О пакманах, алкоголизме и любви

Дослушать у замершего Чимина не получается, потому что Юнги внезапно втаскивает его обратно в комнату, захлопывая дверь на ключ, и прижимает его к ней, нависая сверху. И этого слишком, слишком много: так близко густой, такой терпкий и вкусный запах Юнги, забивающийся в нос и заставляющий подгибаться ноги, так близко его разгоряченное сильное тело. Одна рука хёна сверху — он упирается ей сразу над головой Чимина, а второй мягко придерживает за поясницу, вжав его в стену, словно впечатлительную школьницу из манги, и это слишком большой соблазн для одного маленького Чимина. Малыш чувствует, как его коленки непроизвольно разъезжаются: он так часто представлял, так часто тихонечко стыдливо мечтал о том, чтобы хён сделал с ним такое, что его мозг мгновенно додумывает события самостоятельно. Чимин думает о том, как Юнги наклонится, обжигая его шею горячим влажным дыханием, как властно рыкнет, целуя, и, может быть, может быть, даже назовёт его как-нибудь горячо и сладко-постыдно: своей куколкой или даже маленькой шлюшкой. Как его горячие жадные руки сомнут задрожавшие бёдра, как скользнут под маленькую юбочку, трогая и лапая — властно и бесцеремонно, так, словно хён имеет на это право — как будут ласкать его жаждущую дырочку. Чимин едва слышно всхлипывает, представляя, как Юнги двинет коленом, бесцеремонно разводя им податливые ножки, как посадит на своё крепкое мускулистое бедро. Это кажется таким ярким и реальным, что невольный судорожный вздох вырывается сам по себе, а отчаянно жаждущий прикосновений маленький член буквально истекает смазкой — он все ещё судорожно сжимает себя и чувствует, как она вязко и грязно течёт по маленьким пальчикам: — Хён, ч-что?… — Тише, кроха, — Юнги отнимает руку от его поясницы и кладёт длинный палец на чиминовы пухлые губы, жестом прося помолчать. Он словно хочет добавить что-то ещё, даже открывает рот, но внезапно замирает, прислушиваясь и слегка хмуря тёмные брови. Сейчас хён как никогда напоминает подобравшегося хищного зверя, прислушивающееся к прозвучавшему шороху. Чимина всё сильнее и сильнее охватывает предательская слабость. Без поддержки сильной руки он начинает медленно сползать по двери — он буквально чувствует, как его влажные, судорожно приоткрывшиеся губы скользят по пальцу Мина, но упасть ему не дает чёртово бедро. Юнги приподнимает его и, блять – это реально оживающая фантазия, потому что Чимин почти усаживается прямо на него, сжимая в задрожавших ножках крепкое бедро хёна. Пак кусает губу и судорожно хныкает, надеясь, что Юнги не почувствует его маленький горячий член — его одновременно и радует, и немного огорчает то, что Юнги в штанах. Черт, как бы сильно он сейчас хотел почувствовать, как ощущается обнаженная кожа Мина: горячая она или слегка прохладная, сухая или мягкая и бархатистая. В коридоре кто-то продолжает невнятно шуметь, но Чимину так глубоко плевать, кто это, честное, блять, слово, что он даже не разбирает голоса или слова. Его накрывает гораздо более насущная проблема, потому что он изо всех сил старается держаться и не издавать лишних звуков. Юнги всё ещё стоит замерший, недвижный, словно выточенная из мрамора статуя, словно обмякший Чимин совсем ничего для него не весит, и продолжает прижимать палец к мягким пухлым губкам. Чимин с трудом борется с невыносимым желанием открыть рот и взять его, пососать и облизать, хныкая. Он так сильно падает в эту мечту, представляет так ярко, как хён бы посмотрел на него, как сжал в своих длинных пальцах розовой мягкий язычок, заставляя высунуть его и всхлипнуть, как медленно бы скользнул сразу несколькими в ротик, что