О пакманах, алкоголизме и любви

Юнги дышит тяжело и хрипло, сглатывая вязкую слюну, и упирается лбом между лопаток Чимина, пока явно вошедший во вкус малыш продолжает бесстыдно его объезжать под хохот и улюлюканье. Сладкие, мягкие бёдра Пака под грубыми пальцами Юнги меленько мило дрожат: от усталости, от наслаждения, от полностью охватившего его жаркого желания. Высокие, просительные и нежные звуки: стоны, всхлипы и сладкое тонкое поскуливание, срывающиеся с красивых грешных губ Чимини, доводят Юнги до греха. Он не может взять роль ведущего на себя, как обычно, не может нормально перехватить заигравшегося малыша, чтобы начать быстро и грубо вбиваться в просительно сжимающуюся жаркую дырку, не может даже низко и хрипло прорычать ему на кругленькое ушко что-нибудь пошлое. Юнги сказал бы ему, как хорошо он справляется, как красиво выглядит, когда седлает член, как маленькая нуждающаяся шлюшка, насколько жаден и бесстыден, чтобы решиться сделать это при всех. Но он может лишь крепко стискивать челюсти и принимать мягкие, плавные и мучительно-сладкие прыжки малыша Чимина, умудряющегося даже член седлать нежно и немного робко. Алеющий скулами и самыми кончиками ушей Намджун — не ебаный предатель, Юнги готов взять свои слова обратно, а самый лучший в мире друг, мир его истоптанным Джином нервным клеткам — приносит ему уже заранее открытую бутылку виски. Мин пьёт прямо с горла, заливает внутрь, не чувствуя вкуса, лишь бы, блядь, хотя бы немного расслабиться, достаточно, чтобы не было так, так… Мин Юнги никогда не испытывает стыда. Когда он въебал на глазах у всего универа преподавателю по наглому продажному ебалу и спокойным вежливым тоном уведомил о том, что не может «взглянуть на ситуацию с его точки зрения», потому что для этого голову пришлось бы засунуть слишком глубоко в жопу – ему не было стыдно. Когда перед ним выстроилась целая очередь из текущих малышей и малышек, и он брал их по очереди под визг публики до тех пор, пока не кончил каждый — ему не было стыдно. Но сейчас, когда его бусинка, его любимый ласковый малыш притворяется, что скачет на его члене и реально скачет на глазах у всех его самых близких друзей — Юнги впервые в жизни испытывает чувство, настолько сильно похожее на смущение. Но хуже всего во всём этом то, что это непривычное чувство стыда совсем не помогает успокоить возбуждение, а наоборот — делает его член лишь тверже и возбужденнее, позволяя Чимину скакать на нём хоть до второго, блять, пришествия. И как же, чёрт возьми, сильно Юнги возбуждает, что, несмотря на смех, все всё равно любуются порочным, погружённым в оглушающее возбуждение Чимином, совершенно не стесняющимся брать положенное ему удовольствие и показывать, насколько ему хорошо. — Я… Я, ах, хён, оппа… — малыш срывается на длинный, дрожащий скулёж и судорожно цепляется маленькими пальчиками за крепкие предплечья Юнги, испещрённые вздувшимися от напряжения венами, проступившими под забитой чернилами кожей. Он дрожит всем телом, крупно и сладко, и громко, отчётливо стонет, запрокидывая голову — настолько откровенно, что теперь уже никто не сомневается в происходящем. Юнги слышит, как Джин падает и начинает непроизвольно икать, как Хосок громко и по слогам выдает, или, точнее, пищит своё: «а-ху-еть», как заверещавший от восторга Тэхён начинает домогаться до уже свекольно-красного Чонгука, пытаясь его раздеть и приговаривая, что хочет вот точно так же, вот прямо сейчас, и что у него уже стоит. Впрочем, ни Юнги, ни Чимин не обращают на них никакого внимания: малыш кончает долго, сладко и в разы громче, чем во все прошлые разы. Он сжимается настолько сильно, что у Мина темнеет перед глазами, и трясётся, скуля и сжимая себя маленькой ладошкой между трепетно содрогающихся ножек. Пак заваливается спиной на широкую грудь Юнги, всё ещё едва слышно всхлипывая, и продолжает сладко сжимать и разжимать тугую сладенькую дырочку вокруг твёрдого члена, пытаясь доставить хёну удовольствие даже сквозь оргазм и явно не планируя слезать с полюбившегося местечка. Теперь его мордашку видно нормально: раскрасневшийся, сладенький и заплаканный, он выглядит как ёбаное божество. Его алый грешный ротик