О пакманах, алкоголизме и любви

— Я поеду с тобой, хён. Юнги смеряет его внимательным взглядом, но лишь коротко кивает, не собираясь отговаривать: если бы он выяснил, что Чимин застрял где-то на заснеженной дороге в полном одиночестве, когда уже приближаются сумерки, то тоже не смог бы сидеть на месте. — Ребята, я, конечно, всё понимаю, но тут пиздец холодно! — искажённый динамиком голос Чонгука звучит просительно, и Юнги запрещает себе отвлекаться, стремительно направляясь на улицу. Тэ торопливо семенит за ним пушистой белой тучкой в явно позаимствованной у Чимина тёплой искусственной шубке. — Гук, включи обогрев в машине и сиди там. Чёртов ты гениальный золотой макне, в конце концов, или хер собачий? — Юнги звучит властно, но спокойно — он знает, что это именно то, что нужно Чонгуку, чтобы успокоиться. Может, дело в подскочившем адреналине, или в том, что на самом деле он слишком обеспокоен, но путь до машины Мин преодолевает едва ли не бегом, с поразительной лёгкостью преодолевая сугробы. Снег валит как из ведра, словно планета резиновая, ветер усиливается, небо почти чёрное, однако даже немного неловкий в красивых, но скользких ботинках Тэхён не отстаёт, переваливаясь сосредоточенным взволнованным пингвинчиком. — Тэ, не навернись, держись за меня. — Я хер собачий, — Чонгук ворчит, но, кажется, действительно успокаивается и настраивается на деловой лад. Судя по звукам, он забирается обратно в машину и пытается её завести, но мощный мотор лишь беспомощно гудит, явно не рассчитанный на такую температуру и условия, в которых оказался Чонгук. — Не получается, хён, — Чон явно негромко ругается себе под нос, но всё ещё умудряется сохранять спокойствие, золотой ребёнок. Вместо этого он меланхолично добавляет, вздохнув: — Кажется, я вижу силуэт оленя. Он разобьет рогами лобовое, пролезет своей головой внутрь и сожрёт меня живьём. Мне всё-таки кажется, что они едят кроликов, но, видимо, я сейчас это в любом случае выясню на практике. — Нет там, блять, оленей, Чон Чонгук! — побледневший то ли от холода, то ли от переживаний, Тэхён не выдерживает чужого сарказма, вырывая мгновенно замёрзшие тонкие пальцы из большой горячей ладони Юнги, и отбирает у него телефон, поднося к лицу. Он покорно ждёт, когда машина прогреется достаточно, чтобы можно было ехать, то и дело нервно поглядывая на экран, и слишком высоко говорит: — Скинь гео. Это-то ты, блять, умеешь? — Умею, — Чонгук на том конце провода закатывает глаза настолько очевидно, что Юнги отсюда это чувствует, и умолкает, перебирая пальцами по экрану монитора. Мин может только догадываться, как во всех отношениях идеальный ребёнок умудрился заблудиться в лесу в полной темноте, когда на часах почти девять. Ну, как почти — восемь пятнадцать, просто Юнги всегда предпочитает округлять в большую сторону, но и так, и так поздно в любом случае. Впереди ни черта не видно, снегопад усиливается, дороги нет, машин, слава богу, тоже нет. Юнги подавляет желание тяжело вздохнуть, а Чонгук наконец снова подает голос, слишком мягкий и успокаивающий: — Отправил. Тэ, ма… ло ли со мной всякой херни случалось, не в первый раз. Выдыхай, я в порядке. — Тогда, судя по всему, из нас всех не в порядке только отдел небесной канцелярии, отвечающий за осадки, — Юнги ворчит себе под нос и с силой прокручивает руль, пробирается сквозь полуметровый уровень снега. — Вот говорила мне мама, купи себе, Юнги, кабриолет, и будешь счастлив, тебе нужен свежий воздух и витамин Д. И я не думал, что когда-нибудь такое скажу, но спасибо Джуну, с которым я в день покупки машины налакался, как в последний раз, и который убедил меня, что Корея страна гор и тигров, а значит, мне нужен внедорожник. Логика железная, блять, но теперь нам хотя бы не грозит завязнуть в ебаном снегу. Ненавижу этот день, — он с чувством вдавливает педаль газа в пол, с удовлетворением слыша раскатистый рёв — четыреста лошадиных сил, мать их — и бросает: — Тэ, построй маршрут и положи телефон на подставку. Пусть исполняет роль навигатора. — Давай я на твоем сделаю маршрут, а на моём останемся с Чонгуком на связи, ладно? — Тэхён звучит нервно, его голос едва уловимо подрагивает, и Юнги не может не обращать на это внимание. Продолжая смотреть на дорогу, он все же косится время от времени на Кима, зажавшего в зубах край длинного ноготка и поджимающего губы. Он торопливо вбивает геолокацию, осторожно устроив телефон, и говорит дрогнувшим голосом: — Готово. Ку, говори со мной… с нами, — он быстро поправляется, кидая извиняющийся взгляд на Юнги, и бормочет: — Как ты… почему ты так задержался? — Ну, я… — Чонгук звучит неловко и чем-то сосредоточенно шуршит, а Юнги пользуется на мгновение установившейся тишиной и ровным промежутком дороги, чтобы посмотреть, в какие же ебеня занесло их кролика. — Блять, Гук, ну вот объясни мне, как тебя туда занесло? Ты повернул раньше, чем надо было, потом повернул ещё раз, ну вот нахуя? Там обычно трупы закапывают, — Юнги возмущается без задней мысли и, понимая, что спизданул, торопливо добавляет: — Наверное. Наверное, ясно вам? Теория на то и теория, что она хуй когда доказывается, так что давайте сейчас без незапланированных