О пакманах, алкоголизме и любви

Чимин пыхтит себе под нос и слабо беспокойно ёрзает: ему жарко, ему душно, ему хочется двигаться, и лучше всего, если он сможет это делать под кем-то, пока в него горячо и властно вбиваются. Но вместо желанной свободы и ещё более желанного секса он оказывается загнанным в ловушку из горячих больших рук Юнги. В голове невнятный алкогольный дурман, застилающий здравомыслие густой тяжёлой волной, и от этого хочется капризно хныкать. Впрочем, Чимин не отказывает себе в этом простом желании, грустно шмыгнув носиком, и высоко жалобно хнычет, пытаясь перевернуться в чужих руках. В ответ на это сильные руки только крепче сжимаются на его талии, а горячий хриплый выдох обжигает чувствительную заднюю часть шеи, заставляя задрожать. Юнги не спит? Облизнув вмиг пересохшие губы, Чимин пробует позвать его, робко дёргая пальчиками за руку. — Хён? Юнги~я? Юнги-я-хён, — он хнычет громче, высоко и нежно, почти умоляюще: — хёнми, мне так нужно, мне так хочется, ах, хён, пожалуйста… Но на его просительные звуки никак не реагируют. Чимина это расстраивает, и он утыкается розовой разгоряченной мордашкой в подушку, которую они с хёном делят на двоих. Она ещё не пропахла им — белье свежее, стиранное, от него несёт кондиционером и приторно хлопковым чистым запахом, и Чимина это по какой-то очень странной причине бесит. Он с пыхтением трётся волосами о подушку, о Юнги, он трогает пальчиками простынь, пытаясь и её пометить чем-то живым — лучше всего, конечно, если бы это был их с хёном общий запах — смешанный, сладкий запах свежего секса, мускусный и тяжёлый. Секса хочется сильно, особенно когда сзади плотно прижимается такой горячий хён, и его член явно немаленький, как и руки, тело, как и он весь. Чимин жалобно стонет, прикрывая глазки, кусает пухлую нижнюю губку и возится, как застрявший под одеялом котёнок, — больше всего на свете ему хочется раздеться, раздеть Юнги и почувствовать прикосновение горячей кожи хёна к своей, чувствительной и мягкой коже. Это желание так сильно охватывает его, что малыш даже пытается это сделать, но у него получается лишь случайно пихнуть хёна локтем куда-то в бок и спровоцировать движение. Чимин успевает только тоненько пискнуть, когда Юнги сонно шевелится и утыкается носом ему в шею, положив тяжелую большую ладонь на обнаженное бедро. На безумно чувствительное обнаженное бедро, очень и очень близко к краю его маленьких трусиков. Вот тогда-то Чимина и накрывает полностью. Грубоватые подушечки миновых пальцев буквально впиваются в податливую, изнеженную внутреннюю сторону бедра, а большой палец мягко поглаживает внешнюю, заставляя Чимина покрыться крупными мурашками. И он мог бы подумать, что хён делает это осознанно, но нет — Юнги абсолютно точно спит. Его спокойное негромкое дыхание ровное, грудь, к которой Чимини жмётся спинкой, размеренно вздымается, и кроме этих неторопливых поглаживаний не происходит ровным счётом ничего. Но Чимину и этого «ничего» более чем достаточно — он коротко судорожно выдыхает, сводит задрожавшие круглые коленки и нервно оглядывается, мажа кончиками волос по щеке хёна, пока его маленькие ладошки плавно скользят под юбочку. Чимину не нужно вспоминать какое-то порно или фантазировать: всё его тело накрывает дрожью от одного только ощущения ровного, спокойного дыхания Юнги, от горячей тяжести его больших и слегка грубоватых рук. Выпитый алкоголь приятно дурманит голову, а надетая из-за чужого желания, недвусмысленно откровенная одежда вызывает внизу живота щекотное приятное чувство легкого смущения. Он старается не шуметь, сопит тихонечко и сладко прикусывает нижнюю губу, когда нежно сжимает свой маленький твёрдый член сквозь тоненькую ткань трусиков. Удовольствие прошивает всё тело — так, что поджимаются пальчики на ногах, и Чимини не может удержаться. Он слегка ёрзает, осторожно подтягивая юбочку, задирает её