приоткрыт, а нежный розовый язык слабо вываливается наружу – он часто-часто дышит, стараясь прийти в себя, и дёргается, когда Юнги грубовато сжимает в руках его тоненькую талию. Юнги уже не видит никакого смысла в том, чтобы пытаться скрываться, и зарывается в его сладкую изящную шею, глубоко и жадно вдыхая сладкий аромат геля и пота – он влажно, длинно скользит по красивой шейке языком и утробно урчит от наслаждения. — Он что, реально скакал на тебе, Юнги? — ещё более высокий чем обычно, голос Джина звучит ахуевшим до невозможности, но Юнги сейчас настолько сильно поебать, что словами не опишешь: его самого накрывает волнами приближающегося и долгожданного оргазма. Юнги редко стонет во время секса, он в принципе не любит подавать голос, хотя и знает, насколько хорошо он звучит — хриплый, низкий и раскатистый, становящийся совсем басистым от возбуждения. Даже сейчас он скорее срывается на утробное рычание, пока Чимин всхлипывает, туго сжимаясь на его члене, и резко двигает бёдрами, насаживая малыша по самое основание. Мин никогда не думал, что ему когда-нибудь придётся кончать на глазах у друзей, но, видимо, однажды в жизни случается всё. Он удовлетворенно рокочет и наполняет красивую горячую попку густым потоком спермы, накачивая крем-паем до предела. Юнги длинно, властно ведёт по шейке Чимина языком, слегка прихватывая нежную кожу крупными клыками, и малыш хныкает, сладко сжимаясь — ему явно нравится горячее и влажное ощущение внутри своей дырочки, точно так же, как и расслабленные поцелуи. А Мин наконец хрипло рычит, всё ещё зарываясь носом в взлохмаченные мягкие волосы обмякшего Чимина, сладко пахнущие жасминовым шампунем Джина: — Во-первых, с тем, кто нальёт Чимину ещё раз, разбираться буду лично я. Во-вторых, Джин, иди нахуй ты и твои пизданутые идеи с нарядами развратной школьницы. В-третьих, Тэхён, иди нахуй со своим «попрыгай у него на члене», Чимин всё понимает буквально, блять. — Разве тебе не понравилось, хён? — расслабленный, буквально затраханный нежный голосок Чимина, кажущийся хрипловатым из-за срывавшихся с его губ непрекращающихся стонов, звучит сладко и слегка игриво. Он плавно откидывает голову Юнги на плечо, скользнув своей ладошкой поверх сжимающих его бёдра больших рук, и медленно оглаживает крепко сжатые пальцы, мурлыкнув: — Ты так сжал мои бёдра, что наверняка оставил синяки, хённи, хочешь, чтобы все видели, что я принадлежу тебе? К тому же, Юнги… Твоя сперма так приятно наполняет меня, так горячо… — Ч-чимини! Т-ты! — красный, как свекла, и абсолютно шокированный Джин пищит и закрывает лицо ладошками, стыдливо поглядывая на них сквозь разведённые пальцы. Его голос опасно приближается к ультразвуку: — П-почему ты… Юнги! Чимин высоко довольно урчит, как маленький котик, и тычется кругленьким горячим носиком Юнги в шею – судя по постепенно успокаивающемуся дыханию, малыш совсем близко к тому, чтобы задремать. Мин совершенно не удивлён: он кончил уже чёрт знает сколько раз за день, к тому же, довольно много выпил для такого маленького тельца. А вот как быть со всем остальным – отличный, блять, вопрос. Юнги негромко хмыкает, когда чувствует, как малыш мягко ёрзает, соскальзывая с его члена, и сворачивается у него на коленях милым клубочком. Из-за этого вытекающая из его дырочки сперма пачкает его внутреннюю сторону бёдер и, судя по ощущениям, вообще всё. — Не пищи, Джин, — Юнги сам ухмыляется, когда слышит, насколько хриплым, грудным и довольным звучит его голос. Он позабавленно смотрит на действительно попискивающего Джина, красного от смущения, и фыркает: — Ничего страшного не случилось, к тому же, ты сам хотел добдиться. Высокий рейтинг начинается с демонстрации половых органов, а вы ни один член не увидели, так что считайте, что это идеальная, блять, имитация. Хосок сбоку высоко нервно хихикает и отбирает полупустую бутылку виски у Юнги, чтобы тоже приложится к ней. Мин лениво косится в сторону часов и отмечает, что там высвечивается только что-то около семи: времени ещё столько, что от мыслей о возможном пиздеце становится страшно. Но секс, даже такой экстремальный, все же творит чудеса: тело наполняет приятная нега и расслабленность, так