истерик, обвинений и апофении. — Хён, все и так давно знают, что ты вырос в мафиозном клане, так что тебе будет сложно нас впечатлить, — Чонгук действительно не звучит впечатленным и, замявшись, продолжает: — Отвечая на твой вопрос, Тэ, я, м-м… Я покупал подарки. — За два дня до нового года? Ты, блять, еще позже это сделать не мог? Завтра, например? — Тэхён отвлекается на возможность пошипеть моментально и устраивается на переднем сидении клубочком, залезая на него с ногами. Юнги мимолётно косится в его сторону, но даже не думает ругаться — чёрт с ней, с машиной, в мойку потом сдаст, а малыш Тэхён явно сейчас не в состоянии для его нотаций. — Или нам ждать завтра доставку чего-то совершенно невъебенного с вертолётом? — Блин, — Чонгук, судя по голосу, улыбается и с деланным расстройством бьет ладонью по рулю. — Вот что ты раньше не сказал? Удобно же… — Ты нам предлагаешь ещё и вертолёт из снега откапывать? — Юнги насмешливо фыркает, прокручивая руль одной ладонью и внимательно наблюдая за навигатором. Он слегка тревожно думает о том, что будет, если из-за погодных условий отрубится сеть, но не говорит об этом вслух — не хватало только ещё детей пугать почём зря. Вместо этого он бросает, отвлекая внимание: — Блять, ну почему каждый раз за день до нового года случается какой-то совершенно кромешный пиздец, ну вот кто мне объяснит? У этого дня какие-то кармические проблемы или что? Тэ, ты поэтому не празднуешь? У тебя же есть какие-то эти твои очищающие свечки, сделай что-нибудь. — Ты мне предлагаешь одной свечкой очистить целый день? — Тэхён отзывается мгновенно, нервничая и цепляясь за малейшую возможность отвлечься. — Здесь нужно как минимум сто тысяч свечек и хотя бы тысячи две Тэхёнов. Ты уверен, что готов на это пойти? — Тэ, солнышко, если у нас появится две тысячи Тэхёнов, нам уже никакие свечки не помогут, — Юнги ухмыляется, бросив на Кима весёлый взгляд и деланно озабоченно спрашивает: — Гук, вот как ты видишь такой мир? — Мир в таких условиях это вот прям очень сильное слово, хён, — Чонгук звучит очевидно позабавленным. Юнги буквально наяву видит, как тот невинно хлопает ресницами — самым чистым и совершено нечестным для двадцатилетненого забитого татуировками лба образом. — Но я бы не отказался на это посмотреть. Это должно быть… забавно. — Вот именно поэтому ты и попадаешь в такие ситуации, ребёнок, — Юнги сам почти смеется с того, каким наставительным кажется его голос. — Потому что такой безмерный и практически отчаянный авантюризм ещё никого не доводил до добра! — И это ещё говоришь ты, хён? — повеселевший Тэхён хихикает, закутываясь поглубже в мягкую шубку, и ехидно добавляет: — Тебе напомнить про ту ситуацию, когда вы с Намджуни-хёном пьяные в хламину в три часа ночи орали у Джин-хёна под окнами, чтобы тот скинул вам попить? — Во-первых, это очевидно была не моя идея, — Юнги даже слегка тушуется и невольно морщится, вспоминая нежную, но чертовски тяжёлую ручку Джина. — А во-вторых, у Джуна в его присутствии инстинкт самосохранения отключается как фактор, что я сделаю? — Поступишь как разумный хён и… — Тэхён осекается на половине предложения, потому что они останавливаются, и говорит испуганно: — Не говори, что мы застряли, хён. — Не говорю, — Юнги включает дальний свет, проверяет навигатор ещё раз, а потом поворачивается к замершему Тэхёну с разволновавшимся Чонгуком на связи, мягко бросив: — Сиди здесь, а я пойду за Чонгуком. Он уже недалеко, не будем рисковать. — Нет! — судорожный ответ получается у обоих поразительно синхронно, а Тэ ещё и добавляет, сжав дрогнувшие пальцы в кулачки: — Я пойду с тобой! У Чимина теплейшая шубка, а мои ботинки вообще не скользят, и я не буду тебе мешать. Я не… я не останусь в машине один, понятно? — Тэ, если ты заикнёшься о том, что тоже боишься оленей, — Юнги начинает жёстко, почти угрожающим тоном, но не заканчивает фразу. Тэхён выглядит напуганным. Не таким напуганным, каким был, когда они ползали по карнизу на двадцать третьем этаже за, блять, птичкой с подбитым крылышком — там был страх высоты, смешанный с адреналином и жалостью. Не таким напуганным, когда они с Хосоком в охапку вместе орали на квесте с зомби — там был страх темноты, громких звуков и неизвестности. Сейчас Тэхён напуган совершенно по-другому: у него дрожит нижняя губа и руки, широко распахнуты отчаянные глаза, выделяющиеся на побледневшем лице двумя темными провалами, и это всё явно не от холода: в машине почти жарко, да и сам он одет действительно тепло. Юнги тянет, прищурившись: — Отключи-ка микрофон. — Что?! Нет, не смейте! — Чонгук возмущается, но Юнги оперативно забирает тэхёнов телефон и переключает связь с голосовой связи на обычную, отключая микрофон. Чоновы попискивания слышны, но не особо мешают говорить. — Одна причина, — Юнги смотрит на Тэ прямо и внимательно, пристальным тяжелым взглядом, — назови мне одну причину, по которой я не должен оставлять тебя здесь, хотя ты прекрасно знаешь, что тут безопасно, что я не могу оставить машину, что так я быстрее доберусь до Чонгука, и что мы вдвоём быстрее вернёмся обратно. А ещё ты знаешь, — он мягко сжимает в пальцах тэхёнов дрогнувший