Союз мертвецов.

      Предсмертный крик последнего выживающего. Последнего, если бы не одинокий бальзамировщик, который словно беспомощная шавка смотрит как блестящая сабля фотографа, уже запачканная подвысохшей кровью пронзает грудную клетку его сокомандника. Бесчисленное количество раз ему приходилось смотреть на мёртвых людей и этот - плюс в его копилку.       Единственный выживший на пустующем парке аттракционов, терзаемый совестью за смерть пусть и незнакомых, но таких безвинных, по крайней мере, на вид людей, Эзоп Карл остался наедине с французом, что только что покончил с последним его товарищем. Абсолютная тишина совсем не приукрашивала нагнетающую атмосферу, что нависла над выживающим и охотником. Слегка ухмыльнувшись, фотограф опустил на землю истекающее кровью тело, что ранее принадлежало какому-то выжившему, которому не повезло выжить в этом матче.       Будто француз только что не перебил несколько человек, он с равнодушным видом достал из кармана платок и начал вытирать шпагу от крови. Словно не замечав того раньше, его взгляд резко остановился на бедном бальзамировщике, что, потеряв дар речи, стоял и не мог вымолвить ни слова. "Ох, день добрый, мой дорогой союзник." - всё с тем же равнодушием и наигранной (а может, и нет?) доброжелательностью произнёс Джозеф. Он совсем не ожидал, что последний выживший сам его найдёт, ещё и в такой чувственный момент, но виду не подал. Очнувшись, Эзоп выдавил из себя неуверенное "Добрый... день, мистер Дезолье". Он совершенно не понимал, что ему делать. Очевидно, фотограф не посмеет убить и его, как и положено по их сделке. Но зрелище, что ему пришлось созерцать секундами назад, не могло не навести на него отвратных, навязчивых мыслей о том, что это его вина, что он, мерзкое создание, смотрел на умирающего товарища, будто не имея рук и чувства сострадания. Выдохнув, Эзоп поспешил прийти к мысли, что его целью не является защитить всех других выживающих в поместье. Ему важно лишь его счастье. Все остальные рано или поздно умрут, как и всё существующее на этой чёрствой земле. Немного успокоив свою едва не взбунтовавшуюся совесть, что в очередной раз едва не замучала бальзамировщика пожирающим чувством вины, он, сам не заметив, начал производить мысли вслух, совсем погрузившись в себя.       "Успокойся, черт возьми. Негоже волноваться об этом. Все эти люди - лишь обязательные жертвы в чёртовой системе. Наверное, заботиться лишь о собственной шкуре - удел ублюдков, но что-ж поделать, верно? Тебя заботит только твоя выгода. Ты должен выжить. Выбраться отсюда. Такова твоя цель, а значит, если придётся идти по трупам ради неё, то нужно это сделать." - прикрыв глаза, молвил словно про себя Эзоп, хотя все его слова прекрасно были слышны. Прищурившись, Джозеф с натянутой улыбкой следил за каждым движением бальзамировщика, что агрессивно внушал себе мысли о том, что ему необходимо в этой жизни. Не прекращая приторно улыбаться, он издал смешок и прервал выжившего: "Мсье Карл, прошу прощения, что возможно, мешаю потоку ваших чрезвычайно важных мыслей, но у нас есть пара деталей, которые необходимо обсудить перед вашим уходом в этом матче."       Мгновенно одёрнувшись, Эзоп чертыхнулся про себя, устыдившись своих же действий и закрыл лицо рукой, которое и без того перекрывала маска. "Агх, забудьте. Что вам необходимо было обсудить?" - утомлённо произнёс бальзамировщик. Фотограф, тут же прекратив улыбаться и приняв серьёзный вид, оглянувшись на горизонт, что ясно расчерчивал уже темнеющее в закате дня розовато-синее небо пополам.       Джозеф, как бы не старался скрыть своей озабоченности чем-то, очевидно нервничал, то и дело поправляя белый шелковистый рукав своего одеяния. "Много. Невероятно много лет, кажется, уже вечность я провожу эксперименты, дабы вернуть давно утерянного мною, прекрасного, словно сон, брата. Сколько способов было опробовано, но всё тщетно. Мой дорогой брат, lumière de mes yeux, утерян. Я поклялся... Я поклялся сделать всё возможное для его возвращения, и что ты думаешь, mon chéri?" - едва начав, тут же сорвался на негодования фотограф. "Совершенно никакого результата за столькие годы. Абсолютно. Сколько мёртвых тел так и не принесли никакой пользы, были использованы лишь в качестве расходного материала? Ох, невероятное количество. И знаешь, когда я предлагал тебе сотрудничество, я действительно всей своей душой надеялся, лелеял надежду, что большее количество качественно обработанных трупов от мастера своего дела по словам многих взаправду наконец принесёт мне успех. Но, к величайшему моему сожалению, такого результата это не дало." - в тоне моменталиста начали появляться металлические нотки. Джозеф, ещё больше нахмурившись, продолжил: "Ах, mon chéri, если бы не контракт, я бы давно вонзил бы в твоё пока оживлённое и тёплое тело эту саблю." Фотограф резко вытянул перед собой ещё недавно покрытую кровью уже канувшего на тот свет выжившего, сверкающую саблю, что остановилась прямо у горла тут же нервно сглотнувшего бальзамировщика. "То, что произошло в тот злосчастный вечер, mon chéri, останется лишь тем вечером. Та просквозившаяся слабость - ничто, в особенности для вас, мсье Карл. Посмеете хоть пискнуть об этом и меня никакие наши соглашения не воздержат от того, чтобы перерезать вам глотку." - смотря отливающими голубизной, холодными глазами будто в самую душу замеревшего бальзамировщика, ледяным тоном промолвил Джозеф.       