чиминов несчастный перевозбужденный член дёргается и предательски кончает. Чимин дрожит всем телом, сдерживая всхлипы, — вязкая сперма пачкает его пальчики, низ юбки и внутреннюю стороны футболки, и Пак может только молиться о том, чтобы она не попала на Юнги. Он правда, правда молится. — Малыш, я… — Юнги начинает что-то говорить, даже не говорить, а шептать, низко и хрипло, и слегка меняет положение, двинув бедром. Он случайно мягко надавливает на чиминов сверхчувствительный член, и малыш совсем-совсем не может сдержаться: Юнги замолкает, потому что его перебивает высокий, отчаянный, и абсолютно настоящий стон. Чимин всхлипывает, отворачивая красное лицо — то, как пошло, с каким очевидным удовольствием звучит его дрожащий голос, совершенно не оставляет простора для фантазии. Его ноги ослабевают окончательно, и Чимини садится Юнги на бедро, не в силах удержаться и хныча от смущения. — Кажется, тебя не только пугает то, что я горячий, Чимини, — голос Юнги, раздавшийся лишь спустя время, звучит потрясающе греховно, посылая по всему телу Чимина крупные мурашки. Пак чувствует нечто среднее между возбуждением, шоком и смущённой паникой, когда Юнги вдруг снова поводит бедром, на этот раз уже совершенно точно специально, заставляя Чимина потереться, а его коротенькую юбочку задраться ещё выше. — Или я не прав, малыш? — Хён, я… Это случайно, я н-не, я… ах… — Чимин судорожно лепечет, пытаясь оправдаться, но это не увенчивается успехом: Юнги продолжает плавно двигаться, и от этого Чимин высоко беспомощно всхлипывает, дрожа всем телом и постанывая. — Хён, ах… Юнги-хён! — Я слышу тебя, маленький. Ты хочешь, чтобы я что-то сделал для тебя? — Юнги практически воркует, прижимаясь влажными мягкими губами к подставленной шее Чимина и слегка прихватывая нежную кожу крупноватыми острыми клыками. Мин хрипло выдыхает, скользнув языком. — Скажи мне, малыш. Скажи хёну, чего хочет его маленький Чимини. — Я… хён… Чимини… — Чимин скулит, будучи совершенно не в состоянии хотя бы немного собраться с мыслями, даже чтобы внятно ответить Юнги. Он просто тихонько жалобно хнычет и выстанывает сквозь пелену возбуждения: — Хён, твои пальцы… пожалуйста… Чимин отчаянно цепляется маленькими пальчиками за чужие широкие плечи, чтобы хоть как-то удержаться на плавно двигающемся сильном бедре. Он прижимается ближе, скользит пальчиками по крепкой шее и скулит, когда чувствует, как его собственную покрывают горячими жадными поцелуями, чередующимися с влажными прикосновениями умелого языка. Малыш тонко хнычет, слегка оттягивает длинные мягкие прядки волос Юнги, зарываясь в них пальчиками, и чувствует тепло внизу живота. Ему так давно хотелось почувствовать это: настоящие, большие ладони, бережно сжимающие его бёдра, хриплое дыхание, биение чужого сердца — на самом деле, взаправду, а не в сладких постыдных мечтах. И как приятно думать, что он не воровал вчера пьяным то, что ему не предназначено, а просто немного поторопился. Ведь Юнги же не… — Хён, — Чимин всхлипывает, когда чувствует, как его пышные ягодицы мягко сминают грубые горячие пальцы, неторопливо подбирающиеся к сжимающейся дырочке, — хён, это же не из жалости? — Я не трахаюсь с теми, кого не хочу, — горячий шепот Юнги обжигает розовое маленькое ушко, заставляет задрожать ещё сильнее, чем нежно массирующие дырочку подушечки пальцев. Мин слегка прикусывает мочку ушка Чимина: — Я не трахаюсь из жалости, проспорив или же под принуждением себя или партнёра, — он медленно покрывает чиминову шею короткими жаркими поцелуями, оставляя свои следы и бабочки в животике у Чимина, а затем поднимается выше, покусывая чувствительное местечко сразу под