подбородок, заставляя поднять чёрный нечитаемый взгляд и посмотреть себе в лицо, жестко добавляя: — что гораздо рациональнее оставить тебя здесь вместе с машиной, с обогревом, чтобы ты координировал наше перемещение. Итак, Тэ? — Ты мог бы… — Тэхён кусает губы, снова опуская ресницы и пряча глаза, но Юнги щурится и перебивает его: — Нет, я не мог бы оставить её с включенным двигателем. И хуй с ним теплом и с бензином, ладно, — он смотрит тяжело и внимательно, и Тэхён под его взглядом гулко сглатывает, поджав губки. Юнги смягчается, но не позволяет смягчиться своему голосу: — Это полбеды, ребёнок, но в этом чёртовом лесу в чёртов снегопад может случился что угодно, и если ты останешься здесь, то в крайнем случае сможешь нас вытащить, потому что умеешь водить. А с тобой нам придётся пробираться через вон те сугробы на машине, и не факт, что мы сможем выехать обратно. Так что скажи мне, давай. — Я… — голос Тэхёна дрожит, как и его подбородок — он чуть ли не плачет, упрямо поджимая губы, и сжимает в пальчиках края шубки. — Я… Юнги знает, что причина в Чонгуке — все знают. То, как Тэхён умирает по нему, как влюблён без памяти, как готов на всё, буквально на всё, как он одержим тем, чтобы делать его счастливым, и как упрямо отрицает перед всеми и, в первую очередь, перед самим собой, что это правда. Его деланное безразличие, его попытки шутливо приставать к Юнги, его равнодушие и вечное: «это Чонгук делает первый шаг, а не я». Юнги это раздражает и иррационально злит, вопреки его обычно терпимой к чужим загонам натуре. И, конечно, он не прав, выдавливая из Тэхёна признание сейчас, да ещё и так грубо, но вокруг ебаный тёмный лес, ебаный снегопад и ебаные сугробы, за которыми сидит уже явно успевший замёрзнуть Чонгук, внезапно проявивший признаки топографического кретинизма, так что, да — Юнги важно. — Я люблю его и просто… — Тэхён всё-таки всхлипывает, вырывается из слабой хватки пальцев Мина, признаваясь на выдохе, шмыгает носом и стирает сорвавшиеся слёзы с щек ладошками, — просто не могу ждать, окей? — Хорошо, — Юнги мягко кивает, принимая ответ, и нажимает на газ. До Чонгука остался буквально один поворот и чёртовы сугробы. Тэхён всё ещё тихонько сопит, но он не обижен — Юнги прекрасно знает, что даже от такого вынужденного признания ему стало легче. Он прокручивает руль, внимательно вглядываясь в белую пелену, и мимолётно кладет ладонь на чужое колено, похлопав и мягко добавив: — Он влюблён в тебя без памяти, ребёнок, ещё хуже, чем ты сам. И не плачь по мелочам, ясно? Перед новым годом я хочу видеть только как ты плачешь от радости, Тэ. — Хорошо, хён, — Тэхён слабо, но улыбается, Юнги слышит это в его голосе, и удовлетворенно хмыкает про себя, полностью сосредоточиваясь на дороге. Ещё пару бугров снега, поворот и… Ну, как и ожидалось — машина Чонгука, практически превратившаяся в один огромный сугроб. Юнги только успевает притормозить и оборачивается было к Тэхёну, но тот уже выскакивает из машины, хлопнув дверью. Мин видит, как ему навстречу сквозь снег несётся тёмная фигурка Чонгука, и закатывает глаза, вылезая наружу. Он не скрывает тёплой усмешки в голосе, когда говорит: — Ну вот, а паники-то бы… И осекается. Потому что Тэхён налетает на Чонгука не тормозя, сминает в пальцах воротник чужой куртки и практически отчаянно тянет на себя, утягивая в поцелуй. Чонгук ловит его с лёгкостью, лишь слегка покачивается, но в ответ на поцелуй замирает — Юнги отсюда видит, как поражённо распахиваются его глаза, — медлит ещё несколько секунд, а затем сгребает Тэ в охапку. Они целуются жадно и так отчаянно, словно этот поцелуй первый и последний, не замечая ни снега, ни замершего Юнги, ни оленей, прости господи. Шапка Тэ падает в снег от резкого движения, Чонгук по колени в сугробе, но они не могут оторваться друг от друга, судорожно прижимаясь. Тэхён скользит пальцами по чужим плечам, по шее, гладит щеки, затем и вовсе зарывается в волосы — он то ли смеется, то ли плачет, а может, всё одновременно, и лихорадочно покрывает всё лицо счастливо улыбающегося Чонгука короткими мелкими поцелуями: то в щеки, то в кончик носа, то в растянутые в улыбке губы. Они переплетают пальцы и прижимаются друг к другу лбами, что-то негромко шепча, а к Юнги наконец возвращается дар речи: — Е б а т ь. — Хён! — Тэхён словно возвращается обратно в реальность, панически запищав, оборачивается, широко распахнув глаза, и уже собирается было отскочить на шаг, но у него не получается. Во-первых, мешают высокие сугробы со всех сторон, заставляющие запинаться, а во-вторых — крепкая хватка сильных рук Чонгука, удерживающего его с совершенно бульдожьей цепкостью и растерянным выражением лица. Тэхён судорожно оборачивается, сжав его предплечья в пальчиках и сбивчиво лепечет: — Гукки, не… хён! — То есть, мне ты мозги делал чисто по-приколу, значит? — Юнги звучит даже как-то обиженно и скрещивает руки на груди, осуждающе глядя на парочку голубков. Он, значит, старался, изображал из себя злого хёна, пытался другу помочь, понимаешь ли, а эти… целуются. Он качает головой и невольно улыбается уголком губ, поворчав: — Тьфу на вас, блять, никакого морального спокойствия. Ну что