так, чтобы она полностью обнажила попку и, едва слышно выдохнув, прижимается вплотную к паху Юнги. Хочется захныкать, хочется сорваться на тонкое просительное поскуливание, но Чимин усердно сдерживается, прикрывая распахнувшийся рот ладошкой и сминая мягкие пухлые губки. Член Юнги всего лишь полутвёрдый, но от этого он не кажется менее объемным, крупным и горячим — Чимин всхлипывает, прикусывая костяшки своих пухленьких пальчиков, и снова тихонечко ёрзает. Он невольно сладко выдыхает, когда чувствует, как член Юнги постепенно твердеет, ещё больше увеличиваясь в размерах, — явно уставший хён глубоко спит, но возбудиться это ему не мешает, как и слегка сжать пальцы, и низко, хрипло выдохнуть Чимину прямо в покрасневшее ушко. Чимин чувствует, как в ответ на это его собственный член сладко дергается в трусиках и отчаянно сводит коленки. Он продолжает тереться, покачивая бёдрами — медленно и плавно, стараясь избавиться от прошивающего всё его тело желания и не побеспокоить драгоценный сон Юнги — и сладко-сладко оглаживает пальчиками влажную головку сквозь ткань. Сорвавшийся тоненький стон звучит слишком громко и Чимин прикусывает нижнюю губу, слегка краснея. Он чувствует, как, отзываясь на возбуждение, на горячий и твёрдый член Юнги, его маленькая нуждающаяся дырочка начинает пульсировать. В тишине их комнаты сорвавшийся всхлип кажется особенно громким, раскатистым и отчётливым, и Чимин поспешно ищет, что бы прикусить. Первой ему на глаза попадается подушка, но тогда она будет вся мокрая, пропитанная его слюной, так что он отметает эту мысль и смотрит на большой рукав толстовки, почти полностью прикрывающей маленькие пальчики. Она ассоциируется у него с Юнги, большая, мягкая и мятная, и Чимини почему-то чувствует странный трепет, когда подтягивает рукав к себе и осторожно прикусывает его зубками, как кляп. Ткань не особо вкусная, но это не даёт ему упасть в удовольствие слишком глубоко, не даёт забыть, что он не спит, а лежит в одной постели с Юнги и медленно запретно трётся о его член. Прикосновений через тоненькую ткань трусиков становится совсем мало, и Чимин стыдливо скользит дрогнувшими пальчиками под резинку с маленьким милым бантиком посередине, осторожно касаясь головки. Он не так уж часто трогает себя, и от этого его накрывает ещё большим смущением, даже несмотря на количество алкоголя в крови. Малыш стесняется скользить ладошкой полноценно, сжимая маленький кулачок и водя им по всей длине члена, и вместо этого продолжает лишь гладить розовую, влажную от возбуждения головку, иногда трогая нежными пальчиками чувствительную уздечку, но понимает, что ему недостаточно. Особенно остро это понимание накрывает его, когда Юнги гортанно хрипло стонет во сне и буквально наваливается сверху, прижимаясь плотнее и накрывая своим тяжёлым телом. Чимини сразу же невольно вспоминает хёна без толстовки: красивые, не перекачанные, но литые мышцы, перевитые венами и плотным чёрным узором татуировок, выступающий рельефный узор пресса и, боже, эти потрясающие косые линии, стремящиеся к паху. Он сильнее прикусывает рукав, заскулив, и жалобно сопит — зачем, вот зачем хён показал всё это, так горячо и бесстыдно, так мучительно без возможности потрогать. От усердия и мыслей о теле Юнги Чимин слишком сильно сжимает в пальчиках головку и это ощущается так хорошо, так правильно, что он прогибается в пояснице. И теперь, когда он немного накрыт хёном, получается сладко-сладко прижаться к большому и твёрдому напряжению, задрожав. Чимину хочется застонать от этого чувства, от осознания, что член Юнги так близко и их разделяет лишь такая ненужная сейчас одежда… Чимин двигает ладошкой быстрее и быстрее, стремясь разрядиться и забыться во сне, но ему так мало. Маленькие слезки собираются на его ресницах, стекают по горячим щечкам, и Чимин тихонечко досадливо всхлипывает, молясь, чтобы Юнги не проснулся. Алкоголь