линией челюсти, — и я не целую тех, кто мне не нравится. Юнги вдруг отстраняется, заставляя всё внутри Чимина замереть и перевернуться, а затем нежно кладет свою ладонь на горячую разрумяненную щёчку и прижимается своими губами к чужим. Он не спешит раздвигать губы ловким — со вчерашнего дня Чимини уж точно знает, насколько ловким — языком и жадно проникать внутрь: хён целует его безумно нежно, смакуя каждый трепетный вздох, каждую маленькую дрожь, и, Чимин хочет верить, любовно. Пальцы Юнги всё ещё продолжают ласкать маленькую чувствительную дырочку, растирая и надавливая, но этого так мало. Хочется насадиться, узнать, насколько глубоко хён может проникнуть, как широко может растянуть, как будет чувствоваться различие между пальцами Юнги и его собственным маленькими пухленькими пальчиками, и, ох, хочется попробовать это не только с пальцами. Чимин капризно надувает мягкие губки и просительно хныкает в поцелуй, слегка ёрзая и срывая с губ Юнги короткий смешок. — А ещё я совершенно точно забочусь только об избранных людях, — Мин наклоняется, невыносимо нежно целуя Чимина в самый кончик сморщившегося носика, а затем легко подхватывает под бёдра. Чимини невольно тоненько пищит от неожиданности, скрещивая ножки на талии Юнги, и судорожно обвивает руками его шею, хотя в этом нет никакой необходимости: хён достаточно силён, чтобы на его руках смогло спокойно удержаться даже несколько маленьких Чиминов. Пак невольно хихикает на эту глупую мысль, и румянится, когда Юнги неторопливо подходит к кровати и садится на неё, усаживая его себе на колени. Мин ухмыляется: — Ты же не просишь мои пальцы только потому, что я горячий? Тёмные глаза Юнги лукаво поблёскивают, пока он тянется к валяющемуся у кровати рюкзаку и достает оттуда небольшой тюбик со смазкой. Чимин смущённо опускает глазки, зардевшись, и наконец полностью осознаёт ситуацию, в которой они находятся. Он. Ему. Б-боже. Чимин крепко сжимает плечи Мина в пальчиках, подрагивая от ощущения плотных твердых мышц под гладкой кожей, и судорожно вздыхает. Он сам не до конца уверен, как можно назвать то, что он чувствует к Юнги: это дикая смесь любви, восхищения, желания и чего-то на грани одержимости, как у Тэхёна с Чонгуком. Чимин не слишком любит разбираться в своих чувствах, честно говоря, потому что часто чувствует слишком много и сильно. Для него Юнги всегда был недосягаемой мечтой, кем-то, кто всегда рядом, кто поддержит, защитит и поможет встать, если упадёшь. Всегда спокойный, всегда стойкий, способный держать себя в руках, что бы ни случилось, и при этом прямой до скрежета— для Чимина он был не только противоположностью, но и по-настоящему вдохновляющим примером. И он и сам не был уверен, в какой именно момент им начала овладевать мозговыносящая похоть, совсем несвойственная для невинного застенчивого девственника. Может, это случилось, когда они в первый раз оказались наедине — в тёмном переулке, прямо как в дорамах, которые Чимин втайне ото всех смотрел по ночам у себя под одеялом вместе с коробочкой с платочками — прячась от пьяной компании. Тогда непривычно заледеневший, но убийственно серьёзный Юнги осторожно прижимал его к себе, прикрыв ротик большой ладонью, чтобы скрыть судорожное дыхание, и остро вглядывался куда-то в темноту, готовый в случае чего вступить в драку. Чимин дрожал, млел, и абсолютно не чувствовал никакого страха в руках у хёна — в тот момент ему казалось, что Юнги может всё. Не то чтобы с тех пор что-то изменилось, в общем-то. Может, это случилось в другой момент, когда Чимин заболел и Юнги показался ему с совершенно новой и непривычной стороны: он готовил ему, лечил, обеспокоенно