Неидеальный мир

Забыть или не забыть? Что определяет те воспоминания, которые должны быть потеряны? Кто мы есть на самом деле: те, кто помнят, или те, кто забыли? Силы были на исходе — приближался пятый час лечения, но не было и намёка на окончание. Тяжесть усталости наваливалась на молодого пастора, и пусть Джинн осталась, чтобы помочь, ни у кого не осталось энергии. Кровотечение было успешно остановлено, но множественные переломы заживить было не так просто. И если внешне повреждения было уже не увидеть, под кожей не было ни единого живого места. Все с облегчением вздохнули, когда Кайя шумно выдохнул с протяжным, болезненным стоном. В иной ситуации это было бы плохо, но сейчас, после стольких часов борьбы, это означало лишь то, что он может самостоятельно дышать, и чувствует хоть что-то кроме забвения. Осознав, что больше лечение продолжать не может никто, а состояние стабильно, было принято решение оставить капитана в палате, приставив к нему одну из сестёр, которые только присоединились утром. В комнате чаепитий в соборе был большой стол из красного дерева с комплектом из стульев. Скатерть мягко обвивала округлые края, струясь к полу. Еда для Джинн и Барбары была готова, но в горло не лез даже кусочек: они были заняты своими мыслями. Солнце освещало комнату слабо, поэтому канделябры выполняли свои прямые обязанности. Пламя на свечах убаюкивало и тянуло в мир грёз, но было не время. Дверь шумно заскрипела, и в помещение ворвалась Розария. Она внимательно посмотрела на Джинн и села рядом. — Меня же не одну это беспокоит? — Внезапно начала сестра, подождав пару минут в тишине. Барбару будто окатили ледяной водой, она дёрнулась и поспешно ответила: — Это очень странно. — Я не понимаю, зачем он это сделал? — Джинн была в замешательстве. Мысли и чувства не совпадали, она не хотела верить, но судя по рассказам рыцарей следов битвы не было. — Он специально для этого сбежал из собора? Барбара прикусила большой палец. Ужасные мысли лезли в голову. Что было бы, если бы она решила проверить комнату Кайи раньше? Может быть, всё обошлось. Только было уже поздно. — Он каждый день туда ходил, вот и решился наконец, — Взгляд Розарии похолодел, — Может быть, уже зайдёшь? Дверь снова заскрипела, и в комнату вошёл Дилюк. Едва ли он смог выспаться после случившегося — тревога не отступала, и решение прийти в собор казалось естественным. — Я краем уха услышал вашу беседу. Боюсь вы недооцениваете капитана кавалерии. — Дилюк выглядел раздражённым. За несколько шагов он приблизился к столу и показательно сел на свободный стул в отдалении ото всех. — С каких это пор ты стал его защищать? — Розария заметно разозлилась наглости магната. — Почему ты думаешь, что всё не так? Я выслушаю, потому что именно ты отправил послание. — Джинн сама была бы рада, чтобы все её мысли о плохом разбились в пух и прах. — Потому что очевидно, даже если бы он хотел уйти сегодня — это не памятный день, он ни для кого ничего не значит. А символизм этот павлин ой как любит. — Глупая причина. — Отрезала сестра. Барбара и Джинн задумались, но это был не особо серьёзный аргумент. Верно, большинство самоубийц выбирают памятный день чтобы уйти из мира, но они могли просто не знать о значении и смысле сегодняшнего дня для Кайи. — Тогда второе, самоубийцы не пытаются спастись. Магистр резко вскочила. — Снег вокруг был. Верно? — Дилюк из-под алой чёлки пронзительно посмотрел на Джинн, та хотела было спросить, откуда он знает, но понимала, что он знает всё и всегда — его уши были в каждом уголке Мондштадта, всё