Эзопа словно окатило студёной водой. Казалось, все звуки, ранее доносившиеся со стороны парка аттракционов, затихли. Он слышал лишь собственное участившееся дыхание наряду с не менее быстрым биением сердца и видел перед собой лишь пустые, голубые глаза, что словно пробивали насквозь. Фотограф изящным движением вернул саблю в прежнее положение, не отводя взгляда от бедного патологоанатома. Того пронзила ярость. Чёртов урод! Лишь отойдя от проявленной передо мной слабости тут же бросается угрожать, если дам кому-нибудь знать об этом. Очевидно, что если бы он не скрывал какую-то глубокую душевную рану, он бы не был столь встревожен. А здесь француз по собственной же воле начинает жаловаться на свою тяжёлую долю и судьбу его умершего близкого. Никакой жалости после проявленной агрессии и в помине не осталось. Эзопу безумно хотелось высказать прямо в лицо невероятно раздражающему высокомерному фотографу все отвратительные вещи, что он успел вообразить о нём, но воздержался. Впрочем, выбора у бальзамировщика и не было, поэтому он поспешил унять свой гнев и ответить. "Можете не беспокоиться, мистер Дезолье. Я не подлая крыса, чтобы выдавать столь важные для кого-либо вещи. И я обещаю, что найду способ выявить результат для ваших экспериментов, раз это является для вас столь важной вещью." - едва ли не скрипя зубами, стараясь давить на, похоже, больное, промолвил Эзоп. Сам того не понимая, он только что ввязался куда глубже, чем следовало изначально по контракту... "Очень надеюсь, что вы не разочаруете, мсье Карл." - вернув былую напыщенность, произнёс Джозеф. Не выдержав, бальзамировщик в порыве вновь подступившей ярости выкрикнул: "Мне так же довелось видеть смерть своими глазами! Я сталкиваюсь с ней каждый день своего бытия, я един с ней. Смерть для меня словно старый, столь знакомый друг. Я столкнулся с ней ещё в раннем возрасте, когда присутствовал на похоронах собственной матери и она преследует меня и по сей день. Несчислимое количество мертвых людей было увидено мной, и вы не исключение! Вы мертвы, но ведёте себя так, будто у вас больше прав, чем у живых. Возможно, это даже то, почему вы столь отличаетесь от иных, живых людей. Как только в этом мёртвом теле может умещаться столько высокомерия и жестокости, не могу познать." Поняв, что неосознанно посмел чуть раскрыться, что совсем не во благо ему, Эзоп поспешил пробормотать что-то вроде: "До свидания, мистер Дезолье..." и быстрым шагом уйти прямиком в давно открытые ворота, оставив надломленного фотографа наедине со своими мыслями.       Смотря вслед быстро исчезающему вдали бальзамировщику, француз ошеломлённо вдумывался в слова, сказанные тем. Меньше прав, чем у живых? Да как он смеет говорить что-либо подобное? Начав злиться, фотограф тут же остановил себя и решил поразмышлять о словах патологоанатома чуть дольше. В отличии от него, тот сталкивается со смертью всегда, как он сказал, един с ней. Проанализировав действия этого антисоциального аутиста можно многое сказать о его личности. Возможно этот холодный, всеми силами скрывающий свою нервную и нежную натуру человек, что тем не менее способен на дерзкие слова, мог бы действительно понять бедного, долгими столетиями страдающего фотографа? Сколько уже времени утекло, а ни один из знакомых старому французу охотников не понял той же боли, тех же мучений, что приносит это бренное существование не то живым, не то мёртвым, живущим лишь надеждой о возвращении любимого брата? Человек, что взаправду способен читать насущные мучения, которые столь усердно скрывает Дезолье, что молчалив, но верен и не смеет опускаться до раскрытия важных вещей, что по случайности были узнаны им действительно поражает. Может, угроза в порыве гнева и не была столь необходима? Может, такой человек был бы хорошим партнёром за пределами контракта. Что, если подумать об этой находке, а не выжившем как-либо, кроме как о поставщике трупов, союзнике? Подобный человек может быть крайне полезен, даже за пределами союза...       Передёрнувшись от вдруг накативших, странных и чуждых мыслей, француз поторопился отбросить эти мотивы и в очередной раз погрузился в приносящие столь сильную боль, но такие манящие воспоминания, моменты, что были проведены с его великолепным, но утерянным братом. Мгновения, отдалённые кусочки былых времён, что уже никогда не вернуть, проносились перед глазами. Режущие острой болью слёзы затуманили глаза. Фотограф не помнил, как дошёл до своего поместья, как разделся, как зашёл в ванную комнату, как хлопнула дверь. Едва только зажившие раны на лице от острых ногтей вновь стали багровыми. Казалось, мученик, мечущийся в безумной душевной агонии, раздирающей француза, вот-вот вырвет себе все волосы в клочья. Когда они в последний раз выглядели достойно? Неизвестно.       Опустошённый, словно лишившийся всех эмоций за столь краткое время, фотограф бессильно лежал на холодном полу искусно оформленной ванной, что служила словно чёртовым изолятором для мучений, в клочьях своих же волос с кровавыми сгустками на лице и ногтях. Уставшие, отливающие голубизной глаза выражали истинное отчаяние. Лишь мысли о бальзамировщике, что может являться великим спасителем для исстрадавшегося охотника, который сейчас больше походил на одно большое скопление боли и апатии слегка приносили облегчение и надежду на хоть что-то.