понемногу выветривается, но еще недостаточно, чтобы остановить слишком смелые чиминовы пальчики. Не думая, быстро-быстро, чтобы не отказаться от сладкой идеи, Чимин выплевывает рукав и тянет в рот пальцы второй руки. Он всё еще в коконе из объятий хёна, но сон сморил его так крепко, что хватка начинает понемногу ослабевать и теперь Чимин, наверное, может даже вырваться, но совсем этого не хочет. Вместо этого он старательно сжимает губки вокруг своих пальчиков – указательного и среднего, двух его самых длинных, — тщательно облизывая их и покрывая своей слюной, а потом, крепко зажмурившись, скользит ими прямо к своей маленькой дырочке, сдвинув трусики. Деликатное прикосновение между мягких ягодиц получается прохладным и влажным, Чимин жалеет, что это не хён его там трогает. Он с неудовольствием смещается так, чтобы член Юнги толкался ему в поясницу, опускаясь пониже, и медленно начинает водить пальчиками по чувствительно затрепетавшей, запульсировавшей дырочке. Он вставляет в себя пальчики ещё реже, чем мастурбирует — это слишком смущающе, слишком развратно, но всё же он имеет небольшое представление о том, насколько приятно иметь что-то внутри себя. Один раз он даже попробовал небольшую пробку, подаренную ехидно ухмыляющимся Тэхёном, и ещё никогда кончать не было так приятно и так сладко. Чимин проникает в себя медленно, дрожа всем телом и до боли кусая губы, лишь бы не застонать от сшибающего с ног удовольствия. Отчаянно хочется представить, что это миновы пальцы, но они такие большие, грубые, с крупными мужскими фалангами, а его такие пухленькие и крошечные, что не получается. Он двигает ими медленно, нежно разводит ножницами, растягивая податливые, горячие и мягкие стенки, — Чимин думает о том, как хорошо его дырочка могла бы сделать члену Юнги, как сладко сжималась бы вокруг него, выдаивая до последней капли. Он тихонько пыхтит, всхлипывает, изо всех сил контролируя себя и пытаясь сделать движения пальчиков и незаметными, чтобы не разбудить хёна, но у него получается плохо. Ножки дрожат и разъезжаются, горячее, хриплое дыхание хёна обжигает загривок, а его огромный твёрдый член упирается ему в поясницу. Чимин хныкает, судорожно сжимаясь вокруг пальчиков, и слегка ускоряет движения обеих ладошек, чтобы наконец сбросить приятное, но ноющее и практически мучительное чувство возбуждения. Ему нужно совсем немного времени, чтобы довести себя до грани: немного неловко признаваться, но Чимин всегда слишком быстро возбуждался. Когда он был ещё младше, доходило до того, что ему хватало пары движений ладошки на своём пульсирующем маленьком члене. Сейчас он уже может продержаться дольше, но всё равно довольно быстро кончает, судорожно дрожа и сжимаясь на своих пальчиках. Оргазм прошивает всё его тело приятной сладкой волной, всё-таки срывая с губ предательский стон — Чимин дрожит ещё несколько секунд, всхлипывая от повышенной чувствительности, и обмякает. Он вытаскивает из влажных от выступившей смазки и спермы трусиков ладошку и слабо оглядывается: ничего похожего на салфетки рядом нет, а пачкать постель он не хочет и, смущённо зардевшись, засовывает испачканные в семени пальчики в ротик, облизывая. Его сперма не противная и не горькая — странно, но Чимину вкус кажется даже слегка сладковатым и приятным. Он смущённо всхлипывает, и слабо ёрзает, приподнимаясь и прижимаясь к Юнги. Чимини прекрасно понимает, что не сможет довести хёна до разрядки и не разбудить, а если и сможет, то как это с утра объяснишь? Поэтому он осторожно устраивается так, чтобы член Юнги удобно лёг ему прямо между мягких пышных ягодиц, жмётся к чужой груди спинкой и осторожно кладет ладошку поверх большой ладони Юнги, утягивая её слегка повыше. Хён сквозь сон машинально обхватывает ей талию, прижимает к себе, и Чимин счастливо тихонечко выдыхает, зардевшись от удовольствия, полностью окружённый горячим безопасным телом.