же именно он узнал о беде с капитаном. Мысли кубарем покатились в пропасть. Действительно, он передумал? Сильнейший холод вокруг всего утёса доказывал, что спастись капитан хотел изо всех сил, как она раньше об этом не подумала… — И третье, он оставил все свои главные атрибуты в соборе. Если бы он хотел покончить с собой, то разве не сделал бы это со всем шиком? Последнее добило уже Барбару. Она знала, что капитан очень дорожил своими вещами, и сама не хотела забирать меч и планер, наверное, это всё же была её вина. Пастор опустила голову и упёрлась лбом о стол. Она винила себя, что не вспомнила про вечно свободолюбивый нрав капитана, что забрала планер, ожидая, что без него тяга выбраться исчезнет. Всё, что сейчас чувствовали сёстры — сожаление. Однако Розария хоть и с грустью, но грозно посмотрела на магната. — Не похоже на тебя, объяснишь? — Просто жаль, если такая глупая ложь разрушит его жизнь. Отчасти Дилюк чувствовал именно это, но он был должен Кайе за спасение, должен сильнее, чем просто обелить его имя, но ничего более сделать не мог. В душе стало тошно от беспомощности и тревоги, было сильное желание вскочить с места и убежать далеко настолько, чтобы его забыли, чтобы он сам себя забыл. — В палату ещё нельзя, особенно тебе. Барбара дрожала, но твёрдо обозначила границы. Она понимала состояние капитана, как никто другой. Сейчас любая, даже маленькая деталь могла дестабилизировать его, и борьба бы началась с самого начала. К сожалению, Дилюк был серьёзной опасностью. Энергия стихий была не просто оружием, а глаз бога не инструментом. Элементальные потоки после пробуждения видения смешивались с кровью и носитель навечно связывался нитью с Селестией. Элемент обволакивал и становился неотъемлемой частью жизни. Однако кроме положительных сторон были и явные отрицательные. К примеру слабости. Если бы Дилюк со своим агрессивным пиро элементом приблизился к умирающему Кайе с крио элементом, то второй мог просто не выдержать. Но Рагнвиндр всё понимал и сдерживал любые порывы. Единственное что он мог сделать, то что он умел лучше всего. Месть.

***

Туман был настолько густой и тягучий, что двигаться было практически невозможно. Гул в ушах заглушал биение собственного сердца. Холодно. Невероятно холодно. Каждая клетка тела будто обращалась в ледяной кристалл и разрывалась изнутри. Больно. Мысли сами превращаются в туман. Глаза невозможно открыть, хотя возможно потому что они были уже открыты. Сияющая и всепоглощающая пустота. Сколько бы раз это ни происходило. Всегда было тяжело. Лёгкие наполняются морозом. А за стеклом вопли, крики, истерика. Однако ни слова из горла выйти не может, ибо даже слово замёрзло в этом тумане. Недолго, осталось недолго. Лишь подождать ещё пару минут и отпустят, снова накормят и отправят в кровать. Дело времени. Но и оно замёрзло.

***

Дожди в сентябре были не редкостью, но сегодня он шёл особо долго. Алые волосы под каплями нескончаемого небесного плача окрасились в багровый. Стоило подумать: стоит ли в одиночку идти туда, откуда и группами не часто возвращаются, но Дилюк всегда уступал место для раздумий сводному брату — огненная стихия приходила лишь к тем, чьё сердце уже горит не хуже лесного пожарища, так зачем лишний раз размышлять, если можно сжечь всё вокруг, не оставляя ни следа? Рука с клеймором наперевес слегка дёрнулась, когда после скрипа дверей храма сокола оттуда повеяло смешением грязи, пыли и духоты. Мысль, что здесь давно никого не было, пролетела мимо — так быть не могло. Джинн с детства была очень