О пакманах, алкоголизме и любви

На кухне вместо суетящегося Джина, нарезающего всё, что теоретически может быть нарезано, и вьющегося вокруг него с воркованием Намджуна, Юнги внезапно встречает отчётливый запах горелого, распахнутые настежь окна, маты и нервно курящего Хосока. — Меня не было, блять, ночь, вас вообще ни на минуту оставить без присмотра нельзя? Мы опять горим, или ты что-то сжёг, потому что возомнил себя с утра Томасом де Торквемада? Почему ты вообще куришь? — Юнги скрещивает руки на груди, нахмурив брови, и окидывает кухню критическим взглядом. На первый взгляд, открытого огня нет, так что хотя бы не придётся в очередной раз срывать дядю Тэ с пожарной станции. Уже что-то. — Я не виноват, блять, что это место проклятое и принимает за своего единоличного хозяина только Джина! — Хосок практически давится дымом, закашлявшись и лихорадочно маша руками. Судя по абсолютно дикому выражению глаз и стоящим дыбом волосам, утро у него началось весело. — Да, мне с утра захотелось наггетсов, но это естественное человеческое желание, я с похмелья, между прочим. Да, я не нашёл сковородку и решил пожарить их в блядском сотейнике. Но откуда я мог знать-то, что эта тонкодонная пизда загорится блять как благодатный огонь под жопой у Галилея! — Во-первых, огонь был не благодатный, а самый обычный. Во-вторых, жопа загорелась у Джордано Бруно, а не у Галилея, вульгаризе ты ходячее, и в-третьих: как тебе вообще пришло в голову жарить ебаные наггетсы в ебаном сотейнике у Джина на кухне? Ещё и тридцать первого? Тебе вообще жизнь не дорога, что ли? — Юнги трёт пальцами виски, давя тяжёлый вдох, и уверенно оттесняет друга от плиты бедром, чтобы оценить масштаб поражения. — Ну и где? Даже копоти нет, на тему чего истерика? — Он загорелся! — голос Хосока практически срывается на истерический визг, и Юнги устремляет на него полный тяжёлых философских размышлений взгляд. Чон с зажатой в зубах тлеющей сигаретой выглядит так, будто сейчас расплачется. — Он сразу потух, но он загорелся! — Так, понятно, — Мин фыркает, осторожно приобняв Хосока за плечи, и сажает его на стул возле небольшого кухонного стола. Ему хватает нескольких минут, чтобы найти первый попавшийся стакан, налить в него воды и накапать успокоительного, который Джин хранит на любые случаи жизни в маленьком ящичке справа от холодильника. — Пей, истеричка. И дай мне эту пакость, ты танцор, тебе нельзя. Он бесцеремонно отбирает у Хоби наполовину докуренную сигарету и с наслаждением затягивается сам, наполняя лёгкие горьким дымом и выпуская клубящуюся струю в потолок. Судя по горьковатому древесному вкусу, сигарета была явно спизжена у Намджуна, а значит он тут, по крайней мере, был. Дождавшись, пока Хосок допьёт, Юнги невозмутимо спрашивает: — И куда намджины делись? У Джина нервный срыв из-за твоей утренней вакханалии, и Джун повёл его успокаивать методами не столь отдалёнными? — Не-а. Хотя и жаль, да, — Хосок вздыхает, провожая недокуренную сигарету тоскливым взглядом, и залпом опрокидывает в себя стакан с успокоительным, слегка поморщившись. — Ну и гадость, блять. Вот поэтому Джин и нервный, с таким успокоительным только упокаиваться. На меня с утра наорал, подзатыльник дал, представляешь? Ну что я, знаю, что ли, чем сотейник от сковородки отличается? — Чон выглядит особенно обиженно, поджимая губки и надувая щеки — забавно до невозможности. — А Намджун ему поддакивал, предатель, и смотрел так укоризненно, словно я опять его бонсай срубил. А я думал, это ёлка, это вот как с сотейниками, блять, один хер одна херня, а достается постоянно мне. Короче, в итоге Джун ещё и спиздил единственный готовый, хотя и слегка подгоревший наггетс, и увёл Джина проверять подарок для Тэ. Зачем — не понятно, ну и ладно. Юнги позабавленно хмыкает, качнув головой, и переводит взгляд на плиту. Там стоит несчастный сотейник, больше напоминающий кастрюльку, и всё, о чём он думает, — это как, блять, его можно было перепутать со сковородой, и ладно даже это! Но почему до хосокового похмельного мозга не дошло, что можно взять сковороду, которая стоит буквально в полуметре на кухонном столе. Но утреннее удовлетворение перебить не может даже желание съехидничать, поэтому