что Юнги снисходительно решает на время лишить этот мир своей сиятельно-раздражённой части личности. — Так что, — повозившись и с ощутимым трудом спрятав член в джинсы, Юнги заботливо поправляет ленточки на Чимине и укладывает его на себе поудобней, мурлыкнув: — продолжаем? У меня даже настроение поиграть появилось. — Поддерживаю! — пьяно хихикающий Тэхён ёрзает у Чонгука на коленях и слегка прогибается в спинке — они оба всё ещё одеты, а это значит только что малыш Гук пока не сдался под напором сексуальной активности своего отбитого бойфренда. — Я еще столько хочу сделать, правда, Гук-ка? — Протестую! — нервно икнувший Джин очаровательно взвизгивает, прижав ладошки к горячим красным щекам, и высоко лепечет: — Никакого больше секса в этой гостиной на глазах у всех! И вообще! Пора на стол накрывать! — Пожрать я бы не отказался да, — Хосок задумчиво мычит и встаёт, чтобы свалить на кухню, покачиваясь маленьким пингвинчиком и прихватывая за собой по пути удивительно молчаливого Намджуна, — Рук-ководи, ик, процессом, босс. А эти пусть тут хоть что делают. Хосок явно приукрашивает степень своего опьянения, потому что друзей он цепляет за собой поразительно профессионально и уводит Намджуна и Джина, оставляя их втроём вместе со спящей булкой. Отчасти, Юнги немного боится того, что начнется, когда Тэхён откроет рот. Но Тэхён, как ни странно, слишком увлечён другим: он жмётся к Чонгуку, пьяно дуя губки, и капризничает. Сам же Чонгук, пользуясь тем, что почти все удалились, а Чимин глубоко спит, мило посапывая, пытается его успокоить: он нежно целует разрумянившиеся от количества выпитого щечки, чмокает просительно надутые губы, лобик и кончик носа. Юнги знает, что макне переносит алкоголь гораздо лучше большинства, почти так же хорошо, как он сам, с поправкой на опыт, так Чон сейчас должен быть практически полностью трезвым — это, впрочем, итак видно по абсолютно внятной речи и чётким движениям. Чонгук негромко мягко шепчет: — Тэтэ, котёнок, хёны сейчас придут, отдай мне бутылку, пожалуйста. Ты пьян, — и когда Тэхён что-то невнятно отрицательно хныкает, снова нежно прижимается к его щеке губами, уговаривая: — Маленький, пожалуйста. А я тебя поцелую, хочешь? Поцеловать мою маленькую булочку, Тэ? — Мнм, — на этот раз хныканье Кима звучит одобрительно и Тэхён позволяет забрать у себя бутылку, совершенно очаровательно подставляя румяную мордашку под любовные поцелуи макне. Он сладко выдыхает: — Ку-у… — Да, булочка, я тут, — Чонгук ласково перебирает пальцами спутавшиеся густые кудри, зачёсывая мешающиеся Тэ за ушки, и окончательно утягивает его к себе на колени, позволяя уткнуться лицом в шею и поглаживая по спине. — Вот так, малыш. В этот момент облегченно выдохнувший Чонгук поднимает глаза на Юнги и слегка краснеет, стесняясь проявленной при хёне нежности, но Юнги только мягко тепло улыбается, глядя на него с буквально осязаемой гордостью. Под его взглядом Гук расслабляется и слабо улыбается в ответ, снова сосредотачиваясь на Тэхёне, а сам Юнги переводит нежный взгляд на Чимина. Развратный малыш, только что прилюдно скакавший у него на члене, во сне сладко причмокивает пухлыми губками и машинально сжимает в пальчиках чужую толстовку, пытаясь прижаться поближе. Он выглядит невинным, спокойным и хорошеньким, как маленький ангелочек, и Юнги не может удержаться, чтобы не поцеловать его в кончик носа, негромко рассмеявшись в ответ на то, как он недовольно сморщился. — Хёнми… — Чимин невнятно бормочет сквозь сон, сладко вздохнув, и прижимается мордашкой к шее Юнги, глубоко вдыхая его запах. Только после этого он снова успокаивается, обмякая, и Мин буквально чувствует, как его сердце трескается от нежности. — Так, эм, — Чонгук совершенно очаровательно неловко мнётся, продолжая нежно гладить по спинке ласкового, спокойного и размякшего Тэхёна, — у вас всё нормально, хён? Слабое сердце Юнги, и без того пережившее за сегодня слишком много потрясений, определённо не выдерживает этого милого и деликатного вопроса от беспокоящегося золотого ребёнка. Мин приподнимает уголки губ в лёгкой нежной улыбке и прижимает к себе сладко засопевшего Чимини, демонстрируя безмолвный ответ. Он слегка