прижимаясь губами к горячему лбу (о том, что он был таким вовсе не от температуры, смущённый Чимин предпочёл умолчать), убирал в квартире, несмотря на смущённый писк, и ходил на не свои лекции, записывая материал. И пусть Чимин не знает, насколько давно, но он уверен: Юнги для него значит больше, чем любой другой человек. За это говорит уже хотя бы то, что он просто отказывал всем в ухаживаниях, подвирая, что у него был болезненный разрыв, из-за желания быть только с Юнги и ни с кем другим. — Ты мне очень дорог, хён, — Чимин говорит это совсем тихо, не рискуя поднять глаза и увидеть… не то, что хочется. — И я хочу быть таким же человеком для тебя. — Посмотри на меня, малыш, — глубокий голос Юнги звучит очень нежно, так обволакивающе, что по всему телу Чимина проскальзывает тёплая волна. Ласковые пальцы мягко приподнимают его подбородок, чтобы он поднял лицо, и Чимин всё же рискует посмотреть Юнги в глаза, переполненные приязнью, теплом и нежностью. Юнги гладит его большим пальцем по щеке и по-кошачьи приподнимает уголки губ в своей самой очаровательной и искренней улыбке. — Я не люблю загадывать наперёд, но сейчас я хочу провести с тобой всю жизнь, Чимин. Ты уже самый дорогой человек для меня, потому что я люблю тебя. — Хён… Юнги, — Чимин прерывисто выдыхает, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, и порывисто прижимается к чужим губам своими, нежными и пухлыми. Юнги улыбается в поцелуй, притягивая его поближе к себе, и Чимину кажется, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Они неохотно разрывают поцелуй, когда становится нечем дышать, и Чимин счастливо смеется, буквально набрасываясь с объятиями. — Я люблю тебя, люблю, Юнги! Смеющийся Юнги заваливается на спину, утягивая Чимина за собой, а затем и вовсе переворачивает их, нависая над Паком и вминая его в кровать. Разрумянившийся Чимин счастливо сверкает глазами, не в силах перестать смеяться, ёрзает и влюблённо, он и сам это осознает, совершенно влюблённо смотрит на своего потрясающего хёна. Они снова целуются — жадно, жарко и упоённо, и даже сквозь эйфорию Чимин чувствует тянущее низ живота сладкое возбуждение. Юнги нависает над ним, целует его, скользнув большой умелой ладонью по обнаженному чувствительному бедру, и Пак невнятно просительно стонет в поцелуй. — Кажется, твой хён совсем упустил кое-что из виду, малыш, — Юнги усмехается ему в губы, снова припадая с поцелуями к красиво изогнувшейся шее, и Чимин сладко хнычет, невольно разводя красивые ножки. Мин практически урчит от удовольствия, медленно спускаясь всё ниже и ниже, и игриво рокочет: — Ему стоит исправить эту вопиющую ошибку. Хорошенько исправить, да, Чимини? Чимин предвкушающе дрожит и тихонечко сладко постанывает, когда Юнги начинает целовать его стройный подтянутый животик, трется кончиком носа рядом с покрывшимся мурашками бедром и дует на нежную кожу. Паку совершенно комфортно, сладко и приятно — ему хочется чувствовать на себе нежные прикосновения и поцелуи Юнги, его ласковый тёплый взгляд, и изнеженно хныкать от сладкого удовольствия, дрожа и скользя пальчиками по простыням. Всё его тело, и без того безумно чувствительное, буквально плавится в руках Юнги, как глина, и от этого становится совсем-совсем хорошо. — Мы не будем спешить, да, малыш? — Юнги снова целует его в мягкое бедро, гладит его и слегка сжимает, помогая согнуть ногу и отвести её в сторону. От этой открытости внезапно становится так неловко и волнующе, когда Чимини чувствует колебания воздуха своим чувствительным маленьким членом, что он поджимает пальчики на ногах и стыдливо прикрывает пах крохотной ладошкой, зардевшись. Юнги звучит