Юнги просто решает не поднимать тему сотейника никогда. Точно так же, как никто из них не поднимает тему взорвавшейся микроволновки. У Чонгука и так моральная травма, он в сторону микроволновок до сих пор затравленно косится, хотя и тщательно это скрывает. — Ты хотя бы пожрал-то, горе-повар? — Юнги сочувственно спрашивает, затягиваясь в последний раз, и тушит сигарету о дно пепельницы. Он замечает, что в ней уже три окурка и хмурится: — Это ты столько скурил? Дохуя как-то для утра, Джин же их вычищает каждый час. — Не, — Хосок задумчиво упирается щекой о сжатый кулачок, забавно зевнув, и ещё более задумчиво смотрит в сторону холодильника. — В смысле, нет, я не поел и нет, не я четыре за утро выкурил. Джуни, наверное, — он пожимает плечами и очевидно мается — Юнги прекрасно видит, как он хочет, хочет тихонечко спиздить что-то из заготовленного, но у Джина всё буквально на перечёт: шаг влево, шаг вправо — расстрел, вот Чон и побаивается. Всё-таки не решившись, Хосок обиженно скрещивает руки и делится: — Короче, я проснулся сегодня часов в шесть, может чуть позже, потому что на меня наступил Тэ, а потом ещё и Гук. И у меня, конечно, фетиш на красивые ножки, но не до такой же, блять, степени! В общем, проснулся я злой. Потом пошёл поссать. — Ты мне в деталях-то можешь не рассказывать, — Юнги хрюкает себе под нос, слегка приподняв бровь, но его игнорируют. — Поссал, значит, — Хосок увлечённо продолжает свой монолог, не реагируя на Мина, — потом увидел, что дверь в подвал открыта, а она, ну, ты знаешь, открыта быть не должна — Джин за этим бдит и ключи никому не даёт, — в этот момент Юнги понимающе кивает и радуется, что автоматически держит на лице спокойное каменное выражение. — Пошёл проверять ключницу — всё на месте. Пошёл закрыл подвал. Если там очнулась ото сна какая-то хуета, то пусть там и сидит. Захотелось жрать, — Юнги кивает, слушая уже второй — более подробный и менее эмоциональный пересказ истории о сотейнике и, сдавшись, достает сковородку. Самую, блять, обычную, толстую сковородку с антипригарным покрытием, ни в одном месте не похожую на сотейник, а Хосок тем временем резюмирует: — Ну и тут ты уже спустился. — Доброе утро! — в только было воцарившейся снова тишине раздаётся нежный и высокий голосок Чимина. Буквально светящийся от счастья малыш слетает вниз по лестнице маленькой хорошенькой птичкой и широко улыбается, крутанувшись вокруг своей оси. Юнги улыбается при взгляде на хорошенькие разрумянившиеся щечки, на нежную улыбку и блестящие счастьем глазки, превратившиеся в два очаровательных полумесяца. Налюбовавшись, он скользит глазами ниже и уже привычно залипает: Чимин в мятной, явно полюбившейся ему толстовке, и в плотно обтягивающих стройные ножки леггинсах, подчёркивающих стройные икры и мягкие бёдра. Мин невольно вспоминает, как приятно было сминать их бархатную нежную кожу в пальцах, какой сладкой была маленькая тугая дырочка, и даже облизывается, напрочь забывая о Хосоке. Чертовски хочется притянуть Чимина к себе и глубоко поцеловать, сминая нежные губки, подхватить под пухленькую упругую попку, срывая сладкий высокий вздох, прижать, заставляя обхватить ножками свою талию и… — Юнги, ты там совсем связь с реальностью потерял? Курение вызывает Рак, Курение вызывает Рак, Рак, ответьте, — Хосок негромко шипит, тыкнув его локтем в бок, и переводит взгляд на окончательно разрумянившегося Чимина. — Что у вас там вообще вчера было-то? Я помню только то, что Чимин спустился в юбке, и что ты его в конце унёс, закинув себе на плечо. — Юнги-хён позаботился обо мне, — Чимин смущенно улыбается, бросив на Юнги застенчивый взгляд из-под ресниц. Он совсем сладко тянет своим нежным голоском: — Он был очень нежен, хотя я, наверное, был очень приставучим. У Юнги-хёна следует поучиться терпению. После этих возмутительно двусмысленных слов Чимин проскальзывает к кухонному столу мимо замершего Юнги, обдавая его запахом сладкого жасминового геля для душа, принадлежащего Джину, и приподнимается на носочки, потянувшись за кружкой. Из-за этого толстовка задирается, обнажая сочную, туго обтянутую тонкой тканью попку, и Юнги невольно сглатывает, примагнитившись к ней взглядом и думая о