через подобное, — Гермиона закатила глаза, на что Поттер лишь криво улыбнулся. — Говорю лишь о том, что если сначала кому-то из вас двоих и казалось, что это лишь временное развлечение с целью отвлечься от реальности, то со временем оно переросло в нечто большее. Ты не заметила, как полюбила, — он не спрашивал, лишь жестко рубил факты, которые она была не в силах опровергнуть. — Что же касается Малфоя, я без понятия, что у него там в его черной душе, — Гарри не смутился, поймав осуждающий взгляд Гермионы, но все же продолжил, уже мягче: — Однако он не настолько изящный кукловод, чтобы ради своих каких-то извращенных целей переступать через такое множество своих принципов. Я бы хотел сказать, что его тщательно спрятанные эмоции — наигранные, но я достаточно за вами наблюдал, чтобы понять: и Драко Малфой не выйдет победителем из вашего извращенного эксперимента, игры — называй, как хочешь, но вот тебе адекватные синонимы: «отношения», «сближение». И да, я наблюдал за вами, не надо так на меня таращиться. Я видел, что в твоей жизни что-то менялось, что-то, что будоражило тебя, поэтому я волновался, но уверен, я не единственный, кто догадывается о вашем «общении», — все-таки из вас ужасные актеры и конспираторы. Гермиона не знала, что сказать. То ли из-за шарфа, то ли от слов Гарри, но ей стало теплее. Она была ошарашена его высказываниями, да еще и с такой уверенностью, но не могла не радоваться, не находя осуждения в его голосе. Гарри был уверен, что Малфой что-то чувствовал к ней, и она в глубине души понимала это, но ощущал ли слизеринец то же, что и она — Гермиона не знала. И предугадать его последующие шаги и реакции она тоже не могла. — Не спрашивай меня, Гермиона, что делать вам дальше, потому что ответов у меня нет. Однако знай, что я поддержу тебя в любом случае, — его глаза оставались серьезными, и она ни на секунду не сомневалась в правдивости его слов. Она невольно засмеялась, впервые за вечер почувствовав, что никакого кома в горле нет. — Даже если я завтра прибегу в десять утра с криками, что по уши влюблена в Драко Малфоя? — в глазах Гермионы засверкали озорные теплые искорки. — Хмм, — Гарри на секунду серьезно задумался, устремляя взгляд в крышу башни. — Лучше дождись одиннадцати: я вернусь с тренировки, а Рон уже уйдет на завтрак, — он посмотрел на нее, все еще держа сосредоточенное лицо, но на радужках плескались смешинки. Гермиона не сдержалась и широко улыбнулась, качая головой. — Но да, Гермиона, даже тогда, — добавил Гарри с теплой подавленностью в голосе, и Грейнджер в очередной раз подумала, что же так гложет его, но не успела спросить, как он уже бодрее продолжил, хлопнув себя руками по бедрам: — Что ж, я должен пойти подарить Джинни подарок. Гермиона удивилась быстрой смене настроения Гарри и слегка прищурила кофейные глаза. — По тебе не скажешь, что ты вдохновлен этой затеей. — Просто мне кажется, что этот подарок не для нее… — его голос звучал потерянно, а лицо выражало смятение. — А для кого же тогда? Гарри ответил далеко не сразу, он долго смотрел в ее глаза, но она не могла считать его эмоции, казалось, такого не была никогда. Она всегда понимала его с полуслова, этого вечно смущающегося, иногда неуверенного в себе Гарри. Но сегодня Гермиона смотрела на него, и создавалось ощущение, что она видит его впервые, что совершенно не знает его и того, что творилось в его искалеченной множеством потерь душе. — Я просто плох в выборе подарков, — спустя долгое молчание ответил Гарри, и она могла поклясться, что видела, как его глаза потускнели. Он развернулся и двинулся в сторону спуска с башни, скопившийся снег под его ногами приглушенно хрустел, когда Гермиона окликнула Гарри по имени, заставив вздрогнуть и резко обернуться. — Спасибо, — эти слова сами вырвались из ее уст. Хоть она ничего и не решила в отношении Малфоя, но ей стало легче оттого, что ее друг знает обо всем и не обвиняет. Взгляд Гарри потеплел, и он улыбнулся ей уголком рта. Но от нее не скрылась пелена смятения, поселившаяся на дне его зеленых глаз. — Гарри… — она еще толком не сформулировала свой вопрос, но, смотря на него, ей становилось не по себе оттого, как он чуток к ней, а она же не обращала на него