***

Просыпается Чимин так резко, словно его бросают в воду. Он почти подпрыгивает на кровати, поднимаясь, и загнанно дышит, чувствуя, как судорожно в груди бьется сердце. Кажется, ему снилось стадо оленей, гоняющих его вокруг дома, и Чонгук в костюме чирлидерши, прыгающий с помпонами и поддерживающий то ли его самого, то ли чёртовых оленей. Этот странный бред он смахивает резким движением, помотав головой и тут же стонет болезненно: похмельная мигрень отдаёт в виски гулкой тяжёлой пульсацией, тело охватывает неприятный жар, всё кажется липким и душным. Чимин недовольно стягивает с себя толстовку, пыхтя, и бросает её рядом на кровать, выбираясь через подушки и одеяла. С трудом поднявшись на почему-то подгибающиеся ножки, он хватается за голову, невнятно постанывая, и неохотно тащится в ванную комнату, с ощутимым усилием приоткрыв глаза. Уже там, скинув единственные оставшиеся на его теле тряпки — неприятно стягивающие кожу трусики и короткую юбочку, он с наслаждением вваливается под душ. Приятные горячие капли помогают ему прийти в себя, смывая отголоски боли и усталости, так что Чимини просто нежится под ними минут десять, уперевшись спиной в кафель, и только потом начинает мыться, с усердием натирая тело мягкой джиновой мочалкой. Он невнятно хмурится, не силясь сразу вспомнить, как вообще оказался в постели, и что вчера произошло, но быстро отмахивается от этой мысли — главное, что не на полу под столом, как часто бывало после попоек у них с Тэхёном. Когда Чимин наконец чувствует себя достаточно чистеньким и посвежевшим (чёрт знает, сколько времени это заняло, если учитывать, что порой он мог отмокать просто часами, а ничего похожего на циферблат ни на нем, ни в ванне не было) он немного неловко вылезает из кабинки, чуть не поскользнувшись, и осматривается в поисках полотенец. Которых, естественно, нет. Ни полотенец, ни халатов, ни даже какой-нибудь завалявшейся половой тряпки или брошенного в стирку постельного белья. Только его крошечная юбка и грязные трусики. И Чимин не будет надевать ничего из этого, нет, ни за что в жизни. Этот поясок вообще ничего не прикрывает, проще уж вернуться в комнату и с головой залезть в чемодан, чтобы достать нормальные вещи. Ну и позвать Тэ, например. Как на нём, блин, вообще оказалась юбка? Чимин задумчиво поглаживает себя по бёдрам, раздумывая и, вздохнув, уже было лениво подходит к двери, касаясь ручки, чтобы её повернуть, как слышит негромкий стук и последовавший за ним мягкий, слегка взволнованный баритон Юнги: — Чимини, всё нормально? И в этот момент действие временной невнятной амнезии сносит, словно бумажный платок. Чимин моментально поворачивает дверной замок, с ужасом понимая, что вообще не запирался, когда шёл мыться. В голове судорожной быстрой лентой мелькают вчерашние воспоминания: как Джин-хён развел его на алкоголь, как задавал неуместные вопросы, как шантажом заставил надеть юбку. А затем… О, боже. Чимин бледнеет и буквально чувствует, как седеют волосы у него на голове. Матерь божья, что он… — Малыш? — на этот раз глубокий голос Юнги звучит не просто взволнованно, а очень даже обеспокоенно. Чимин торопится судорожно пропищать, что с ним всё хорошо. — Просто, м-м, — даже сквозь охватывающую его панику, Чимин словно наяву видит, как Юнги зарывается длинными пальцами в свои волосы, ероша их, и деликатно подбирает слова. — Ты был немного пьян вчера, — много, пиздец много, — и чтобы не оставлять тебя посреди того бардака, что творился, я просто унёс тебя к себе в комнату. Прости, это, наверное, неловко? — В-всё нормально, хён, — Чимин с трудом овладевает дрожащим голосом и сбивчиво лепечет: — Спасибо, что позаботился обо мне. Воспоминания о том, как он сам, в свою очередь, позаботился о себе, наваливаются на несчастного Чимина подобно лавине, погребая под собой. Он даже не думает, что проснувшийся и стоящий рядом Юнги — это шанс попросить полотенце или халат, или хотя бы толстовку. Нет, Чимин думает о том, как он трогал себя, и как горячий член Юнги толкался в его задницу. — Ты помылся, да? — Чимин слышит за дверью шаги и представляет, как Юнги ходит по комнате и… Боже, оранжевая толстовка. Он же не испачкал её изнутри? — В смысле, не хочу тебя торопить, но… — Д-да, хён, сейчас, — Чимин