том, насколько чудесно и мягко она ощущается на лице. Пак Чимин, чёртова ты маленькая дразнилка. Кажется, все его мысли отображаются настолько очевидно, что даже Хосок смотрит практически сочувственно, потянувшись, чтобы ободряюще похлопать Юнги по заднице (до плеча он со стула попросту не дотягивался, а вставать явно ленился). Чимин сладко воркует что-то себе под нос, засуетившись, и спустя минут десять перед Хосоком уже дымится горячий сливочный латте с карамельным сиропом. Сам Чимин сначала осторожно вкладывает в большие руки Юнги кружку с терпким обжигающим американо и затем утыкается носиком в какао с пушистыми взбитыми сливками. Юнги делает большой глоток, невольно прищуриваясь от удовольствия, и низко тянет: — У тебя просто золотые ручки, малыш, чудесный кофе. — Юнги прав, Чимини, поразительно вкусно. Ты не думал попробовать себя в качестве бариста? — наконец угомонившийся под действием успокоительного Хосок, преисполнившийся любовью к ближним и всему сущему, широко солнечно улыбается. Юнги на мгновение кажется, что он разгадал секрет вечного позитива Джина, и он украдкой принюхивается к флакончику с успокоительным. Сквозь дурманящий запах трав отчётливо прослеживается… Мин ухмыляется. Виски, вот же маленькая пьянчужка. — Мои руки способны на многое, хён, — Чимин сладко хихикает, пряча мордашку в кружке. — Им можно найти много применений. — Ещё слишком рано для пошлостей, Чимин, — Хосок беззлобно ворчит и делает огромный глоток своего латте, выпивая чуть ли не полкружки. — А ты для этого слишком невинный, так что мой мозг окончательно съехал с катушек. Страшно представить, что же будет, когда ты начнешь хоть с кем-то встречаться, — то, насколько демонстративно Хосок в этот момент зыркает на Юнги, разве что не поиграв бровками, отображает, до какой же степени они все на самом-то деле очевидные и как неистово шипперят друг друга, сдавая с головой. Мин давит желание закатить глаза. — А кто говорит о пошлостях? — Чимин очаровательно воркует, щуря глазки в усмешке, и наклоняется вперед, ближе к Чону. Он опирается на стол рядом с ним, прогибаясь в пояснице, и его прелестная круглая попка оказывается прямо напротив облокотившегося о кухонную столешницу Мина. Юнги непроизвольно сглатывает, глядя на то, как маленькая дразнилка плавно и будто случайно покачивает бёдрами, переступая с ножки на ножку, как слегка прогибается в пояснице и сводит лопатки, опираясь локтями о стол. Юнги даже не скрывает жадный, тяжёлый взгляд, скользнувший по сочным изгибам, и машинально толкается языком за щеку. Пак, чёрт возьми, Чимин. Это определённо месть. Мин чувствует себя несчастным — будь его воля, он заперся бы с Чимином в комнате, и только тем бы и занимался, что вылизывал, ласкал, целовал и трахал, до тех пор, пока не перехочется или, что более вероятно, пока член не отвалится к чёртовой матери. Но новый год, сотейники и Хосок, видимо собравшийся перенять лавры Намджуна как главного разрушающего фактора. Тьфу. — Хён? — Хосок окликивает его непривычно неуверенно и даже как-то неловко, явно поймав на бесстыдном рассматривании. Щеки у Чона порозовевшие, а пальчики неловко мнут край свитера, когда он бормочет: — Может… — Утра, товарищи! Чего все такие кислые? — Тэхён влетает на кухню с таким зарядом позитива, что ударной волной сносит всех. Чимин поспешно выпрямляется, забыв о своём коварном плане издевательств над одним несчастным хёном, отставляет чашку с какао и с радостным писком прыгает другу на шею, скрестив ножки. Тэхён довольно пищит в ответ, прижимая его к себе поближе, по-пингвиньи качается из стороны в сторону, и они смеются, как две маленькие счастливые бусинки. Юнги невольно тепло улыбается, наблюдая за ними, и издает негромкий смешок, когда в проём буквально вползает Чонгук. Чон опирается о косяк плечом, широко и сладко зевнув, вяло улыбается, с явным трудом держа глаза открытыми, и Юнги невольно думает о том, что Тэтэ совсем его затрахал. Он подходит к Гуку, ободряюще хлопнув его по плечу, ерошит спутанные волосы и сочувственно отдаёт остатки своего драгоценного кофе, прекрасно понимая, что ему сейчас нужнее. Чонгук невнятно благодарно мычит, ткнувшись ему в плечо лбом, зевает ещё шире и залпом