внимания последние месяцы, лишь перебрасывалась дежурными фразами и уходила. — Давай позже, — он словно догадался о ее намерениях и, уже стоя в арке, с теплотой добавил: — С Рождеством, Гермиона. — С Рождеством, Гарри, — запоздало ответила она скрывшемуся на лестнице Гарри. Стряхнув снежинки, покрывшие волосы, она повернулась к озеру. Небо понемногу расчищалось от туч, и в водной глади отражалось все больше и больше звезд. Незнающий мог бы подумать, что это сотни светлячков порхают над мрачным водоемом. Гермиона невольно усмехнулась, что ни разу за свою жизнь не видела светлячков, казалось бы, война на пороге, а ее пугали такие мелочи. Но именно из таких незначительных моментов складывалась жизнь. Никогда не видела светлячков, а сколько еще подобных вещей она не переживала лично, сколько всего еще не успела сделать — ее пугала близость неминуемого, но и изменить она ничего не могла. Гермиона гипнотизировала черную гладь озера, пока огоньки не стали двоиться и смешиваться между собой, и тогда, резко моргнув, она заметила в озере яркую вспышку и сияющую дорожку, оставшуюся после секундного мига. Звезда упала, а сердце Гермионы невольно вздрогнуло в восхищении, и она подняла глаза к небу.

***

Он больше удивился стакану с конфетти на дне, который кто-то бросил посреди лестницы, чем маленькой вспышке, озарившей небо, пока Драко поднимался на Астрономическую башню. Даже Поттер, встретившийся ему по пути, удивил его больше, ведь они пальцем друг друга не тронули. Напротив, Поттер прислонился к закругляющейся стене и пропустил его. Лишь две фразы: — Избранный. — Хорек. И они разошлись. Драко охотнее мог объяснить себе, что очкастый делал один на башне, чем их мирное приветствие. Почти поднявшись, он подумал, что лучше ему было пойти на вечеринку, но после прибытия из Мэнора его почему-то потянуло на свежий воздух, не мог понять свою тягу, но что-то двигало им. Звезда сверкнула на кобальтовом небе, и он ступил на снег, на котором еще оставались продавленными следы Поттера. Однако неожиданности этой ночью для него еще не закончились. У перил стояла Грейнджер, в легкой кожаной курточке и неуместно большом для нее шарфе. Казалось, она его не замечала или же просто не желала оборачиваться, когда-то она ему сказала, что знает его шаги и всегда услышит приближение. Малфой не мог сдвинуться с места, очарованный Гермионой, запрокинувшей голову к сверкающему темному небу, ловящей пушистые хлопья снега лицом и волосами, которые изрядно намокли. Должно быть, она давно стояла на морозе. Он не видел ее больше недели, сперва ему казалось, что это чистая случайность, но спустя три дня начал догадываться, что Гермиона его просто-напросто избегала, и причина была ему неизвестна. Но настроение его значительно ухудшилось, Драко то и дело цапался с необъяснимо почему разъяренной Пэнси, с Тео, постоянно жалующимся на проблемы в родовом поместье, — как будто все остальные жили в пряничных домиках. Он сам не являлся подарком, но его это не беспокоило. Его волновало лишь то, почему Грейнджер начала его сторониться, как мешка с дерьмом. Драко никогда не чувствовал себя так паршиво, казалось, он вскрыл всю душу перед ней, вырвал свое еле живое сморщенное сердце и бросил к ее ногам, но она лишь перешагнула через него, не удосужившись даже как следует пнуть. Разве она не видела, как действовала на него, словно самый злостный и крепкий наркотик, одно прикосновение к которому дарило недельную эйфорию. И он тонул в этом чувстве, которое должно было быть ему противно, но не вызывало ничего, кроме жажды новой дозы. Неужели она оказалась настолько хороша, чтобы водить его за нос, и все эти месяцы являлись отлично просчитанной тактикой игры, в которой он уже давно проиграл, сложив себя у ее ног. Драко не ведал этого чувства раньше так, как ощущал сейчас, но ему было больно. Унизительно признавать, но он полюбил грязнокровку, жонглирующую его сердцем. Стал интересоваться ей — если раньше им двигало непреодолимое желание раздвинуть ей ноги, то сейчас ему становилось достаточно просто находиться рядом. Так он и поступил. Стараясь тихо ступать, он встал слева от нее, где ранее, видимо, было место Поттера. Здравый смысл орал ему в уши