за люди, боже, ну что за люди меня окружают. — Хён! — теперь, кажется, доходит и до Чонгука — он звучит практически паникующе, наконец выпуская талию Тэхёна из рук, но Юнги уже пробирается в сторону его машины — не могут же они оставить здесь подарки, из-за которых это всё, блять, и началось. Чонгук неловко пробирается по сугробам за ним, взволнованно запинаясь: — Ты не… Мы не… Это п-просто… — Просто два маленьких засранца, которые хер знает сколько лет водили нас всех за нос и просто спалились, — Юнги фыркает себе под нос, с трудом преодолевая высокий снег, невнятно матерится и наконец добирается до багажника чонгуковой машины. — Тут твои, сука, подарки? — Да, но… — Чонгук и Тэхён невнятно растерянно шуршат сзади, но Юнги на них уже не оборачивается. Он оперативно разгребает залежи коробочек, подсвечивая себе телефоном, и с неудовольствием отмечает, насколько же там дохуя всего — они даже все втроём за один раз не унесут. Он прикидывает было, как всё это покомпактнее упаковать, когда его робко трогают ладошкой за плечо. — Хён, н-не говори никому. — Схуяли? — Юнги даже резко разворачивается, возмущённо распахнув глаза, но замирает и прищуривается, когда видит перед собой двух виноватых подавленных щеняток. Мин давит желание потереть виски, барабанит пальцами по багажнику и вздыхает: — Выкладывайте. Учитывая, что мне, судя по всему, придётся ещё хер знает сколько времени прикрывать ваши жопы перед остальными, я хочу знать всё. Когда, как долго, почему, кто, блять, сверху, кто снизу, и что вообще за шоу. А ещё мне интересно, каким нахуй образом вы всё умудрились скрыть даже от Джина, который явно ничего не знает, потому что молчать он может только на пару с Намджуном, а Намджун молчать не умеет вообще. Малыши мнутся, неловко переглядываясь, и Юнги решает этим воспользоваться: он бесцеремонно всовывает каждому по внушительной горке коробок, и повелительно кивает в сторону своей машины. Ходить туда и обратно им приходится несколько раз, пока они забирают все коробки, пакетики и личные вещи Чонгука, а потом, наконец, устраиваются во внедорожнике Юнги. Тэхён и Чонгук премило жмутся друг к другу на заднем сиденье, деля чиминову шубку на двоих и партизански молчат, а Юнги проверяет машину и оборачивается: — Я никуда не сдвинусь, пока не услышу всю историю, — Мин категоричен. Он скала, он кремень, ему, блять, интересно, и в кои-то веки он узнает обо всем первым, опередив Хосока и Джина как главных сплетников. Он невольно приподнимет бровь: — Чимини тоже не в курсе? — Никто, — Тэхён убито сопит, опустив мордашку, и нервно перебирает в пальчиках край шубки, поглядывая на молчаливого Чонгука. Он добавляет совсем тихо, сглотнув: — И мы не… мы не встречаемся. — И поэтому ты впился в него как собирающийся высосать душу дементор, да? — скептицизм Юнги буквально можно потрогать руками. — Как ты только разглядел-то, хён, со своим старческим зрением, — Чонгук ворчит было, но быстро сдувается под тяжелым взглядом Юнги и неохотно признаётся: — Это, м-м… не было частью сделки. — Сделки, значит, — Юнги медленно кивает сам себе, глядя на абсолютно очевидно перемудривших самих себя донсенов почти с жалостью. Он не может сдержаться и язвит: — Ну и кто кого ебёт? Или это тоже не является частью вашей супер-сделки? — Я с-снизу, хён, — Тэхён в ответ запинается, и Юнги впервые в жизни видит его таким смущённым: щеки у Тэ ярко-красные, как и кончик носа, губы слегка поджаты, а ресницы опущены. Смотрящий на него Чонгук кажется практически заворожённым и непроизвольно облизывает губы. — Мне не… не нравится сверху. — Да ты маленькая пассивная плюшечка? — Юнги против воли умиляется, наблюдая за тем, как Тэхён краснеет ещё сильнее, и ехидно добавляет: — А гонору-то было. Вот Джун обрадуется, когда узнает, что продул мне. — Вы ставили на нас? — Чонгук ошарашенно распахивает и без того круглые чёрные глаза и непроизвольно притискивает Тэхёна к себе. Тот словно сдерживает дрожь, обмякнув, и доверчиво прижимается поближе, сжимая в тонких длинных пальцах мягкие рукава шубки. — Естественно ставили, и не говори мне, что сам ни разу так не делал, — Юнги фыркает, гладя на то как Чонгук опускает глаза, и с любопытством спрашивает: — Как вы умудрились-то? — Мы случайно переспали по пьяни две недели назад, — на этот раз щеки Чонгука тоже слегка розовеют, да и сам он звучит с несвойственным для своей язвительной натуры смущением: — И, ну… Решили не останавливаться. Просто секс без… обязательств. После этих слов они оба словно слегка увядают и неловко замолкают, не глядя друг на друга. Юнги молча переводит глаза с одного на другого, открывает, закрывает рот, и с абсолютным возмущением спрашивает: — Дети, вы ебанулись? Какой секс без обязательств? Чья это была гениальная, блять, идея? — Моя, хён, — звук, который издает красный Тэхён, больше похож на писк — явление мягко говоря необычное для его глубокого баритона. Юнги трёт виски пальцами и шипит: — Я с вами поседею раньше времени, честное слово. Разговаривать словами через рот не пробовали, сексоголики вы несчастные? — Вот кто бы говорил! — Чонгук неожиданно вспыхивает, воинственно сверкнув чёрными глазами и даже