опрокидывает в себя кружку. Он смотрит на всё ещё тискающихся Тэхёна и Чимина, и во взгляде, направленном на Тэ, столько влюблённой нежности, что Юнги уверен: они оба будут в порядке. — Ну и где остаток нашей боевой группы? — Тэ наконец опускает хихикающего Чимина обратно на землю, напоследок игриво шлёпнув по мягкой попке, и выразительно оглядывается. Именно в этот момент раздаётся громкий, слишком громкий звук захлопнувшейся двери. — …ходить ко мне, Ким Намджун, — они все вздрагивают на яростный, высокий от гнева голос Джина, растерявший свои привычные мягкие нотки. — Даже не смотри в мою сторону, пока не разберёшься со своей головой, ясно? Я думал, Чонгук у нас ребенок-переросток, но ты явно не намного отошёл от него в… Во всём, блять, чёрт возь… Ой, — буквально влетевший на кухню Джин осекается, когда случайно врезается в бок подавившегося кофе Чонгука. Лицо у него раскрасневшееся, как и всегда в моменты злости, волосы растрёпаны, а глаза горят. Джин проскальзывает внутрь кухни, воинственно скрещивает руки на груди и звенит: — Вы только посмотрите, все здесь, и даже ничего не горит. Какое, блять, счастье лицезреть ваши лица в последний день уходящего года. Где моё успокоительное, мать вашу? — С виски? — Юнги ехидничает специально, чтобы проверить, насколько сильно Джин на самом деле зол, и едва не давится собственной усмешкой. Ким смотрит таким прожигающим взглядом, что не по себе становится даже Мину, и он сбавляет обороты, примирительно потянувшись за початой Хосоком маленькой бутылочкой. — Как говорила моя бабушка: нет лучшего лекарства от давления, маразма и истерии, чем стаканчик виски с утра и пара сигар перед сном. Всегда знал, что морально вы схожи. Юнги тянется за рюмкой и под чутким руководством Ким Сокджина наливает до самых краев, почти перелив и не разбавляя. Он давит присвистывание, когда не любящий крепкий алкоголь Джин пьет залпом и даже не морщится. Джун, замерший в дверях, как никогда похож на побитого щенка: Юнги оценивает его переполненные грустью глаза, поникший вид, затем смотрит на разве что не плюющегося огнём Джина и тяжело вздыхает, доливая в кружку Чимини джинового успокоительного и залпом выпивая остатки какао. Он слегка встряхивает головой, понимая, почему Хосока так легко повело, и властно бросает: — Чимини, малыш, бери Намджуна и идите украшать ёлку. Чонгук, Тэ, приберите снег, Хосок, иди проверь генератор и ради бога, ничего не подожги. Хотя нет, я передумал: Гук, займись генератором, Тэ, на тебе пьянь. Мы с Джином будем на кухне, в случае пожара выносить вперёд ногами, мешать только если кто-то умер, ясно? — Диктатура и пролетариат, — ворчащий Тэхён, обхватывает Хосока за талию, поднимает в воздух, крякнув, и невнятно бормочет: — Пиздец, хён, ты куда тяжелее чем выглядишь. Пойдём, протрясем твою алкоголическую задницу. — Зови, если что-нибудь понадобится, хён, — Чимини, маленькое солнышко, выглядит встревоженным и нежно гладит совсем несчастного Намджуна по спине. Он едва достаёт макушкой ему до плеча, поэтому осторожно обвивает его руку и утягивает за собой: — Джуни-хён, пойдём со мной. Хочешь поставить звёздочку на вершину? А я помогу дотянуться. И бантики сделаем из ленточек? Обычно острый на язык Чонгук молчит, обеспокоенно поглядывая на Джина — как бы этот ребёнок не старался выглядеть крутым, под мускулами и татуировками пряталось большое и доброе сердце, уж Юнги-то знал. Он коротко успокаивающе кивает ему, и Чонгук, замявшись, всё же уходит. Только после того, как они остаются на кухне вдвоём, Джин словно обмякает — его плечи безвольно опускаются, а губы поджимаются, как всегда случается перед тем, как он собирается заплакать. Юнги чувствует холодок в животе. — Джин, булочка, он что-то натворил? — Мин звучит непривычно ласково и обеспокоенно даже для самого себя. Он мягко приобнимает Джина за плечи, взволнованно вглядываясь в его лицо, и хмурится: — Даже если и да, ты же знаешь, что он не специально. Он ведь в тебе души не чает. — Я уже в этом не уверен, — Джин негромко вздыхает, избегая взгляда Юнги, и жалко шепчет: — Мне иногда кажется, что я вижу то, что хочу видеть, чего на самом деле… нет. Я… Я знаю, что Джуни не виноват в этом, но я