очень мягко и успокаивающе: — Мими, не надо стесняться, ангел мой. Ты безумно красивый. — Я маленький, — он пищит это совсем неразборчиво, краснея и жмурясь, и пытается свести коленки, но Юнги всё ещё между его ног и всё ещё внимательно смотрит своим немигающим взглядом. Чимин хныкает: — Это сты… — Тебе нечего стыдиться, — Юнги перебивает его, положив щеку на мягкое бедро, и буквально воркует, заставляя чиминово сердце таять: — Я уверен, что твой член не менее очарователен, чем ты сам, и неважно, какого он размера, котёнок. Ты позволишь мне снять твою юбку? Чимини краснеет — ему кажется, что больше краснеть уже просто некуда, но щечки припекает, как и ушки. А затем робко кивает, отводя маленькую ладошку. Юнги слегка приподнимает его бёдра, находя маленький замочек, расстёгивает юбочку и осторожно стягивает её с мягких бёдер, поцеловав кругленькую коленку. Теперь он в одной широкой футболке хёна, и это заводит, словно они уже спали, словно они пойдут на второй раз. Чимин старается отогнать от себя мысли о том, как он тёрся о спящего Юнги, считая это сейчас совершенно неважным, и продевает руки в широкие рукава. Мягкая ткань приятно трется о кожу, но куда лучше ощущаются прикосновения. — Посмотри на себя, Мими, — Юнги буквально урчит от удовольствия, наблюдая за тем, как розовый, влажный от возбуждения член Чимина дергается под его взглядом. Он совсем небольшой, но очаровательно толстенький, ровный и раскрасневшийся, с круглой симпатичной головкой. Чимин хныкает и дрожит, когда Юнги чмокает самую головку и ласково мурлыкает: — Такой хорошенький, такой милый малыш. Везде такой гладкий, такой ухоженный, да, маленький? Мой нежный Чимини, моя невинная сладкая булочка. — Хёнми… — Чимин смущённо всхлипывает. Нежные слова похвалы, нежные прикосновения Юнги заставляют его дрожать всем телом и хотеть плакать. Ещё никогда никто не смотрел на него так, не был так ласков и заботлив, и от этого бабочки у Чимина в животике буквально сходят с ума. Ему безумно неловко, безумно приятно и безумно интересно, что будет дальше, потому что в те редкие моменты, когда Пак пробовал смотреть порно, там совсем мало времени уделялось ласками, и или он смотрел не то, или с любимым человеком всё было совсем иначе. — Чимини хочет здесь мои пальцы? — Юнги тем временем отвлекается от чиминового маленького члена, к его вящему облегчению и огорчению одновременно, и ласкающими движениями начинает массировать его сжимающуюся дырочку. Мин звучит слегка подначивающе, но все еще очень нежно: — Прям совсем внутри, малыш? Не страшно? — Я уже, я… — Чимин запинается от стыда и поворачивает голову набок, прикрывая лицо тыльной стороной ладошки, — я уже п-пробовал себя… Я уже трогал с-свою… с-свою попу. Просто м-мне хочется, чтобы это б-был ты. — Ох, Чимини, — Юнги урчит, покусывая его за выпирающую косточку на бедре, и вдруг мягко подхватывает за талию, приподнимая, переворачивая и помогая встать на коленки. Чимин пищит, чувствуя, как Юнги осторожно сжимает его ляжки, подтягивая за них. — А кажешься таким невинным и милым. Милый, но вовсе не такой уж невинный малыш, м-м? — Х-хён! Чимин закрывает горящее лицо ладошками и дрожит. В этом положении его член свисает, совсем отчетливо дёргаясь на то, что ему нравится, и это безумно смущает, даже больше, чем то, что Юнги начинает целовать его поясницу. — Такая красивая мягкая попка, — Юнги урчит, поглаживая внутреннюю сторону бёдра Чимина и легонько кусает за пухленькую круглую ягодицу. — Ты выглядел так аппетитно в этой юбке, малыш, но без ничего тебе идёт ещё больше. — Хён… — Чимин зарывается красной мордашкой в подушку, пытаясь спрятать смущение, и