слегка подаётся вперед от возмущения. — Кто бы говорил! А сам-то! А с Чимином-то! — Не дорос ещё мне указывать, детёныш, — Юнги цыкает, отметив про себя, что, судя по всему, в последнее время стал совсем очевидным, если это заметил даже Гук. — Я, может, и злой, но мой суд — самый гуманный суд в мире. Пытать и заставлять вас что-то делать я не буду, — Тэхён сзади недовольно пыхтит, но не спорит, — но защищать вас и ваш секрет буду только до определённого времени. А учитывая ваши успехи в скрытности, для вас это будет равносильно разоблачению. — И сколько же? — Чонгук буквально ощутимо подозрительно щурится и не зря, потому что Юнги выдает очевидное: «до нового года». Гук буквально вскипает: — Остался день! Ты… хён, блять! Мы, блять… В общем, не лезь, ладно? Это наше дело — трахаться… просто так или с… обязательствами. Мы уже взрослые, чёрт возьми, и не надо лезть в наши… отношения, — Чонгук видит слегка приподнявшуюся бровь Юнги и торопливо добавляет: — Да, отношения! Они могут быть свободными, могут быть не свободными, могут вообще какими угодно быть! А могут не быть! Это наша кровать! И-или не совсем кровать. В любом случае, ты ещё свечку подержи, умник, великий хён, блин, который дальше собственного носа не видит и… и… и вообще. Вот. — Всё сказал? — Юнги звучит едко, но беззлобно — он смотрит на выдохнувшегося Чонгука с плохо скрываемой гордостью. Этот ребёнок буквально вырос на его глазах и, кажется, наконец-то научился давать отпор даже собственным хёнам. — Вот и умница. Ты всё правильно говоришь, Чонгук, — Юнги поворачивается к лобовому стеклу, выруливая из злополучного леса и веско бросает: — но что неправильно — ты говоришь это мне, а надо ему, — Мин качает головой в сторону притихшего Тэхёна. Отслеживать их переглядки через зеркало заднего вида забавно. То, как они смотрят друг на друга, думая, что второй не видит, как переплетаются мизинцами, как соприкасаются их колени — это все чертовски мило. И просто, блять, невыносимо смотреть, как они при этом тупят. Чонгук недовольно пыхтит. Он смущенно смотрит себе в колени и, кажется, боится даже поднять взгляд, но Юнги видит, как ласковые изящные ладошки Тэхёна обхватывают его татуированные ладони своими и нежно гладят, поддерживая и успокаивая. У этих двоих всегда словно был свой язык — это было заметно давно и с обеих сторон, долбоёбят они на удивление синхронно. Так что только вопросом времени было, когда плоскость их отношений сменится с вертикальной на горизонтальную. — Ладно, — Чонгук наконец, выдавливает из себя, сжав пальчики Тэ, и хмурит брови, пытаясь звучать сурово: — Только с тебя, блять, уединение, ок? Чтобы ни одна душа не подслушала, не подсмотрела, не… не знаю, что ещё. Просто найди нам какой-нибудь угол, хён. — Я тебе волшебник что ли? — Юнги негромко смеётся, но задумывается. В целом, есть одно место, куда Хосок идти боится, Джин ленится, а Намджуна не пускают. Чимина он, так и быть, возьмёт на себя, ну а задушевные разговоры под шум бойлеров в подвале — самое подходящее места для рассвета юной любви. Мин думает, что Намджун со своими эвфемизмами плохо на него влияет и всё же милосердно добавляет, довольно оскалившись: — Ладно, я волшебник. Я дам вам ключ от подвала. Темноты вы рядом друг с другом не боитесь, влажность испугается вас сама, момент устроить попытаюсь, но оправдываться где были и что делали будете сами, ясно. Если в момент наступления нового года я не узнаю, что вы поговорили и пришли к какому-то решению, то в ноль-ноль один сдаю вас Джину. — Жестоко, хён, — Тэхён сзади негромко хихикает, но звучит вполне довольно, — но справедливо. — То-то же, — Юнги беззлобно ворчит и выкручивает руль. Он слегка прищуривается, прикидывая, как бы удобнее развернуться, и бубнит себе под нос: — Будет на меня тут ещё всякая мелочь тявкать, никакого уважения к старшим. Не дождётся тебя твоё банановое молочко, Гук, вот помяни моё слово. — Банановое молочко? — замявшийся было Чонгук мгновенно вскидывается, засверкав глазами, и Юнги усмехается на то, как мало ему нужно для счастья. — Где ты его достал, хён, всё ведь уже раскупили? — У меня свои методы, ребёнок, — Юнги скалится в довольной усмешке и мудро решает умолчать о том, как с матами перерыл три района в поисках чёртового бананового молока, чтобы Чонгук не остался без него на праздник. Эта злопакостная мелочь явно не должна знать о том, что имеет на него самое сильное влияние сразу после Чимина. — Спасибо, хён, — Чонгук широко улыбается, но Юнги улавливает в его голосе благодарность не только за банановое молочко. Он отворачивается, сосредотачиваясь на дороге, и делает вид, что не слышит, как спустя несколько минут сзади раздаются едва слышные трепетные вдохи, шорохи и звуки нежных поцелуев. Юнги прячет улыбку и едва заметно качает головой. Разумеется, даже если эти малыши не смогут собраться с силами, он ни слова не скажет остальным — ну не мудак же он, в конце-то концов. Но и молча смотреть на то, как они, очевидно безумно влюблённые, занимаются «сексом без обязательств» он тоже не может. Его улыбка становится чуть более похожей на усмешку, когда он слышит сзади тонкий, судорожный и очевидно сладкий