просто… Он поджимает совсем уж задрожавшие пухлые губки, и Юнги молча притягивает его к себе за талию, позволяя уткнуться холодным кончиком носа в шею. Мин нежно поглаживает его по спине, треплет по загривку и ласково перебирает мягкие волосы, ожидая, что сейчас ему зальют слезками всю толстовку, но Джин все еще держится. Ким лишь жмётся поближе, негромко и расстроенно сопя, и так трогательно цепляется пальчиками за его спину, что у Юнги ноет сердце. Сильный, неугасаемый и всегда уверенный в себе Ким Сокджин, самонаречённый Всемирный Красавчик, старший хён и один из немногих действительно близких для Юнги друзей — сейчас он кажется настолько хрупким и уязвимым, что Юнги боится сломать его неосторожным движением или словом. — Лепесток, — Мин осторожно поглаживает его по пояснице, говоря мягким и обволакивающим голосом. Он использует самое старое и самое нежное прозвище, оставшееся между ними много лет назад, когда старшего брата Джина среди своих начали называть Цветком. Джин в его руках невольно замирает, а Юнги зарывается носом ему в волосы, почти шепча: — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, — в этот момент со стороны гостиной некстати доносится звонкий и счастливый смех Чимина и вторящий ему вялый, но всё же смех Намджуна. Юнги хмурится: — А я вставлю ему поглубже. — Не надо, Юнги, — Джин отстраняется и недовольно поджимает губы, стараясь не смотреть даже в сторону ёлки. Его красивое лицо выглядит настолько несчастным и близким к тому, чтобы расплакаться, что у Юнги начинает сосать под ложечкой от желания пойти и надрать лучшему другу уши. — Тут правда… честное слово, ничего такого. Просто… — Юнги позволяет ему отстраниться, но не выпускает из объятий, продолжая держать за предплечья. Джин почти шепчет: — Просто мы с ним не так друг друга поняли и… и я, наверное, всё надумал, и… Это звучит как то, что вполне мог бы сдуру ляпнуть растерянный или испуганный Намджун, Юнги буквально слышит его интонации, блять, и пускай он не знает, что такое между этими двумя случилось, не знает и не может даже догадываться, но злость всё равно иррационально берет над ним верх. Джун — его лучший друг, почти брат, но Джин… Джин — это Джин. Джин — это его Лепесток, его принцесса, мать вашу, и никто в этом мире не смеет доводить его до слёз, даже Ким Намджун. — Джин-и, — Юнги бережно сжимает его ладошки в своих. Про себя он раз за разом повторяет как мантру: «Не вмешивайся, не вмешивайся, не вмешивайся», — но вмешаться, честное слово, хочется пиздец как сильно. — Я не хочу вмешиваться, — он проговаривает это вслух больше для себя, чем для Джина, — и по-хорошему вам надо разобраться самим. Просто поговорить, знаешь, рот создан не только для того, чтобы сос… — он осекается, прикусывая язык, когда понимает, что ну вот совсем неуместно будет, — есть. Не только для еды, да, — Джин слабо улыбается уголками губ на его попытки исправиться, и это ощущается как маленькая победа. Юнги твёрдо добавляет: — И всякая хуйня вроде праздничного настроения и всего такого прочего здесь не котируется. Если ты захочешь уехать отсюда и поймёшь, что не хочешь видеть Джуна, я увезу тебя прямо сейчас, херня вопрос, и обещаю, он тебя не найдёт до тех пор, пока ты сам не захочешь, даже если мне придётся встречать Новый Год с разукрашенным ебалом. Твоё состояние важнее всего, слышишь? — Мгм, — Джин слабо кивает и передвигает ладони так, чтобы сжать пальчиками миновы. От этого сердце Юнги теплеет. — Я знаю, но ты продолжай. Звучит как то, что может мне помочь. — Я уж надеюсь, — Юнги негромко хрипло смеется, собираясь с мыслями, и осторожно говорит: — Но дело в том, что убегать от проблем вечно не получится, даже если на самом деле ты их сам себе надумал — они просто последуют за тобой, словно привязанные. Вы с Джуни умные люди, самые умные люди из тех, кого я знаю, если уж совсем начистоту, но вам обоим страшно, что естественно, потому что это показатель высокого ума, — Мин осторожно сжимает в пальцах опущенный подбородок Джина, заставляя его посмотреть на себя, и мягко добавляет: — и бояться тоже нормально, Лепесток. — И что делать? — Джин всё ещё звучит слабо, но уже не так расстроенно — Юнги видит у него на глазах слёзы, но