невнятно мычит. Он тоненько всхлипывает, когда чувствует, как Юнги сминает в пальцах его ягодицы и разводит их в стороны, обнажая пульсирующую розовую дырочку. — Хён! — Кажется, кое-кто совсем недавно с собой игрался, Мими, — Юнги хрипло усмехается, смущающе приблизив лицо к его промежности, и Чимин буквально чувствует движение воздуха от его дыхания. Он всхлипывает от стыда и сладкого чувства, появившегося в его животике из-за нежного «Мими». Юнги урчит: — Не расскажешь мне, малыш? — Я… — Чимин хнычет — его лицо горит ярко-красным, а ножки дрожат, но он совершено не находит в себе сил, чтобы соврать Юнги. Он дрожит, сжимает в пальчиках простыни и едва слышно шепчет: — С-сегодня ночью, хён. Размеренные поглаживающие движения горячих рук на его бёдрах замирают, а с чужих губ срывается короткий шумный выдох. Чимин скулит, зарываясь лицом ещё сильнее, и прикусывает нижнюю губу. От смущения хочется расплакаться. — Ты хочешь сказать… — хриплый голос Юнги звучит низко и опасно, больше похожий на раскатистое звериное рычание, и Чимин крупно дрожит, сжавшись. Крепкие мужские пальцы сжимаются ещё сильнее, почти до синяков, и от этого у Пака до нечестного слабеют ноги. — Хочешь сказать, что ты трахал себя пальцами в моих руках? — Я-я… — Чимин всхлипывает, всё-таки чувствуя, как слёзы скапливаются в уголках глаз, и стыдливо лепечет: — Т-ты держал меня так крепко и… Т-ты гладил меня по попе, я н-не смог и… и… а-ах, хён! Его нежный голосок срывается на громкий, сладкий и слегка ошеломлённый стон: Юнги утробно стонет и буквально зарывается в его промежность лицом, широко проводя влажным горячим языком. Чимин вскрикивает от смеси удовольствия, стыда и паники: — Х-хён! Юнги не реагирует на его панический маленький писк и вместо этого умело длинно лижет, урча от удовольствия и порыкивая, — Чимин хнычет на одной тонкой отчаянной ноте, чувствуя мазки горячего языка. Он не проникает внутрь одним резким властным толчком, как Чимини ожидает где-то глубоко внутри, не начинает трахать резкими сильными движениями, как хён это явно умеет – вспоминается продемонстрированное вчера мастерство — нет, он двигается размеренно и неторопливо, тщательно вылизывая чувствительное местечко. Чимин хнычет и двигает попкой из стороны в сторону, не зная, чего хочет: чтобы Юнги остановился или же чтобы прижал его, лишил возможности двигаться и хорошенько обработал. — Дразнишься, малыш? — Пак не сразу слышит рокот ещё более хриплого, чем раньше, низкого голоса — его сердечко бьется настолько быстро и судорожно, что пульс в ушах отрезает его от внешнего мира. Мин усмехается: — Знаешь, котёнок, я так давно мечтал об этом. Как я зароюсь лицом в твою чудесную мягкую попку, созданную для отпечатка моей ладони и моего языка, как буду использовать её вместо подушки. Ты мне позволишь? — Чимин хнычет «да» в ответ на лукавый вопрос, зарываясь лицом в одеяло, и Юнги негромко беззлобно смеется. — А твои роскошные бедра, — хён легко покусывает нежную кожу сразу у основания бёдер и урчит: — ничуть не уступают твоей сладкой попке, хочу, чтобы ты задушил меня ими. — Я не хочу душить тебя, хён, — Чимин капризно всхлипывает и прогибается в спинке, пытаясь хоть как-то подтолкнуть Юнги навстречу своей нуждающейся дырочке, но и его икры, и всё, что ниже, вплотную прижато к кровати, не дёрнуться. Чимин умоляюще скулит: — Я хочу, хочу… — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Юнги хмыкает, игриво прикусив его за пухленькую нежную ягодицу и Чимин от этого вздрагивает всем телом, захныкав — зубы хёна попадают по довольно чувствительному месту. — Ах, так тебе нравится это, да? — Юнги довольно рокочет и