панически мечется по ванной и, краснея по самые уши, спешно натягивает на себя коротенькую юбочку, чтобы хотя бы как-то прикрыться. Испачканные трусики он торопливо прячет в бельевую корзинку, чтобы тихонько вернуться за ними уже после, и мимолётно заглядывает в зеркало, чтобы покраснеть ещё сильнее. Выглядит он пиздецки развратно — практически полностью обнаженный, влажный после душа, да ещё и в этой чёртовой юбке. Но Чимини совсем не может заставлять Юнги ждать, только не после того, что он творил вчера ночью, поэтому он собирается с силами и открывает дверь, опустив голову и едва слышно пискнув: — Д-доброе утро, хён. П-прости пожалуйста, я обычно не напиваюсь, но вчера… м-мне очень-очень стыдно, — Чимин с трудом поднимает глаза, чтобы посмотреть Юнги в лицо, но так и замирает, потому что этот хён. Чимини скользит взглядом по отчётливо проступающему прессу, по этим чертовым косым мышцам, прости господи чиминову маленькую грешную душу, плавным изгибам татуировок, острым выступающим ключицам и… — Ничего, малыш. Всем иногда нужно напиваться, чтобы сбросить напряжение, это нормально, — Юнги лениво опирается крепким плечом о дверной проём. Его волосы растрёпаны, а лёгкий прищур кошачьих тёмных глаз кажется ещё более хищным. Мин приподнимает уголок губ в улыбке, больше похожей на усмешку, как, впрочем, и всегда, и рокочет своим глубоким, а с утра и вовсе безумно хриплым и низким, как сам смертный грех, голосом: — Ты мокрый, Чимини. Джин не положил полотенца? — Н-нет, но всё в порядке. Я н-найду, — Чимин заикается, раскрасневшись: такой Юнги заставляет его ноги дрожать и подгибаться ещё сильнее обычного. Он чувствует, как его мягкая, заласканная дырочка сладко сжимается при взгляде на Юнги и моментально краснеет еще сильнее, вспомнив, как он ночью…. боже, какой стыд. — П-прости, что задержал, я уже у… ухожу — Подожди, пойдёшь так и застудишь всё на свете, — Юнги слегка хмурит брови, цыкнув, и придерживает Чимина за плечо. Обнаженную кожу обжигает от желанного горячего прикосновения, и он весь вздрагивает, отшатнувшись в сторону под удивлённым взглядом хёна. Юнги слегка склоняет голову. — Извини? В общем, сейчас я дам тебе хотя бы футболку, — он скользит по всему телу Чимина критичным взглядом, заставляя того стыдливо оттянуть юбочку пониже и свести коленки. От этого темного нечитаемого взгляда, скользнувшего по его бёдрам, эти самые бёдра непроизвольно начинают дрожать. Голос Юнги звучит ещё более хриплым: — Думаю, если учитывать разницу размеров, ты как раз прикроешь всё, что надо бы прикрыть, да. — С-спасибо, хён, — Чимин смотрит в пол и чувствует, как лицо медленно покрывается краской. Он сгорит от стыда. Черт, чтобы надеть футболку, надо будет перестать тянуть юбку вниз, а если он не будет это делать, то она задерется и Юнги увидит его уже предательски возбужденный маленький член. Он умрёт. Черт, он умрёт, пусть и счастливым. — Давай-ка я накину её на тебя, потом просто руки проденешь в рукава, — но его самый лучший на свете хён читает мысли, не иначе. «Нет», — панически думает Чимин, — «нельзя, чтобы читал, господи, тогда он всё узнает и…». Что «и» додумать не получается: Юнги успевает накинуть на него футболку, и её слишком широкий для Чимина разрез сползает, оголяя одно плечико. Мин удовлетворенно щурится, слегка поправив футболку, и мягко говорит: — Ну, всё равно лучше, чем щеголять в одном пояске. Носочки дать? Или тапочки? — Нетспасибояпобежал, — Чимин выпаливает это на одном дыхании, и быстро проскальзывает мимо Юнги, так и не надев футболку нормально. Он буквально вылетает в коридор через дверь в комнате и, прислонившись к закрывшейся за ним двери, просто пытается отдышаться и успокоиться. Чего он совсем не ожидает, так это того, что Юнги не примет как должное его побег, и откроет дверь, видимо, чтобы проверить... Что-то. Мысль додумать не получается, потому что его обнимают. Уже находясь в захвате рук Юнги, Чимин осознает простую цепочку: дверь открывается внутрь, он на неё опирался, его поймали. Так и продолживший мёртвой хваткой цепляться за низ юбочки Пак оказывается в ловушке. — Ох ты господи блять, — ответственно поймавший его неуклюжее тельце, Юнги удивляется матами, ничего нового. — Чимин. — Что? — малыш