Ким быстро их смаргивает. — Было бы гораздо проще, если бы кто-то отвел меня за руку и решил все проблемы, — он деланно капризно надувает вишнёвые губки, заставляя Юнги улыбнуться. — Но за руку я себя позволю водить только… — Джин оборачивается на очередной взрыв смеха с гостиной и слабо улыбается, — этому придурку. — Не накручивай себя, хорошо? — Юнги ласково гладит Джина по волосам, пропуская удлинившиеся прядки между пальцев. — И ударь по нему тем, чего он боится. Своим шармом, харизмой и острым языком. Ну и, — Мин доверительно опускается к его уху и совсем тихо, словно делясь секретом, шепчет, — и мы можем сделать тебе два самых очаровательных в мире хвостика. Клянусь, весь универ после той хэллоуинской вечеринки был у твоих ног. — Юн, ну такой ты придурошный временами, ну правда, — навостривший ушки Джин наконец звонко хохочет, запрокидывая голову, и веселеет на глазах. Смеющийся Ким Сокджин нравится Юнги гораздо больше, чем Ким Сокджин плачущий, и он довольно улыбается, подмигнув: — Улыбка идёт тебе гораздо больше, булка. А теперь давай-ка возьмёмся за новогодний стол, раз уж никто в этом доме не способен отрезать хлеб и не поджечь при этом плиту. Юнги закатывает рукава, усмехаясь в ответ на негромкое хихиканье Джина: притча о том, как Намджун отрезал хлеб, уронил его на включенную плиту и случайно поджег, торжественно передавалась у них от поколения к поколению со всем тщанием и прибаутками. Красный Джун каждый раз беспомощно надувался, давно бросив попытки доказать свою невиновность, и со временем эта история обрастала всё большим количеством небылиц. Юнги даже как-то слышал, как Тэхён рассказывает о том, что хлеб загорелся сам собой, без видимых на то причин. — Юнги, нужно утку поставить, ты справишься? Я пока займусь закусками, но я не уверен, что тогда успеет пропечься мясо, и с кимчи что-то странное, но его отправляла бабушка Чимина… — сосредоточенно заметавшийся по кухне Джин, завязавший у себя на талии милый фартучек, суетливо бормочет себе под нос и всовывает Юнги в руки такой же розовый кружевной фартучек. — На, надень, угваздаешься, а высохнуть не успеет. Так вот, кимчи… — Джин, не суетись, — Юнги ворчливо фыркает, завязывая фартук, и давит желание закатить глаза. Предновогодний Джин всегда представлял из себя ту ещё суетливую мороку. — Кимчи нормальное, оно всегда слегка горчит, потому что бабушка Мими добавляет в него слишком много перца. Добавь туда пару ложек сахара и всё, утку я поставлю, и всё мы успеем, а если не успеем, то и хуй с ним, всё равно каждый год половина стола остаётся железно, голодным от тебя ещё никто не уходил. Выдыхай, ты сегодня весь день нервный, а лично мне истерички-Хосока хватает за глаза. Тебе напомнить, что случилось в прошлый раз, когда вы начали истерить вместе и к вам присоединился Тэхён? — Слушай, — Джин даже на мгновение останавливается от негодования, — мы почти отстроили дом обратно, мы же в нем празднуем, в конце концов, и проводку починили, а веранда выглядит даже лучше прошлой. Так что не надо тут… — Ага, — Юнги скептично кивает, с кряхтением выуживая увесистую круглую тушку утки, и слегка прищуривается, оценивая, влезет ли она в утятницу. — Но сарайчик с нарисованным Чонгуком на стене голубым хуем пал смертью храбрых, а эта весомая культурная потеря для общества, между прочим, — он слегка склоняет голову набок, замеряет ладонями размер и переносит его на утку, озадаченно пробормотав: — Слушай, она не влезет. Тэ выбирал? — Я. Это меня вечно тянет на большое и неловкое, — Джин ворчит, а затем легкомысленно добавляет: — Да влезет, ты что, большой размер в маленьких не пихал никогда? — он говорит это, не отвлекаясь от важного занятия: собирания вокруг себя контейнеров с едой. Её надо всю рассортировать, красивенько уложить, аккуратно подписать и порадовать джинов перфекционизм. Ким деловито спрашивает, отдельно убирая мясо в небольшом тазу: — Ты мне лучше скажи, когда и, главное, где будем жарить шашлычки? Юнги даже ненадолго отвлекается от философского измерения утки и задумчиво смотрит на мясо. Вот именно из-за того что они захотели пожарить мясо на костре в прошлый раз и начался лютый фантасмагоричный пиздец в декорациях