приподнимает бровь и склоняет голову к плечу, отзеркаливая вопрос: — А у вас, малыш? Чонгук тушуется. Это до нечестного мило, и Юнги буквально чувствует, как становится совершеннейшей размазней, не способной контролировать свои порывы умиляться со всего вокруг. Всё дело, в общем-то, в мягком и нежном комочке, который уютно сладко сопит ему в шею и трепетно обвивает маленькими тёплыми лапками с мягенькими пальчиками. Тэхён, впрочем, тоже успокаивается окончательно и укладывается, пряча слегка порозовевшую мордашку в чонгуковых волосах. Без пищания Джина, без тяжелого, практически болезненного ощущения пролёгшей пропасти между ним и Намджуном – даже дышать легче. К Хосоку претензий нет, может быть, и обидно, что он как пятое колесо в их повозке, но Юнги дает себе слово, что найдёт другу парня или девушку. Или даже двоих сразу – Хоби такой… непринципиальный и открытый для любопытных комбинаций. Джин отдалённо, но сосредоточенно командует на кухне, шебуршась, суетясь и посылая своих верных безотказных рабов таскать на подносах еду. Юнги совершенно внезапно вспоминает про мясо для шашлычков и слишком отчетливо понимает, что хочет жрать, и хочет пожарить его на гриле. Он медленно и очень осторожно встаёт, приподнимаясь, чтобы не разбудить свою маленькую сонную булочку, и задумчиво смотрит на расслабленного Чонгука. — Ребёнок, тащи Тэ на диван и ложись рядом, присмотришь за ними, — он предлагает это ровным и спокойным голосом. Чонгук входит в немногое число людей, которым Юнги действительно доверяет, как ни редко он это признаёт, а Мими оставлять без удобной и ответственной человеко-подушки совершенно не хочется. — Зачем? — Чонгук недоуменно хлопает глазами, подняв на Юнги вопросительный взгляд, и Мин поясняет: — Я пожарю нам шашлыки на гриле и не хочу оставлять Чимина в одиночестве. Давненько уже дом не горел, — Юнги ухмыляется, показывая слегка заострённые выступающие клычки, и скалится, — не дело встречать Новый Год и без огонька. Давай-давай, я вас даже накрою пледом. Чонгук закатывает глаза, но всё же послушно подчиняется. Он демонстративно старается не смотреть на миновы джинсы – зато сам Юнги опускает на них взгляд и усмехается. Белыми полупрозрачными пятнами недвусмысленного происхождения испачкан весь пах, бёдра и даже низ толстовки. Переодеться действительно не помешало бы, а то что-то совсем уж неприлично. Пока Юнги думает об этом, Чонгук уже успевает ловко устроиться на диване, нежно подхватив на руки сонно заворковавшего, но внимательно наблюдающего за всеми его махинациями пристальными тёмными глазками Тэхёна. Юнги бережно укутывает Чимина в плед, заботливо подоткнув края, целует маленький заворочавшийся комочек в лоб и осторожно укладывает его рядом с переехавшим Чонгуком. — Хённи, — Чимин недовольно невнятно ворчит, прижимаясь к теплому боку Чонгука, и хныкает: — ты куда? — Достану гриль и буду задабривать Джина жаркой шашлычков, — Юнги целует его в требовательно сжатые бантиком пухленькие губки и воркует: — Подожди меня здесь, кроха. Посплетничайте с Тэ, я не знаю, смутите Чонгука окончательно. — Хён! Это предательство! — широко распахнувший круглые чёрные глаза Чонгук даже порывается встать, но Тэ с Мими ловко удерживают его на месте. — Давай я тебе помогу! Ты! Т-ты как-то обещал научить меня правильно жарить! — Мы тебя тоже научим, как правильно жарить, Гук, — Чимин недовольно ворчит, прижимаясь к горячему телу Чонгука, и, зевнув, невнятно добавляет: — Ты такой горячий, как печка. Прямо как Юнги-хён. Хочу к Юнги-и-и… — А я хочу жариться, — Тэ капризно хныкает, ластясь к покрасневшему Чонгуку с другой стороны и потираясь щекой о крепкое плечо. — Пожаришь меня, Ку? Юнги-хён, вон, пожарил Чимина и пошёл жарить шашлычки. Это значит, что тебе тоже сначала нужно пожарить меня, чтобы пойти за ним. Юнги кашляет, неубедительно пряча смех, слегка качает головой в ответ на убийственно железную логику Тэхёна и сбегает, легко взлетая вверх по лестнице, чтобы переодеться. Там он меняет джинсы, кидает в стирку толстовку и, подумав, натягивает на себя простую чёрную майку, обнажающую ключицы и забитые руки. Поверх Мин небрежно накидывает намджуновскую пушистую