разворачиваться и уходить, мальчишка, которого в нем будила Гермиона, хотел поймать ее хоть на миг, прежде чем она снова выпорхнет из его капкана. Гермиона не смотрела на него, ее точеный профиль теперь был повернут к сумрачному лесу за озером. Драко всем телом ощущал, что умиротворяющая тишина, в которой он застал Грейнджер, стала вязкой, давящей и тягучей. Словно сотни иголок замерли в миллиметре от его кожи, одно неверное движение — и его проткнет насмерть. Он старался увидеть за горизонтом то же, что так бесстрастно рассматривала Гермиона, но все его мысли сбивали предыдущие, так что в голове начало гудеть, а пейзаж — сливаться. Малфой знал, что, несмотря на агонию в теле, его лицо оставалось холодным, он не собирался выставлять себя слюнявым мальчишкой, неумеющим держать свои эмоции в узде, у него была вся жизнь на то, чтобы научиться становиться беспристрастным в нужные моменты. Только Драко не мог не обращать внимания на непозволительную, болезненную близость их рук на перилах, не мог подавить в себе желание, чтобы она взглянула на него как раньше — своими большими карими глазами, в которых он видел столько эмоций и слов, но не одно у него не получалось разобрать. Малфой с уверенностью мог сказать, что чувствовал запах ее вишневой гигиенической помады, лавандового шампуня и каких-то цветочных духов, которые она наносила на запястья. Не знал, ветер ли навевает ему эти мотивы или же память злобно насмехается — и все это лишь плод его воображения, иллюзия, прекрасная, пока не испарилась. Драко слегка сместил пальцы по шершавому мокрому дереву, когда ее сдавленный голос разорвал клинком полотно тишины. — Для тебя все это игра? — Гермиона не повернула головы в его сторону, но он заметил, как напряглась ее челюсть. Игра. Грейнджер, должно быть, издевалась над ним. У него не девять жизней, чтобы заниматься подобным. Разве она не понимала, что все уже очень давно вышло за рамки допустимого, потому что он позволил, потому что он хотел этого. Хотел Грейнджер. Понимал, что не достоин, а после того, что ему придется сделать в конце года, она и вовсе не сможет смотреть на него без отвращения, но именно поэтому Малфой так страстно желал сейчас жить на полную катушку, не отказывать себе в той, кого в скором времени лишится. Эгоистично, лицемерно, но ему было плевать. Все обрушится, и довольно скоро. С оглушающим терзающим грохотом разобьется вдребезги все привычное и обыденное. Грядут перемены, которые никого не оставят в стороне, и так уж выпала карта, что они оказались по разным сторонам утягивающей пропасти. Он ее не заслужил. И не будет у них счастливого вместе. Это история не о них, они лишь часть большого замысла, и именно поэтому Драко так отчаянно хватался за крохи света, вытаскивающие его из дерьма, в котором он почти задохнулся. Он много хотел ей сказать. Сотня ответов толпилась у него на языке, но ни один из них не пробил брешь в его молчании. Драко хотел ее удержать, схватить за руку, когда она, шумно выдохнув, оттолкнулась от перил и направилась к лестнице, хотел сказать так много, но это много казалось таким малым по сравнению с тем, о чем кричали его глаза. Глаза, в которые Гермиона так и не посмотрела, а он не обернулся к ней. Понимал, что должен что-то сделать, но не мог переступить через себя и раскрошить перед ней остатки хваленых принципов и гордости. Понимал, что проиграл, но показывать ей этого не желал, пока не услышал ее тихой голос вновь: — С Рождеством, Малфой. Но ответом ей послужило его молчание. Драко тяжело вдохнул, запрокидывая голову к звездному небу и пропуская сквозь пальцы влажные от снега волосы. Он проиграл, и настала пора это принять. Одинокий, прогнивший изнутри парень, отчаянный хвастун и умная девушка со светом в душе, с которой он почувствовал себя живым и особенным. Вот и все, что было нужно…

***

— Тогда ты написал мне первое письмо, — она приподнялась на подушках и склонила голову набок, вспоминая ту короткую фразу: «С Рождеством, Гермиона». — Я написал тебе первое письмо, — он был напряжен всем телом, а в его серых глазах клубился темный серебристый туман, который окутывал и поглощал Грейнджер. — Первое из трех. — Первое из тех, которым повезло не быть сожженными.