буквально набрасывается на его попку: он покрывает её поцелуями, укусами, даже засосами. Чимин чувствует каждое движение чужого рта, отчаянно подаваясь ему на встречу и скуля от прошивающего возбуждения, но только насытившись, Мин наконец неохотно отрывается и говорит: — А насчет задушить… Я не в плане убить, кроха. Я хочу, чтобы ты оседлал моё лицо, так чтобы твоя хорошенькая маленькая дырочка попала ровно на мой язык, а твои роскошные мягкие бёдра обняли мою голову, прижались к моим щекам. Что думаешь об этом, м-м? От мыслей об этой развратной, открытой позе у Чимини перехватывает дыхание и разъезжаются по простыням коленки. Его член непроизвольно дёргается, вторя бесстыдным мыслям хозяина, а сладко пульсирующая влажная дырочка, о которой так нежно говорил хён, трепетно сжимается от предвкушения. Чимин стискивает пальчиками одеяло и смущённо оглядывается через плечо, стесняясь произнести это вслух. Юнги мгновенно ловит его взгляд и успокаивающе улыбается, но никак не помогает и не торопит, терпеливо ожидая решения. Вместо этого он укладывается щекой на его попку и крепче сжимает в руках стройные ножки — кажется, стоит немного задержаться с ответом, и хён действительно уснёт. — Я хочу… — Чимин не помнит, что конкретно у него спросил Юнги, но он улавливает суть. Малыш запинается, прикрывает глаза и с трудом выдавливает, смущаясь: — Х-хочу сесть тебе на л-лицо, хён. Это же не… не странно? — Даже если и странно, мне этого хочется, — Юнги широко харизматично ухмыляется, и смущение Чимина немного отступает. Хён подмигивает ему. — Люди делают много странных вещей в постели, котёнок, главное, чтобы они устраивали обоих партнёров. Так что, если тебе вдруг что-то не понравится или будет не так, говори, хорошо, Чимини? Я остановлюсь в любой момент, это не проблема. Чимин застенчиво кивает, краснея, пока они плавно меняют положение на кровати, и думает о том, что он, наверное, не скажет. Ему кажется странным останавливать Юнги, когда тот получает удовольствие от вылизывания его попки. Чимину это нравится — он не будет тут врать, ни себе, ни, тем более, Юнги, но если… если будет что-то… Он не может представить что, с Юнги ему все идеально, но если вдруг, вдруг… — Давай, Мими, — Юнги прерывает его мысли, когда уже лежит на спине, головой к изголовью кровати. — Тут есть за что держаться, — он кивает головой на спинку кровати, — так что можешь не бояться упасть, хорошо, малыш? — Чимин снова кивает и смущенно сжимает ножки: ему надо сейчас сесть Юнги на лицо, и это так странно развратно и горячо. Ему одновременно и страшно, и стыдно, он хочет это сделать, но так боится показаться с этого ракурса, и пока он себя накручивает, хён его нежно окликивает: — Маленький, что не так? Маленький. — В-всё н-нормально, — Чимин пищит это, сжимая край футболки, и совсем тихонечко неловко признается: — я просто… не знаю как. — Смотри, — Юнги не смеется над ним и не поднимается — он просто мягко говорит, хлопнув ладонью слева от своей головы, — одну коленку сюда, а вторую просто перекидываешь через моё лицо. Словно я стул, Чимини, и ты с удобством хочешь на нём устроиться. Держись за спинку кровати ручками, опирайся на неё, ладно? А когда твоя аппетитная попка окажется у меня над лицом, я уже сам направлю её как следует. Чимин нервно сглатывает, облизывая мгновенно пересохшие губки, и подчиняется. Он действует ровно так, как сказал хён, точь-в-точь, и от этого ощущения – словно он бесстыдно раскрывается и оголяется перед Юнги – предательски дрожат коленки. Чимин даже чувствует, что из-за этого развратного положения, когда его бёдра раздвинуты над чужим лицом, его маленькая нерастянутая