флисовую кофту совершенно вырвиглазно-зелёного оттенка, из-за которой Намджуна года три с лёгкой руки Тэхёна называли «Насекомышем» и заодно прихватывает с собой штаны, в которые мог бы переодеться Чимин. Когда он сбегает вниз, то не может сдержать смех: его ждёт совершенно чудесное зрелище красного от смущения Чонгука, вплотную облепленного пьяными булочками. Тэхён и Чимин явно перегрелись и выпутались обратно из пледов, в которые их завернули — Юнги убеждается в том что попка Чимина злосчастным пледом всё-таки прикрыта и, подмигивает бросившему на него умоляющий взгляд Чону, проходя мимо. Чонгук явно собирается было что-то ему сказать, но Тэхён тянет его к себе, увлечённо шепча что-то на ухо, и Гук мгновенно отвлекается, резковато закинув ногу на ногу. Юнги фыркает от смеха, сочувственно качнув головой, и направляется на кухню за шашлычками. Там активно командует снова вернувший себе естественный цвет лица и слегка протрезвевший Джин — стоит только Юнги появиться, и тот высоко стекольно хохочет, прикрывая ладонью красивую белоснежную улыбку: — А Юнги-хён, я смотрю, принял на себя почетное звание Насекомыша-младшего, — Хосок, воспользовавшийся отвлекшимся Джином, тихонько пиздит что-то из нарезки и широко солнечно улыбается, хихикая: — Где записаться, я тоже хочу войти в этот отряд. — Тебе для участия оно не обязательно, несчастная ты Antheraea polyphemus, — Юнги выразительно кивает на зажатый у Хосока в зубах лист салата и переводит взгляд обратно на Джина: — Дай мне мясо, я пошёл жарить шашлычки. — Шашлычки эти дело благородное, но это ты меня на каком языке сейчас обозвал? — Хосок, уже давным давно привыкший к миновским закидонам, заинтересованно поднимает брови. — Antheraea polyphemus или ночная павлиноглазка, так же известная как павлиноглазка грушевая, — из дверного проема раздаётся приглушённый голос Намджуна. Он старательно наклоняется, чтобы не вписаться лбом в низкий порожек и со смешком добавляет: — Это бабочка. Во время личиночной стадии их гусеницы за первые пятьдесят шесть дней своей жизни сьедает три с лишним килограмма растительности и ест примерно восемьдесят шесть тысяч раз. Он назвал тебя прожорой, Хорс. — А почему меня? — Хосок забавно хлопает глазками и тычет Джина в мягкий, скрытый свитером бочок, заставляя того захихикать. — Главный жрун тут Джин. — Не трогай мать, неблагодарный отрок, — Юнги глубокомысленно поднимает палец вверх, вдохновлённо сведя брови, и уже более серьезно резюмирует: — Чонгука не спасать, а мне выдайте мясо, я пошёл захватывать веранду. — Ты всё-таки хочешь спалить мой дом, да? — Джин беззлобно ворчит и исключительно мило надувает пухленькие губки, сосредоточенно сводя брови и делая большой глоток из бутылки с очередной настойкой. — Сначала ты его осквернил, потом осквернил мои глазки, а теперь хочешь сжечь, — Джин честно пытается выдержать серьезную мину, но подрагивающий от смеха животик и покрасневшие щечки его выдают, — только давай сначала всё же мясо съедим. Юнги салютует ему, широко клыкасто улыбнувшись, а потом притягивает к себе Джина за тоненькую изящную талию и нежно чмокает в уголок губ, заставляя счастливо завизжать и покраснеть. Мин подмигивает стрельнувшему в него глазами Намджуну, крепко сжавшему рукоятку ножа в пальцах, проворно забирает мясо и торопливо несётся обратно в гостиную, чтобы не пасть смертью храбрых. А вот там, кажется, уже умирает погребенный под телами Тэхёна и Чимина Чонгук. И если малыш Мими просто небрежно отбросил в сторону плед и закинул стройную ножку Чонгуку между бёдер, с исключительно исследовательским интересом наблюдая за тем, как бедняга Чон корчится от давления на член, то обмякший Тэхён уже уселся ему на грудь. — Я смотрю, вам тут очень весело, — Юнги чувствует лёгкий укол ревности, но он быстро проходит — Чимин счастливо оборачивается на его голос, подпрыгивает на диване и тянет свои нежные маленькие руки. Мин смягчается и нежно мурлычет: — Хочешь целоваться? — малыш Чимин широко счастливо улыбается, активно кивает и слегка привстаёт, ласково улыбнувшись навстречу поцелую Мина. Он обвивает его шею руками, сладко вдыхает, чмокая, и Юнги негромко шепчет в поцелуй: — Я принёс