шестнадцатого века. Тэхён, поправляет сам себя Юнги, Тэхён уговорил их попробовать новый вид готовки и быстро уломал падкого на кулинарные эксперименты Джина. Хотя, если совсем уж честно, сам Юнги тоже не особо сопротивлялся — просто кто же знал, что огонь так быстро перескочит на сарай. — У нас был гриль, вот там всё и сделаем. Если Тэ с Хо нормально расчистят двор, то поморозим яйца там, если нет — на веранде, сожжем ещё раз и хуй с ней, — Юнги игнорирует возмущенный негодующий вскрик Джина, продолжая фаршировать утку и говорить: — Да, хуй с ней. Мы с Джуном один раз уже с ней ебались, мы теперь, нахуй, опытные, за неделю сделаем, если что. Просто куда атмосфернее делать это под падающий снег, а не… — Кто тебя покусал? — Джин внезапно подозрительно прищуривается и даже принюхивается, подходя поближе. — Нет серьезно, ты нико… — он замолкает, озаренный мыслью, и оглядывает всего Юнги с ног до головы внимательным взглядом, тщательно исследуя позу, в которой он стоит: расслабленно расставленные ноги, утку, в которую Мин впихивает апельсины, и медленно тянет: — Ты никогда не любил праздники. — Джин, — Юнги хмурится, отвернувшись, и заливает внутрь утки соус, дёрнув плечом, — я люблю праздники. Просто… — Просто ты никогда этого не показываешь, потому что ты Гринч, — Ким щурится ещё более подозрительно, поджимает губы, возвращается на свое место, продолжая собирать из кусочков еды праздничный стол, и то и дело косится на Юнги. Мин буквально слышит, с какой скоростью у него в голове крутятся шестеренки, чтобы сложить пазл. Он чувствует в повисшей тишине напряжение, но молчит, чтобы не… Он не знает, что «не» — не выдать, блять, ни себя, ни Чимина и не дать подсказку очевидно навострившему ушки Джину, прилипчивому и жадному до сплетен, как три сотни американских домохозяек. Продолжая обмазывать утку готовым соусом — когда только Джин всё успевает, нет, ну правда — Юнги на мгновение отвлекается и мысленно воспроизводит в голове утро с Чимином. Его сладкий высокий голос, нежные маленькие пальчики, его искреннее и беспрекословное послушание — малышу Чимини точно, на все сто процентов нравилось быть маленькой безотказной куколкой. Мин невольно ухмыляется уголком губ, думая о том, сколько же жара, возбуждения и страсти кроется под невинной сладенькой мордашкой, и сам не замечает, как алчно скользит языком по губам и толкается за щеку. Зато это замечает кое-кто другой. — Вы с Чимином трахались, — резюме явно наблюдавшего за ним Джина звучит как гром среди ясного неба, и вот когда не надо, когда не надо — он дохуя проницательный, блять. Юнги молчит. Именно это его и сдаёт: он не начинает оправдываться, не усмехается, закатывая глаза, как делает обычно, а просто молчит, и Джин приходит в абсолютной восторг. Мин ошеломлённо распахивает глаза, глядя на то, как Джин подпрыгивает, прижав к лицу ладони, и невнятно тихонечко пищит. Юнги успевает только невнятно коротко крякнуть, когда его сгребают в крепкие объятия, практически ломая кости, и слегка подпрыгивают от избытка чувств. — Джин, блять, задушишь, — Юнги хрипит, осторожно пытаясь оттолкнуть и не нажать при этом слишком сильно — на нежной коже Джина синяки отпечатывались буквально от малейшего нажатия, и ему совершенно не хотелось его разукрашивать перед новым годом, но и пасть смертью храбрых как-то тоже желания не было. — Джин! — Рассказывай! Рассказывай, рассказывай! — Джин продолжает попискивать, наконец перестав сжимать шею слегка посиневшего Юнги, и разве что не притоптывает ножками от восторга, блестя глазами. Он быстро пододвигает к себе стул, усаживаясь на него, и подпирает подбородок руками, выжидающе уставившись на Юнги: — Ну же, я не проживу ни секунды без этого знания, скажи мне, Мария, скажи сейчас же! — Какая Мария, Джин, блять? — Юнги хрипит, потирая шею, и обреченно смотрит на буквально светящееся от восторга лицо. Он тяжело и обреченно вздыхает, опускаясь на соседний стул, и ворчливо тянет: — Твоя страсть к турецким сериалам не доведёт тебя до добра, помяни моё слово. Если ты вдруг окажешься двоюродным дядей Намджуна, а Чимин забеременеет от меня и впадёт в кому на три месяца под грустные звуки дудки, я тебя сам придушу. — Значит, все-таки