всхлип, сорвавшийся с губ Тэ, и Юнги мягко бархатно мурлычет: — Я всё понимаю, Гук, но твой малыш может немного подождать. Мы же почти приехали, успеете ещё натискаться. Сзади снова воцаряется явно смущённая тишина, и Юнги с трудом давит желание рассмеяться, когда слышит их сосредоточенно сопение. До смешного очаровательные. — Можно хотя бы кончить? — Тэхён пищит, слишком высоко и возбужденно для своего глубокого голоса, и Юнги ловит в зеркале отражение его красной смущённой мордашки. Не то чтобы он был так уж против — эти малыши, что бы из себя не строили, всё же младше, вспыхивают просто мгновенно, да и у него самого часто бывали интересные ситуативные сексуальные истории, но… А почему, собственно, «но». Мин хмыкает, не глядя шарит в бардачке, выуживая резинку, и кидает её в лоб Тэхёну, бросив: — Чтобы ни единого следа вашего на моей обивке не было, ясно? И никакого проникновения, не ну маленькие же. Я скидываю скорость, но у вас не больше пяти минут. Юнги поднимает руку, погасив в салоне свет, и сосредотачивается на дороге. Он пытается не вслушиваться в проскальзывающие невнятные стоны — Тэхён явно старается быть тихим и не шуметь, впиваясь зубками в чиминову шубку, но чувствительность и возбуждение играет с ним злую шутку. Юнги не понаслышке знает, насколько этого малыша кинкует от мысли, что его может кто-нибудь увидеть. Он помнит, как однажды, пару лет назад, пришел к себе домой — та ужасная и одновременно потрясающая неделя, когда они с Тэ жили вместе в одной квартире — и зашёл в гостиную, не подозревая ничего плохого. Юнги слегка дёргает уголком губ, когда вспоминает, что увидел: просительно изогнутую медовую спинку, стройные бёдра и сочную задницу, буквально глотающую огромный чёрный дилдо влажной дыркой. Горячее зрелище, стоит признать, — к тому же, Тэхён следующие несколько дней был очаровательно тихим и смущенным, а Юнги по утрам ждал горячий завтрак. С какой стороны не глянь, сплошные плюсы. Судорожные стоны сзади тем временем постепенно перерастают в высокие всхлипы, а Юнги видит край подсвеченной веранды. Их, слава богу, не встречают, так у парочки есть шанс все-таки закончить начатое. Его так и подмывает рявкнуть, чтобы поторопились, но, судя по тому, как высоко и длинно стонет хныкающий Тэхён — они вполне справляются самостоятельно. Хватает буквально несколько секунд, чтоб хрипло выдохнувший Чонгук завязал резинку и проворно закинул в небольшую мусорку между передними сидениями. — Прямо все рекорды бьёте, кролики ебаные, — Юнги беззлобно ворчит и наконец паркуется, облегченно выдыхая. Он просто сидит на месте ещё несколько секунд, а затем командует: — Так, молодежь, смущение смыть снегом, радоваться спасению из ледяного плена искренне, про оленей молчать, потому что они мне, блять, в страшных снах скоро будут снится, перед Джином с первого же вздоха не спалиться, ясно? — Хён, — разрумянившийся, счастливо сверкающий глазками Тэхён наклоняется к нему, положив ладонь на плечо, и нежно прижимается влажными губками к щеке, благодарно шепнув: — Спасибо. — Да было бы за что, — Юнги невольно улыбается и треплет хихикающего Тэхёна и слегка покрасневшего Чонгука по волосам. Он хмыкает: — Дети. Разгребают подарки они оперативно, затаскивая в дом всего за три раза: ёлка внутри не встречает его мигающими огоньками, но в некоторых местах вместо игрушек Юнги замечает свежие имбирные пряники на красных ленточках. Юнги расплывается в счастливой, хоть и слегка утомлённой улыбке: всё-таки праздники — это прекрасно. А то, что два маленьких идиота наконец станут полноценной парой, — прекрасно вдвойне. Юнги быстро расшнуровывает сапоги, стягивает джунову куртку, не глядя отшвыривая её куда-то вглубь шкафа, и делает было пару шагов внутрь, как слышит, что его окликают. — Юнги-хён! Вы вернулись! — счастливо пищащий Чимин слетает со второго этажа смазанной мятной молнией и с разбега прыгает на руки к ошарашенному от такого тёплого приветствия Юнги, торопливо тараторя: — Я смотрел в окошко, как вы подъезжали, всё же в порядке, да? — Конечно, малыш, как может быть иначе, — Юнги растерянно бормочет, теряясь и не зная, как лучше схватить Чимина, чтобы тот не упал. Не придумав ничего лучше, он подхватывает его под пышные бедра, когда понимает, что у него под ладонями вовсе не ткань, а мягкая, буквально плюшевая, и горячая гладкая кожа. Юнги хрипло выдыхает: — Чимини, что… — Ой, — Пак отпрыгивает от него так же быстро, как и напрыгнул на него, и смущенно тянет ручками вниз край… коротенькой клетчатой юбки, выглядывающей из-под края толстовки. Малыш застенчиво тянет: — Ну… Джин-хён заскучал, и мы начали играть, а я, эм… проиграл? — И бухать! — валяющийся всё это время, как выяснилось, под ёлкой Хосок вскидывает голову, бодро рапортуя, но Мин не обращает на него ровным счётом никакого внимания. У Юнги абсолютно нет слов. Он просто молча пялится на смутившегося Чимина и чувствует, как внутри назревает… вопрос, да. Вопрос, в сущности, очевидный и довольно простой. Какого. Блять. Хуя. Мин с совершенно глупым видом скользит взглядом по стройным ножкам, обтянутым высокими тёплыми чулками, доходящими примерно до середины бедра. В этом месте