способной, и точно не стала бы писать в отчётах ордена ложь. Даже если ей показалось, значит эта деталь должна быть проверена. Абсолютная тишина не внушала доверия: для такого удобного укромного места вблизи Мондштадта здесь было слишком пусто. Если бы здесь была парочка магов бездны или кучка хиличурлов, то подозрения бы не возникли, но сейчас казалось… Что их уже уничтожили. Проходя вглубь, дышать стало невозможно. Пыль будто оседала в лёгких, и каждый последующий вдох был меньше предыдущего. Дилюк с досадой взглянул на круглую арену в конце храма. Когда-то здесь молились одному из четырёх ветров прихожане, и он даровал им надежду на светлое будущее: сейчас же было наоборот. Глухие серые стены давили на самые потайные места сознания. Стало настолько тошно, что в голову прокралась мысль… А зачем это всё? Глупая, странная, неестественная: он знал зачем, так какой смысл лишний раз сомневаться? Гигантское пространство было присыпано песком, и кое-где ещё были следы недавней битвы. — Определённо гео стихия, но кто? Из знакомых ему людей лучше всего подходил Альбедо: вряд ли новоиспечённая бронированная горничная поплелась бы убивать хиличурлов в храме возле города. Однако, что он здесь делал? Доверия к алхимику никогда не было достаточно, всё же более подозрительной личности в Мондштадте стоило ещё поискать. В голове не родилось более интересной идеи, кроме как собрать все более-менее выразительные предметы в подземелье и отнести их алхимику. Среди наиболее примечательных вещей была странная серьга: она была жутко знакомой, но воспоминания будто специально затаились в глубине сознания, не давая такого желанного понимания. На выходе было также пусто. Сумерки сгущались, и всё нутро просило отдыха, не столько физического, сколько морального. Проигрывать Дилюк не любил, а это был явный проигрыш. Внутри всё сжималось, единственная нормальная зацепка оказалась если не полностью бесполезной, то остывшей окончательно. Ощущение беспомощности накрыло с головой, и если бы по пути или в самом храме ему повстречались враги, то может быть он отогнал бы эти мысли прочь, но было невероятно спокойно. Путь до винокурни казался вечностью, но был успешно пройден, близилась полночь, луна сияющим диском освещала окрестности и виноградные лозы выглядели особенно прекрасно. По зелёным листьям проблескивал белоснежный свет, отражаясь напоминая изумрудные украшения. Иссиня-чёрные грозди грузно свисали, отдавая сапфировыми переливами. Не зря отец называл виноградники сокровищем. Они были поистине драгоценны, однако каждый раз, проходя мимо, внутри зарождалась тревога и печаль. Много приятных воспоминаний было связано с этими переплетающимися стеблями, но ни одно из них не хотелось больше вспоминать. Прошмыгнуть в окно спальни, желательно не разбудив ни одну горничную — единственное желание. Глухой стук оконной рамы, лёгкая духота и жар растопленного камина. Аделинда позаботилась о своём мастере. Дилюк устало сел на кровать, в руке лежал небольшой мешочек с уликами. Глаза предательски закрывались, почему-то хотелось провалиться в сон минимум на весь будущий день, максимум на неделю или месяц. И пусть его не ищут, винокурня простояла как-то три года его отсутствия, так и ещё немного простоит. Откуда появилось это странное чувство было непонятно, однако разбираться не было желания от слова совсем. Кое-как стянув грязную уличную одежду, борясь с ощущением постоянного падения, что откровенно раздражало, Дилюк надел привычный халат и шумно провалился в кровать, сразу же уходя в глубокий сон.