пищит, закрыв глаза и тяжело часто дыша. Член стоит, так и не планируя падать — он чувствует его ладошками и почти всхлипывает: — Я... мне... просто мне нел-ловко, хён, пусти пожалуйста. — Да-да, — Юнги подчиняется сразу, делая шаг назад. Чимин всё ещё стоит спиной, пытаясь удержаться на мгновенно подогнувшихся ногах, но поворачивает немного голову, поглядывая через плечо. Юнги выглядит виновато: — Я просто... Бл…ин, я не привык извиняться, но мне кажется правильным всё же… извиниться. — За что, хён? — Чимин почти шепчет, сжимаясь внутри. Если уж кому-то из них двоих и стоит извиняться, то явно не ничего не подозревавшему хёну. — Не знаю, — Юнги честен настолько, что хочется плакать. Он ерошит тёмные волосы и звучит совсем мягко: — Просто ты милый, Чимини. И, не знаю, я имею слабость к милым вещам, — на расширившиеся глаза Чимина он поспешно добавляет, восприняв это по-своему: — Не в том плане, что ты вещь, черт. К милым людям у меня тоже слабость. Но я не к этому, я просто… Мне порой кажется, что я разрушаю всё, к чему у меня слабость, а тебя разрушать не хочется. За это я и хочу извиниться. — Тебе не за что извиняться, хён, — Чимин говорит это, сглатывая. Он не знает что сказать, ему просто… тепло и приятно, но на нежном, чудесном разговоре с хёном больше всего мешает сосредоточиться чертов стоящий член. Поэтому он говорит короткими и простыми фразами, стараясь максимально донести свою позицию: — Ты не… не разрушаешь меня. Всё нормально. Ты… ты тоже милый, Юнги-хён. — Тебе не стоит бояться или стесняться меня, Чимин, — Юнги делает шаг вперёд, чтобы положить ладонь Чимину на плечо. Большую, слегка грубоватую и горячую ладонь, задевающую пальцами нежную обнаженную кожу. Чимин вспоминает о том, как ладони хёна лежали на его бёдрах, как сминали его попу, когда Юнги пытался удержать его на ногах и едва не пищит, чувствуя, как член сладко дергается. Не вовремя. Не вовремя, не вовремя, не вовремя. Юнги слегка хмурится: — Если тебя что-то беспокоит, просто скажи мне, и я помогу. Вчера ты показался мне… неспокойным. — Я просто… я н-немного стеснительный, хён, — Чимин практически пищит, сгорая от стыда. Ещё никогда в жизни он не был так благодарен судьбе за то что она одарила его совершенно не впечатляющим размерами… достоинством. То, что когда-то было довольно сильным комплексом, неожиданно превратилось в достоинство: даже возбужденный, его маленький член не слишком заметен под коротенькой пышной юбочкой. Но сосредоточившись на попытках скрыть это, Чимин случайно перестаёт контролировать свой язычок: — А ты такой горячий, что я иногда… Ой. Чимин прикрывает ладошкой рот, дико краснея, а затем судорожно опускает её обратно и жмурится от стыда. Что ещё он сегодня сделает, чтобы опозориться перед Юнги окончательно? Нет, ну правда, почему словно весь большой мир одновременно ополчился против одного маленького возбужденного Чимина? — Тебя смущает, что я горячий, малыш? — в слегка удивлённом голосе Юнги очевидно проскальзывает игривость, и Чимин не может сдержать коротенькой тонкий скулёж. Он даже не может прикрыть красное лицо руками, чтобы спрятать смущение, а Юнги хмыкает: — Это ты из-за этого сейчас так от меня прячешься, да? Я не обжигаю, Чимини, можешь повернуться ко мне мордашкой. Сердце Чимина словно пропускает несколько ударов. Ему стыдно просто до безумия, но не повернуться к Юнги лицом после прямой просьбы было бы ужасающим неуважением, которое Чимин не может себе позволить, что бы ни случилось. Только не по отношению к Юнги. Поэтому Чимин коротко судорожно выдыхает и медленно поворачивается. — Вот, совсем и не страшно, да? — Юнги нежно гладит его по волосам и скользит своей ладонью ниже: оглаживает шею, проводит большим пальцем вдоль нее до самой впадинки ключиц и после поправляет футболку. — Давай, надень нормально. Чимин крупно вздрагивает, кусая губы, чтобы не застонать, хочет уже наконец сделать неосторожный шаг назад и сбежать к себе в комнату, чтобы запереться там и больше не выходить никогда в жизни, как со стороны лестницы слышен шум, словно там кто-то падает, а после громкий шёпот Тэхёна: — Блять, мы там всех перебудим, а мне надо добраться до консилера и ни с кем не столкнуться. Гукки, мнх, хватит уже, я…