дырочка буквально распахивается, словно приглашая Юнги внутрь. Когда он лежал под Юнги или даже стоял на коленках, когда его попка была пошло оттопырена вверх – всё не ощущалось так, так… — Идеально, малыш, — Юнги урчит, обхватывая его горячими широкими ладонями, и подтягивает поближе к себе. Чимин чувствует, как твёрдые большие пальцы касаются краёв его чувствительной дырочки и раскрывают её для умелого жадного рта, — очень и очень и д е а л ь н о. Чимин невнятно скулит, сжимая спинку кровати до побелевших костяшек, и старательно переносит вес на колени, чтобы случайно не надавить. Он только коротко панически пищит, когда чувствует, как Юнги бесцеремонно тянет его ниже, скользнув удобной широкой спинкой носа по промежности и буквально усаживая себе на лицо. — Х-хён, ты… т-ты ведь можешь задохнуться, господи, — Чимини всхлипывает, дрожа всем телом — в этом положении Юнги наконец толкает свой невозможно сильный и какой-то нечеловечески гибкий язык внутрь, умело растягивая нежные стеночки. — Б-боже! — Малыш, в таком случае это будет лучшая смерть из всех существующих, — Юнги ненадолго отстраняется, чтобы усмехнуться, обжигая горячим дыханием влажную от слюны кожу, и утробно урчит от удовольствия: — Хочу надеть твои бёдра как наушники. Он действительно кладет ладони на мягкие бёдра, сминая их и почти зажимая ими собственную голову, и буквально утыкается лицом в промежность захныкавшего Чимина, уже не отвлекаясь. Только сейчас Чимин в полной мере понимает все преимущества настолько гибкого языка — его словно трахает ловкая, сильная и совершенно бескостная лоза. Ноги безвольно разъезжаются, когда он чувствует, как чужой язык буквально проворачивается у него внутри, и Чимин невольно вскрикивает: — Юнги! Чтобы тут же осечься, краснея, и судорожно зажать рот одной из ладошек. Одна только мысль о том, что их может кто-то услышать, что кто-то зайдёт и увидит, как он буквально сидит у Юнги на лице полностью обнаженным, плача от удовольствия, ввергает Чимина в безумное смущение. Но Юнги так хорош, что малыш словно совершенно не способен сдерживать свой голос. Так горячи, слегка грубы его большие твёрдые ладони, сминающие чиминовы бёдра, так умел язык, что Чимин не может снова не вскрикнуть, когда чувствует сочный отпечаток чужой ладони от неожиданного шлепка на одной из ягодиц. Юнги не отвлекается, не снимает с себя Чимина, наоборот – с утробным урчанием большой хищной кошки он проскальзывает, кажется, еще глубже, натягивая и крепко сжимая ладонями. Его нос упирается кончиком под маленькие поджавшиеся яички, и с каждым движением умелого рта приятно и ритмично надавливает в одно и то же место. Чимин чувствует, как от удовольствия у него слезятся глаза, и судорожно зажмуривает глаза, чувствуя, как крупные капли срываются с ресниц и скользят по горячим щекам, смачивая ворот футболки. Это настолько безумно приятно, что ему приходится кусать губки, лишь бы не стонать слишком часто. — Юнги! Ах! Чимину кажется, что он забыл все слова – в голове только и бьется, что «юнгиюнгиюнги» в такт движениям чужого языка. Сжимая пальчиками удобную спинку кровати, он вдруг понимает, что может это использовать – приподниматься и опускаться, подстраиваясь под ловкие ласки. Но получается у Чимина это только пару раз – Юнги буквально рычит, фиксируя его, а затем впивается в дырочку глубоким влажным поцелуем, посасывая её края. Это смущающее мокрое движение выбивает из Чимина очередной громкий стон, который тонет в скрипе двери. Он хныкает, скулит и невнятно думает о том, как хорошо, что в доме так много посторонних звуков, способных заглушить его разрушенный голос. Стоп. Дверь?