***

Размеренный стук колёс укачивал и расслаблял. Крепкое плечо надёжно держало уставшую от долгого пути голову, однако на душе было неспокойно. Дилюк привстал и обомлел. Он здесь, рядом. Однако он понял — это лишь сон, и определённо кошмар. Губы стянулись в ниточку: он знал, что будет дальше. Ох, как часто снились подобные сны, как часто он страдал от этих ужасных воспоминаний. Дилюк выпрямился, чем вызвал удивлённый взгляд Крепуса. Но это был лишь сон, сколько бы не пытался, но даже в царстве его разума не смог ни разу спасти его. И тот самый рыцарь ни разу не успел. Ни разу не подошёл утешить, после самого трудного решения в жизни и ни разу не сдержал позыв к рассказу о своей родине. Алые волосы склонились к коленям, только здесь, где его никто не видит, где никто не вспомнит, Дилюк мог дать волю эмоциям, что раздирали его изнутри. Да, слёзы текли ручьём, от беспомощности, от ощущения неизбежности и абсолютной слабости. Если раньше была ярость и гнев на рыцарей, на всех, на Кайю, да и на самого себя, то сейчас было лишь бесконечное отчаяние. Пустота, которую не получалось заполнить долгими расследованиями и путешествиями, хотя он пытался. Три года искал самого себя, потерянного и растерянного, но так и не нашёл. Возможно, он умер в тот вечер. Когда мастер Крепус умер, всё, что осталось у Дилюка — Кайя, и в любой другой ситуации он бы ни за что не отпустил его ни на шаг, ведь потерять двух дорогих людей было бы непоправимым ударом по душе. Однако судьба распорядилась иначе. Самое ужасное, что сам Рагнвиндр младший совершенно не помнил, что именно ему сказал Альберих, только основной посыл, а остальное — огонь и ярость. Сколько раз во время путешествия Дилюк задумывался об этой ситуации? Тысячи или миллионы возможно. Ночи в Ли Юэ звёздные, а в Сумеру листья деревьев сквозь тёмную пелену напевают мелодии — думай, сколько хочешь. Повторяя, что хочешь забыть, стоит понимать, что ты действительно можешь однажды не вспомнить. Крепус беспокойно посмотрел в окно и скомандовал остановиться. Так не должно было быть. Идёт не по сценарию. Это сильно напрягло. Как только топот копыт унялся, а скрип повозки остановился, старший Рагнвиндр выскочил на улицу. Только сейчас Дилюк заметил, что всё это время шёл дождь. С опаской и любопытством он вышел вслед за отцом. Однако там было то, чего точно можно было не ждать. Статуя семи тихо светилась в темноте туч, а возле неё сидел кто-то в сером плаще. Капюшон скрывал всю голову, но по силуэту можно было догадаться, что это ребёнок. Нет. Это не могло быть. Бегом, чуть задыхаясь и поскальзываясь на мокрой траве Дилюк добежал и встал позади отца. Это изначально были не его воспоминания. Крепус чуть пригнулся к свёртку, с алых волос лилась вода, вся одежда была безнадёжно промокшая, он протянул руку к отверстию в капюшоне, но мальчик резко отпрыгнул. Плащ съехал, и ребёнок поскользнулся в паре метров от старшего. Волосы синими прядями скользнули по плечам, а взгляд единственного открытого глаза, такой испуганный и загнанный, что невольно понимаешь, почему Альбериха оставили в поместье. Стоп. Это действительно Кайя. И он совершенно не бежит к Крепусу на руки, прося его приютить. Какой из него шпион, если не пользуется ситуацией? Всё же, это всего лишь сон. Это всё ложь, как и сам Альберих. Но отец не отступил, он сел на колени, пачкая дорогие брюки в земле и оставляя травяные следы. — Всё хорошо, ты замёрз? В голубом глазе пустота, непонимание и страх. — Ты меня понимаешь? Крепус старался медленно пододвинуться, чтобы накрыть от дождя своим пальто. И у него это получилось. Ткань стала зонтом, под которым ютился испуганный мальчик и лишь алая голова Рагнвиндра. — Я понимаю, просто…сложно. Голос срывался, как после долгих и протяжных криков, так что почти шёпот достиг ушей винодела. — Идём, у меня дом рядом, там дождь переждёшь. — Но я, — Кайя зажал в руках серую тонкую ткань, которая