тебе штаны, можешь их накинуть, Мими. — Не хочу, — он игриво надувает круглые щечки и кокетливо уворачивается от второго поцелуя, — мне жарко, камин хорошо разогрет, да и после сна мне стало как-то… лучше. — Юнги обреченно смотрит в чиминовы блестящие, слегка пьяные глаза, и понимает, что эту битву ему не выиграть. А малыш лукаво шепчет, трепыхнув густыми ресницами: — Можно мне снять толстовку, хён? — Чимин. — Юнги звучит хрипло. — Ну пожа-алуйста, оппа, — Чимин надувает губки и пищит, когда Мин мягко шлёпает его по бесстыдной пухленькой попке, — я оставлю себе юбочку! — Да её же практически нет, Мими, — Юнги обречённо стонет, упираясь лбом в изящный изгиб его плеча, — на тебе должно быть хотя бы что-то одно, бусинка. Или толстовка, или эти штаны, — он слегка ими встряхивает и швыряет их на диван. — Выбирай, мне пока надо достать гриль. Юнги чмокает его в серединку нежных губок и сбегает в подвал, в котором Джин обычно хранит всякое барахло. Гриль он находит быстро, как и угли к нему вместе с средством для розжига. Перетащив всё это на веранду и шипя себе под нос ругательства, он на мгновение замирает и пораженно смотрит на Чимина. Толстовку Чимин оставил, да вот только, маленькая зараза, по своему — небрежно накинул на изящные плечи, оставляя их и грудь полностью обнаженными, не считая чертовски пошлого комплекта. Тэхён, всё ещё сидящий у Чонгука на груди, увлечённо скользил по его груди пальчиками, подцепляя тонкие атласные ленты и перебирая в пальцах крупные нитки жемчужинок. Сам Чонгук, по цвету лица давно мимикрировавший под любимый бордовый диван Джина, явно изображал из себя комнатное растение, воспитанно отвернув голову от подобравшего под себя ножки Чимина. Юнги звучно щёлкает зубами, когда понимает, что всё это время простоял с открытым ртом и беспомощно качает головой. Пак Чимин. Всё ещё пьяный Пак Чимин, чёрт его дери. — Хён, — Чонгук умоляюще шепчет, широко распахнув глаза, и просительно тянет к нему ладонь. Заметивший это Тэхён, не отвлекаясь от Чимина, сжимает в пальцах его запястье и кладёт чужую ладонь ровно между своих разведённых ножек, заставляя Чонгука покраснеть ещё сильнее, хотя куда уж больше: — Хён, пожалуйста, я больше с ними не могу. Хён, я сделаю что угодно, только забери меня отсюда. Я буду тебе неделю каждый день с утра привозить кофе. Тот американо со взбитыми сливками из той кофейни, которую ты так любишь. Две недели. Месяц! Хён, пожалуйста! Ну прошу тебя, хён, ты знаешь, что я всегда любил тебя больше всех, да? Я даже Намджуни-хёна и Джина-хёна люблю меньше, чем тебя. Хён, я умоляю. Я бы встал на колени, но я не могу. Хён. — Кукки, малыш, мне правда жаль, но за ними должен кто-то следить, — Юнги сам слышит, что звучит сочувственно, но чуть ли не давится словами, когда видит, как Тэхён слегка оттягивает ленточки на костюме Чимина, чтобы начать нежно дразнить самыми кончиками пальцев затвердевшие от холода розовые сосочки. Чимин сладко стонет, нисколько этому не препятствуя, и подается вперёд, чтобы притянуть Тэ к себе поближе. Ким из-за этого проезжается попкой чуть дальше по груди Чонгука, практически оказываясь у него на лице, и тот умоляюще жалобно пищит прежде чем окончательно скрыться между разведённых сочных бёдер: — Хён, ну пожалуйста. Юнги тяжело мученически вздыхает, смирившись, подходит к дивану и, мягко обхватив Чимина за талию, поднимает его с Чонгука. Он бесцеремонно закидывает взвизгнувшую булку себе на плечо и уносит подальше от умирающего Чонгука, бросив вслед: — Со своей бедой справляйся сам, не знаю, — он оборачивается, чтобы увидеть, как Тэхён великодушно сползает ниже, позволяя красному Чонгуку вздохнуть, — отсоси ему, что ли. Или трахни, этот диван уже пережил один разврат — переживёт и второй. Чимин дуется. Юнги чувствует это всем своим телом и всей душой, но серьёзно: столько секса он просто не переживёт. Так что он легко проходит на веранду, подтянув за собой мягкое кресло, осторожно опускает на него Чимина и скрещивает руки. — Чимини, угомонись, прошу тебя, — Юнги набрасывает на красивые ножки плед, чтобы малыш не замёрз и ничего себе не застудил, и говорит с лёгкой укоризной: — Твоя попка будет болеть, а