тугая резинка слегка сминает пышные, мягкие и абсолютно обнаженные бёдра, так и умоляющие о прикосновении или об укусе. Юнги с трудом скользит взглядом выше и теряет дар речи окончательно: на Чимине коротенькая клетчатая юбочка школьницы — настолько короткая, что практически обнажает задницу и едва ли не полностью прикрывается свободной толстовкой. А из этого, блять, напрашивается вывод: какое белье этот малыш прячет под этой юбочкой, чтобы его даже при такой длине не было видно? — Хён, тебе… нравится? — Чимин стеснительно опускает глаза — щёки у него румяные не только от смущения, но и от количества выпитого. Юнги силой захлопывает свою отвисшую челюсть, звучно клацнув зубами, чтобы собраться и ответить, но прежде, чем он успевает это сделать, Чимин плавно поворачивается к нему попкой, сводит коленки, скользнув ладошками по задней части бедёр, застенчиво кидает взгляд через плечо. Юнги прерывисто выдыхает — из-за сведённых коленей и слегка изогнувшейся стройной спины коротенькая юбочка задирается окончательно и он не может не заметить мелькнувшие под ней крохотные белые трусики. Женские трусики. — Мне, бля, видится, Юн-нни-ги больше, чем нра-нравится, — совсем пьяно хихикающий Хосок, всегда умудряющийся напиться быстрее всех, подваливает к Чимину сбоку, опираясь на него, чтобы не упасть, и бесцеремонно кладет ладонь на чужую задницу. — На т-такую… п-попочку грех не это того, д-да? Но из-за слегка неловких, пьяных движений Хосок случайно задирает короткую юбку окончательно: Чимин смущённо пищит, хватаясь пальчиками за заднюю часть юбки и пытаясь прикрыться, но это бесполезно — Юнги уже увидел все, что только мог увидеть. Пышные круглые ягодицы, плавный изгиб сочных мягких бёдер, чёртовы белые трусики с нежным кружевным узором по краям и мелькнувшие над ними венерины ямочки, так и напрашивающиеся на то, чтобы на них надавили большими пальцами. Юнги сглатывает. — Мне надо выпить, — он встряхивает головой, аккуратно уводя захихикавшего Чимина от домогательств невменяемого Хосока, и хрипловато спрашивает: — Чимин, малыш, ты не знаешь, где мой виски? — В-виски? — Чимин мило хихикает, запинается и виснет у Юнги на руке, обхватив её сразу двумя ладошками. — Он у меня внутри… Но во рту ещё остался вкус, хочешь попробовать, хе-е-е-ен? — малыш жмётся ближе, открывает ротик и надувает пухлые, влажные от слюны губы, покрасневшие и искусанные. Он слегка высовывает острый кончик розового языка, подмигивает и невольно снова начинает смеяться, расплываясь в улыбке. — М-м-мням. Юнги нервно и прерывисто выдыхает и прижимает к себе разбушевавшегося Чимина за тоненькую талию. Со стороны кухни доносится невероятно громкий стеклянный смех явно пьяного Джина и звуки того, как что-то роняют — вот точно Намджун. Хосок изображает под деревом червяка… нет. Юнги присматривается к тому как несчастный Чон высовывает язык и пытается повторить его собственные манёвры, продемонстрированные пару часов назад, и понимает — змею. Он тяжело вздыхает и фиксирует брыкающегося и так и норовящего осесть на пол Чимина. — Ебать сюр, — полностью снявший верхнюю одежду Тэхён смотрит на происходящее совершенно круглыми ошарашенными глазами и потерянно тянет: — Нас не было буквально пять минут, что уже случилось? — Ну, не пять минут, — Чонгук его педантично поправляет и явно останавливает руку — он тянулся ею, чтобы приобнять Кима за талию. Чон неловко ерошит волосы и впечатленно присвистывает, скользнув глазами по фигурке Чимина: — Кхм. Не знаю, что, но что-то, да. Я стесняюсь спросить, но он вообще, м-м… В чём? — М-мы-ы… — Хосок с пола невнятно булькает и перекатывается на спину, запрокидывая голову: — В-вспомнили, что у Тэ же день рож... ржеден… днерож… приход, короче, в мир, да. Был. Или есть? Короче, он же его это, самое… А что он? Не п-празднует, короче. Но он-то один, а нас-то два. Ну, больше. Не суть, — он задумчиво чешет живот, с трудом находя окончательно зависшего Юнги взглядом, и важно икает: — Мы, в общем, должны. Обязаны. Об-бязательные, мать его, как армейские калоши. И Джин решил, что нам нужен этот, как его… Ну этот. Пирожок, который высокий. Да блять, ну… Короче, вот ту днедрожь… днерожь… рожднень… приходскую хуйню вон ту, и Джуни, ну, как об-бычно, да. А мне стало страшно, а страх надо запивать, а Мимини отказался пить просто так, хотя он не так, а просто… Да. Вот, и мы начали играть в «я н-никогда не», но, если там… — Хосок устало поворачивается на бочок, вздохнув, и некоторые время молчит, явно собираясь с силами, чтобы продолжить. Только после этого он наконец с трудом заканчивает, собираясь с остатками мыслей: — Там… короче… ну вот он проиграл. Да. — Пиздец, блять, — Юнги резюмирует, глядя на никакущего Чона пустым взглядом, и вздыхает: — Вот поэтому их и нельзя оставлять одних, — он вздыхает, качает головой, а Чимин в его руках успокаивается и теперь просто стоит, переминаясь с ножки на ножку. Юнги осторожно придерживает его ладонью за спинку, помогая удержать равновесие, и замурлыкавший малыш тычется горячим носиком ему в шею, пытаясь пролезть шаловливыми ладошками под толстовку. Юнги перехватывает его руки настолько нежно, насколько может, и