свисала ледяным грузом по плечам, совершенно не спасая от холода. — вы не знаете кто я. — Ты замёрзший ребёнок, этого достаточно. Дилюк увидел, как губы мальчика ощутимо дёрнулись, но сказать ничего не смог. Сильные руки подхватили и быстро унесли в повозку. Младший Рагнвиндр еле успел заскочить внутрь, ожидая развития истории, невольным свидетелем которой он стал. Кайя аккуратно сел рядом с Крепусом, многозначно взглянув на промокающее сидение. — Я же мокрый, могли не сажать меня. Голова склонилась и с локонов падали тяжёлые капли, будто подмороженной воды, не успевшей стать снегом. — Я тоже мокрый, — Крепус улыбнулся, но мальчик не поднял взгляд, чтобы увидеть это, однако эту тёплую и до горечи знакомую улыбку вспомнил Дилюк. — Едем на винокурню! Часть пути прошла в тишине, она резала уши и поглощала душу в смятение. Хорошо, что отец решил развеять атмосферу, ведь что бы ни делал Дилюк — никто ничего не замечал, а если и обращали внимание, то лишь мельком, будто не отрываясь от повествования. — Поживёшь у меня, пока не найдём твоих родителей. Сможешь их описать? К горлу поднялся ком, младший Рагнвиндр не ожидал подобных вопросов и был не готов к ответам. Он лишь с ожиданием посмотрел на дрожащего ребёнка. Кайя сминал ткань, ладони, даже неосознанно царапая, будто всем нутром не хотел отвечать. — Не ищите, они не придут за мной. Маленькие ручки прижались к туловищу, голос дрожал, будто мальчик боялся, что его сейчас же выкинут и бросят. Ещё раз. — Вот как… — Интонация отца показалась немного…радостной? Он будто ждал подобного ответа, но кто же будет желать воспитать подкидыша? Похоже Крепус. — Тогда, у меня дома сын, зовут Дилюк, он примерно твоего возраста, думаю, вы подружитесь. «Зачем он это сказал? Меня недостаточно?» Винокурня сияла чистотой, впрочем, как и всегда, здесь мало что изменилось с того времени. Проскользнув в массивные двери, Дилюк встал с возле стены, прекрасно помня, что будет дальше. Кайя спрятался за ногу Крепуса, когда маленький Дилюк подбежал встречать отца. Тот самый день. Удивлённые багровые глаза блеснули, когда увидели потенциального друга. Кайя снял промёрзший плащ и престал в странном одеянии. Широкие серые штаны, жёсткие и негнущиеся, в которые была заправлена подобного рода рубашка. Воротник закрывал шею, чуть оголяя тёмную кожу возле самого подбородка. Только сейчас все заметили, что ноги были босые, ранее под грубой тканью не было заметно, казалось, что Кайе совсем не холодно. На глазу были бинты, будто его перевязывали после раны в бою, а на ухе… Та самая. Вот почему столь знакомая. Серьга. Странное бронзовое колечко с высеченными словами во внутреннем круге, оно чуть оттягивало мочку, было достаточно тяжёлое. Долгий взгляд маленького Рагнвиндра перестал рассматривать гостя и громко представился. — Дилюк Рагнвиндр! Приятно познакомиться! Молчание затянулось, Крепус отошёл, отдавая приказы горничным. — Ты сейчас должен сказать своё имя и фамилию. — С досадой в голосе маленький красноволосый казался обиженным. — А, что такое фамилия? — Кайя едва слышно, почти прошептал, понимая, что совершенно ничего не знает и ощутимо расстроившись из-за этого. — Хм… — Маленькие бледные ручки дотронулись подбородка в задумчивой позе. — Это то как тебя и твоих родных зовут вместе, например, я и папа — Рагнвиндры. — Тогда, — синие волосы послушно легли на плечо, — меня зовут Кайя Альберих. Туман внезапно стал появляться прямо из-под половых досок, окутывая всё вокруг. Где-то издалека послышались родные голоса, не хотелось просыпаться, а может быть даже остаться в этом мире. Где всё хорошо, ничего плохого не произошло. Даже если бы пришлось смириться с жизнью призрака. Глаза будто состояли из железа, а ресницы тяжелее кристальной руды. Выспаться ожидаемо не удалось. Зачем этот сон? В руке всё также сжимался мешочек с собранными уликами. Собрав в голове дважды два, Дилюк быстро развязал и вытащил серьгу.