ты будешь ныть и проситься на ручки. Мой член всё-таки тоже не железный, сотрется и всё, никакого секса. Вот оно тебе надо? — Мы только начали быть вместе, а ты уже лишаешь меня сладкого, — Чимин обиженно поджимает губки, укутываясь поглубже в плед, поджимая ножки и обхватывая себя за коленки. Он негромко бубнит: — Есть много способов и без проникновения, хён. — Да? — Юнги поглядывает на него искоса, готовя грильную установку. Он равномерно засыпает спрессованные угли и ставит сверху решетку, мягко спрашивая: — То есть, ты хотел… что? Расскажи мне, как ты представлял это действие, потому что я могу представить только развратный разврат. — Ну… — Чимин заминается, перебирая маленькими пальчиками плед. Он держит взгляд опущенным, пока Юнги скептично осматривает решётку на наличие налипших остатков еды. Убедившись, что их нет, Мин устанавливает её на положенное место и накрывает крышкой, чтобы всё это подогрелось. Навскидку у них есть минут десять-пятнадцать, так что Юнги готов потратить их на, видимо, первую ссору со своим малышом. — Чимини? — Пак грустно мычит, всё ещё не поднимая взгляда, и у Юнги слегка колет сердце.— Я не… — Мин медлит, пытаясь подобрать слова так, чтобы они не звучали как обвинение. — Я не хочу ругаться; тут в принципе не о чем ругаться, маленький, — Чимин слегка улыбается уголками губок на это «маленький», — но давай ты просто послушаешь, как это выглядит с моей стороны? — ему задумчиво кивают и поднимают голову, подпирая её маленькими кулачками. Юнги цепляется за то, что сейчас Чимин выглядит почти трезвым. Ну, или не совсем пьяным. И мягко говорит: — Мы трахаемся на глазах у наших друзей, и да, это было чертовски кинково, я не спорю, но для них это точно так же чертовски неловко. А после того, как, — Юнги проводит по клыкам языком, подбирая слова, — как все успокоились, я возвращаюсь в гостиную и вижу, как вы с Тэ практически трахаетесь на глазах у несчастного Чонгука. Кроха, я не говорю, что я против этого, но я не могу быть уверен в том, что ты полностью всё осознаёшь под действием алкоголя. Чимин выглядит озадаченным. Он хмурится, откидываясь в кресле-мешке, и задумчиво жуёт губу, явно переваривая сказанное. Юнги демонстративно отвлекается на установку гриль, позволяя малышу обдумать свои слова и сделать какой-то свой вывод, а затем, самое главное, поделиться им. — Но мы не… — звучит Чимин ещё более озадаченно, чем выглядит. Он слегка склоняет голову к плечу, глядя на Юнги своими блестящими глазками и хлопает длинными ресницами, почти шепча: — Мы не собирались. Просто… это Тэ. Я не хочу заниматься с ним… любовью. Я хочу заниматься ей с тобой. Мы ведь даже не трогали друг-друга, хён, мы сделали что-то не так? Чонгуки был смущен из-за того, что шептал ему Тэ, не из-за нас. Чимин поджимает дрогнувшие губы, выглядя подавленным, словно маленький пнутый щеночек, и подтягивает съехавшую с плеч толстовку, укутываясь в неё поглубже. Он опускает голову, прошептав: — Это не… не для них, Юнги. Я просто… я более раскованный, когда пьян, но это не значит, что мне нужен кто-то другой. Кто-то кроме тебя. И я не хочу, чтобы ты думал по-другому. — Чимин, я так не думаю, малыш, — Юнги опускается перед ним на колени, сжимая маленькие ручки в своих руках и заглядывая в опущенное грустное лицо: — Не расстраивайся из-за этого, прошу тебя. Я знаю, что вы с Тэ близки, но просто иногда забываю насколько. Я не против этого, но мы с тобой разные и видим вещи по-разному, это нормально, что иногда происходит недопонимание. Я волнуюсь из-за того что знаю, что ты не совсем трезво мыслишь, маленький. — Я понимаю, хён, прости меня, — Чимин опускает ресницы, робко сжав в своих пальчиках руки Юнги. Он нежно оглаживает его руки и смотрит Мину в глаза, слегка сведя брови: — А теперь ты меня поцелуешь? Юнги смеётся и слегка тянет Чимина к себе, поднимая голову и соединяя их губы в нежном поцелуе. Чимин податливо жмётся поближе, зарываясь пальчиками в густые прядки и ласково их перебирая, а когда поцелуй разрывается, шепчет Юнги в губы: — Я не хочу с тобой ссориться, Юнги. Это причиняет мне боль. — Прости меня, малыш, — Мин осторожно перехватывает пальцами его ладошку и