трахались? Прям полноценно? Когда, сегодня? — Джин совершенно профессионально пропускает мимо ушей большую часть его слов и от обилия эмоций стучит ладошками по столу, подпрыгивая. — Да, но не полноценно. Я посадил его себе на лицо, — Юнги терпеливо пережидает тщательно сдерживаемый восторженный визг Джина и, помедлив, всё же добавляет, понимая, что иначе Ким пойдёт пытать Мими, который наверняка безумно смутится: — А потом он мне отсосал. После этого Юнги воровато оглядывается на гостиную, прекрасно виднеющуюся через широкий дверной проем, и, наклонившись поближе и понизив голос, добавляет: — Больше я ничего не скажу, и ты молчи, ясно? — но судя по тому, как расширились зрачки Джина, и как он нетерпеливо начинает тарабанить пальцами по столу, если Юнги не скажет хоть что-нибудь еще, то этот невозможный хён просто завизжит от переизбытка чувств на весь, блять, дом. — Ладно, — Юнги негромко ругается, усаживается на стул вплотную к Джину и почти шепчет: — Только это и точно всё, понял? Всё. Он играл с собой пальчиками вчера, когда я спал. В моих руках. — Юнги, нет, — Джин даже краснеет от восторга, часто открывая и закрывая ротик, а затем яростно шепчет, крепко сжав кулачки: — Ты не имеешь никакого морального права просто так это вбросить и замолчать, ты знаешь про меня и про всех моих партнеров абсолютно всё, ты вообще, ты, твою мать, ты заставляешь меня материться, Юнги, заглаживай свою вину, — Мин честно старается не закатывать глаза, но получается у него довольно хуёво, пока эта невозможная сплетница пищит: — Давай-давай, выкладывай всё. Всё. — Джин, это личное, — Юнги пытается сопротивляться, некстати вспоминая, что точно так же вёл себя с Тэхёном и Чонгуком, и уже мысленно смиряется с тем, что придётся рассказывать обо всём. У них с Джином явно больше общего, чем кажется на первый взгляд. — Ах так? — теперь Джин совсем переходит на шипение, наклоняясь ближе к миновому лицу. — Вот как рассказывать нам всем, как ты трахался на тусовке братства — так это, значит можно, а там, на минуточку, была оргия, а рассказать, как… — О чём шепчетесь? — любопытный Чимин влетает на кухню неожиданно и очень громко. Юнги чувствует, как малыш нежно прижимается к нему со спины, обхватывая его сзади и практически укладываясь поверх, а его ловкие маленькие ладошки проскальзывают спереди по ключицам на грудь, где, наконец, останавливаются. Пак щебечет: — Мы с Джуни-хёном думаем развесить огоньки на веранде и вообще по фасаду дома, где они у тебя, Джин-хён? — А что, с ёлкой закончили? — они с Джином одновременно кидают растерянный взгляд на часы, и те показывают, что прошел чуть ли не час с того времени, как их оставили в одиночестве на кухне. Юнги растерянно бормочет: — А что так быстро время-то летит? Вроде ничего не сделали, а… — Мы не закончили с ёлкой, — Чимин спешит его успокоить, наваливаясь на Юнги сильнее и укладывая свой подбородок на его голову, — просто Тэ с Хосоком на улице скучно, они орудуют лопатами, устают и ссорятся на пустом месте, а Гукки заливает топливо в генератор и, кажется, что-то там чинит, я так и не понял — он отмахнулся от меня и послал из подвала как можно дальше, — Юнги расплывается в улыбке, чувствуя, как Чимин мило пожимает плечами. — В общем, как вы закончите, можем потом просто все вместе доукрашать ёлку и поиграть во что-нибудь. — Логично, — Джин кивает сам себе и суетливо вытирает ладони о фартук, поднимаясь со стула. — Так, гирлянды, гирлянды… Раньше они были в сарае, а теперь… Точно, они в главной комнате, которую незаконно отжал себе Юнги. Там есть кладовка, на верхней полке стоят. Я могу… — Я достану, — перебивает его Юнги и вскакивает со своего места, нежно придерживая Чимина за маленькие ручки. — Достану и помогу вынести на улицу, да, Джин? Джин в этот момент кукурузит настолько восторженно-ехидно-понимающе-язвительное ебало, что ему для полноты картины остаётся только демонстративно подмигнуть и поиграть бровями. Юнги фыркает, ненавязчиво обвивая ладонью талию Чимина и утягивает его за собой, бросив: — Всё, мы пошли. Успокоительное огонь, кстати, забыл сказать, но судя по тебе, иногда действует непредсказуемо. Глянь в зеркало, кажется, у тебя мимический спазм.