нервно бросает: — Блять, Тэ, почему Чимин такой… пьяный? Вроде он никогда раньше… — А? — вот уж чем Тэхён не выглядит впечатлённым, так это манёврами Чимина. Он легкомысленно пожимает плечами: — Просто он всегда безалкоголку пил с нами, чтобы вот таким вот не стать. Но тут его видимо… подловили, да. Никто же не заказывал безалкогольное. Юнги лишь качает головой, жалея, что оставил этого малыша в одиночестве с локальным цыганским алко-картелем на выезде, и собирается растаскивать ансамбль по спальням. Делать это со сладко липнущим Чимином сложно, но не то чтобы Юнги против — глубоко внутри он просто наслаждается такой ситуацией, подло и нагло воруя не предназначенные ему чувства. Чимин мягкий, уютно-тёплый, ласковый и нежный. Его грешно коротенькая юбочка постоянно задирается, из-за чего Мин не раз и не два случайно сжимает его пышную задницу — честное, блять, слово, не преднамеренно, просто у Чимина словно шило в попке, он вертится и вертится. Отпустить же его от себя хотя бы на шаг опасно — он сразу начинает заваливаться на бок или случайно поднимать юбку и демонстрировать всем свои, прости, сука, господи. И когда Юнги всё же отвлекается и упускает момент, малыш успевает наткнуться на чью-то бутылку и допивает остатки виски прямо с горла. — Ну вашу же мать, — Мин обреченно стонет и сдается. Он просто закидывает Чимина себе на плечо, веселясь от счастливого высокого визга, и тащит в спальню. Перед тем, как подняться на второй этаж, он кидает Тэхёну ключи от подвала и дает последние указания: — Хосока оставить под ёлкой, он всё равно приползёт туда обратно с любой точки дома, просто накройте его чем-то. Джина и Намджуна разведите по спальням, а то Джун по пьяни любит раздеваться до гола и прижиматься к первому попавшемуся в руки теплому. Да, — он кивает на удивлённый взгляд Тэхёна, — иногда это не человек, в прошлый раз он лечил ожоги от батареи. Вы делайте… что хотите. А я с этим, — он звучно шлёпает пискнувшего Чимина по пышной попке, — спать. Лёгенький, даже слишком лёгенький для молодого парня Чимин на его плече даже не ёрзает, послушно обвиснув, поэтому добирается до спальни Юнги без особых проблем, незамысловато открыв дверь с ноги. Там его уже ждёт единственная, но расстеленная, спасибо господи за джинову опытнопьянческую предусмотрительность, кровать. Мин доносит до неё Чимина и осторожно опускает его на подушки, бережно поддерживая под податливо прогнувшуюся спинку, и уже думает выпрямиться, как охает от неожиданности. Маленькие, но поразительно цепкие ручки обвиваются вокруг его шеи, и Юнги заваливается на Чимина, упираясь коленом между разведённых ножек и утыкаясь лицом куда-то в подставленную шею. Перед глазами темнеет от желания. Чимини пахнет не сладкими цветочными нотками, как Юнги отчасти ожидает, — его запах густой, глубокий и терпкий, отдающий лёгкими нотками хвои, древесный и слишком тяжёлый. Слишком похожий на тот, который использует сам Юнги. Тело под ним податливое, мягкое и тёплое: Чимин скользит нежными пальчиками по его плечам, оглаживает спину и жмётся ниже, сладко выдохнув: — Хён… — Чимини, — Юнги рокочет, невольно глубоко вдыхая практически свой собственный запах, мешающийся с терпковатыми нотками его же, блять, дорогого виски и начинает медленно сходить с ума. Этот малыш пахнет им полностью, пропитан насквозь, и от этого срывает крышу. Он выдыхает почти умоляюще: — Чимин, отпусти меня, маленький. — Хён, хёнми, Юнги-хён, — Чимин ёрзает, высоко жалобно хныкает, прижимая его только крепче, и Юнги стискивает зубы так, что выступают желваки, уговаривая себя не реагировать, а член в штанах не напрягаться. — Не уходи, останься со мной… — Я никуда не уйду, маленький, — Юнги проклинает самого себя — этот малыш, должно быть, напуган, он так давно не был пьян, что сейчас не понимает, что происходит и ищет у своего хёна защиты, а он думает не пойми о чём. Мин порывисто прижимается губами к чудесной нежной шейке, мягкой, с упругой гладкой кожей, и низко шепчет: — Я здесь, Чимини, я просто хочу лечь рядом с тобой. Оторваться и не продолжить покрывать желанную сладкую шею поцелуями очень и очень сложно, но Юнги уважает Чимина сильнее, чем хочет его поиметь. Он не пользуется пьяными поводами, отговорками и упрощениями, придерживаясь одного простого правила: когда партнёр в трезвом уме и точно не против, секс приятней и безопасней. Так что он напоследок ведёт кончиком носа по изящному изгибу, жадно вдыхая запах, слегка прикусывает нежное ушко, заставив Чимина так потрясающе сладко захныкать, осторожно переваливается через его тело, устраиваясь сбоку, и крепко прижимает к себе, чтобы малыш посреди ночи не ушел пить дальше или не начал творить ещё какую-нибудь херь. В Чимине по пьяни ведь наверняка тэхёнутости не меньше, чем в каждом из их компании. Юнги кажется, что он ни за что не сможет уснуть с податливым горячим Чимином, ёрзающим под боком, но возбуждение, усталость и чертовски бесконечный день играют с ним злую шутку: стоит ему уткнуться в мягкие волосы Чимина, вдохнуть оставшийся тут нежный фруктовый аромат шампуня, и он практически мгновенно отключается. Отчасти Юнги кажется, что это даже к лучшему.