порывисто прижимается к ней губами в извиняющемся любовном жесте. Чимин краснеет, едва слышно пискнув. — Я тоже этого не хочу, как и не хочу причинять тебе боль. Юнги целует его ещё раз, пытаясь передать в поцелуе всё то, что чувствует: и сожаление, оседающее внутри уколом вины, и безграничную любовь, и привязанность — безумно тяжелую и лёгкую одновременно, понимая, что просто не сможет теперь отпустить Чимина. Не после того, как попробовал на вкус его сладкие нежные губы, не после того, как понял, что не сможет жить без этих уютных тёплых ладошек, тянущихся к нему, блестящих ласковых глаз и солнечной робкой улыбки. Нет, Юнги не сможет, ни за какую цену — он осознаёт это ярко, почти болезненно, и невольно наваливается на Чимина сверху, обнимая, притягивая к себе за тоненькую талию и зарываясь лицом в плавный изгиб красивой шеи. — Не надо для меня, — это звучит запоздало, но все же Юнги считает своим долгом озвучить важное, — ты мне нравишься любым, Пак Чимин: и в растянутой майке-алкоголичке, которые ты так любишь носить в вашей с Тэ квартире, и в милой кигуруми с маленькими пластинами динозаврика и хвостиком, в пижамке с пингвинчиком, в сексуальном белье, и без белья, и в пушистой шубке, и в джуновой старой куртке… Мне нравишься ты, а не то, что на тебе надето, и тебе не надо как-то стараться, чтобы получить моё внимание и моё восхищение, маленький, — он отстраняется и нежно обхватывает ладонями чужое красивое лицо, поглаживая большими пальцами мягкие щёки. — Если это для себя, Мими, если тебе это нужно, то я сделаю всё, чтобы доказать, что ты сексуален не из-за одежды, а просто сам по себе. Потому что так и есть. Чимин часто моргает длинными ресницами, поджав губы, и по его щечкам скользят несколько маленьких слезинок, которые Юнги ловит подушечками пальцев, успокаивающе зашептав. Он мягко гладит его щечки и скулы, целует в кончик красивого носика и прижимает к своей груди, поглаживая по красивой линии ровной спинки. Прообщавшись столько лет с Ким Сокджином, видя перед собой такого идеального, безупречного во всех отношениях Чимина, порой Юнги просто забывает, что красота вовсе не равнозначна высокой или даже здоровой самооценке. Забывает, что маленький и уязвимый Чимин почти болезненно нуждается в одобрении. — Спасибо, Юнги, — Чимин неловко отстраняется и вытирает пальчиками глаза и щечки, шмыгая носом, — ого, вау, я плачу и не из-за оргазма, — он пытается пошутить, кривовато улыбнувшись, но под серьезным внимательным взглядом Мина неловко добавляет: — Правда, спасибо. Наверное, мне все-таки стоит надеть что-то более удобное. Хотя мне и нравится этот комплект, все же, м, все же сидеть на бусинках немного неудобно. И он, ну… м-мокрый. — Если хочешь, можешь надеть что-то из моего, — Юнги слегка склоняет голову к плечу и ласково прижимается губами к горячей щечке, поддерживающе погладив Чимина по коленке перед тем как встать. — Это же нормально, если мы будем носить одежду друг друга? Я ничего не путаю? — И еще парную, — повеселевший Чимин подтверждает это с видом знатока и встаёт, чтобы размять затёкшие ножки. — Обязательно купим парные свитшоты, толстовки и шапки. А, еще браслеты, кулончики, можно серьги, у нас обоих проколоты уши, — малыш подходит ближе и невесомо трогает миновы уши, осторожно дёргая за колечки. — И… даже не знаю. — Кольца, — Юнги хмыкает, плавным, привычным движением притягивая Чимина к себе за талию и трепетно целует в висок, потершись о него кончиком носа, — Очаровательные колечки для твоего большого пальчика и моего большого пальца, бусинка моя. Чимин наконец расслабленно переливчато смеётся и шутливо бьет Юнги маленьким кулачком в грудь. Они легко целуются несколько раз, не углубляясь и не развращая простое и милое прикосновение, прежде чем Чимин чмокает его в щеку напоследок и убегает наверх переодеваться. Мин проверяет, насколько разогрета гриль установка, и, убедившись, что температура идеальная – выкладывает на решётку мясо, поправляя его щипцами. Он даже начинает мурлыкать себе под нос прилипчивый новогодний мотив про бубенцы и полностью успокаивается, переполняясь любовью к ближним, пока не слышит с кухни звуки разбившегося стекла.