Принц и монах

Маэл Ледяной Колос приходился потомком роду Дворца Холода, «побочного» как многие выражались, ответвления царской династии Голубых Звезд. Все началось не так давно, всего лишь каких-то сто двадцать лет тому назад, когда у царственной династии первенцем появился не законный наследник, а бастард. Так уж вышло, что у роженицы, которая даже не была официальной наложницей, а служанкой наложницы, родился ребенок раньше срока. Вопреки злым языкам и клевете, он вырос сильным и здоровым человеком. Время сделало свое дело, едва юноша расцвел в свои шестнадцать лет, все увидели, сколь сильно похож он внешне на государя, словно скульптор сделал копию по образу и подобию. Ни у кого не возникало больше сомнения, что это и есть истинный наследник. Но менять правила было не в почете и не в морали как бывших, так и настоящих правителей Благословенных Земель. Менять одного наследника на другого, переписывать государственные бумаги, узаконивать, все это требовало времени, терпения и желания, а у государя не нашлось энтузиазма этим заниматься. А потому он не придумал ничего иного, как выделить как будто от сердца, клок земли и передать его своему неудавшемуся красавцу бастарду и его потомкам за письменный отказ никогда не претендовать на престол. И где теперь находилась эта бумага с отказом, никто не знал… Маэл являлся сыном маркграфа Эллиаса, потомком того самого бастарда государя от служанки. Его отец не забыл своих корней, вопреки всему и, несмотря на очень далекие связи с государевой семьей, добился своего положения. Всего лишь через полмесяца он должен был уезжать обратно в поместье, дабы не мозолить Аллайну глаза. Маэл в свою очередь добился положения еще более высокого, оказавшись не просто подле принца, а, ни много ни мало, в его постели. И даже узаконил там свое место. У него была и сестра, уже вышедшая замуж и отколовшаяся от своей семьи в виду того, что не одобряла отцовских притязаний. Пташка Лика вылетела из гнезда три года назад в свои пятнадцать лет и больше не появлялась во Дворце Холода ни одного раза. Эллиас и вовсе делал вид, что никакой дочери у него и не существовало. Как бы ни пытался он добиться от Аллайна снисхождения, более высокого положения, дабы быть ближе к заветному трону, как бы ни покупал чиновников подарками и ни плел интриги, словно серебряную паутину – ближе к цели Эллиас так и не стал. И именно поэтому много требовал от Маэла, чтобы тот, в случае неудачи, продолжил дело своего рода, и его предки перестали быть обплёванными и униженными. Еще одна бедовая родовая обида, наложенная на вторую, но если Аллайн и его окружение обращали внимание на действия и слова Эфира, то Эллиаса они воспринимали не более, чем досадную помеху, размером не больше мухи. Мухи, которой никогда не удалось бы достичь хоть какого-нибудь роста. Эллиас гордился успехами своего сына. И пусть он лишь догадывался о глубокой связи между принцем и Маэлом, ему льстила мысль, что его отпрыск ближе всех к подлунному ветреному мальчишке. В пестрой свите Алана были сыновья герцогов, и молоденькие наследницы мелких князей, и будущие баронессы. Никого из низов, бедняков, простых людей или праведников с безумно высокой моралью и железными принципами – исключительно прекрасные люди окружали принца, что лишь подчеркивало его непременную красоту. Люди, которые в будущем непременно сопровождали бы его, неважно, куда бы он направился. Алан никогда не был один: ни на пирах, ни на праздниках, ни на важных собраниях с двором, ни даже в своей постели. И Маэл всегда оказывался на ступень выше всех, несмотря на впечатляющую конкуренцию. Все фавориты и любовники Алана, в конце концов, ему становились постылыми, на замену им приходили новые – не испробованные и неизвестные… Так как два десятка лет назад Эллиас еще не замозолил Аллайну глаза своим навязчивым присутствием, молодой наследник Дворца Холода родился в пределах замка, сразу же получив должный уход и воспитание. Алан и Маэл, росли бок о бок, кронпринц был младше маркграфа на два года. Для мальчиков это совсем не являлось разницей в возрасте. Вместе они играли и учились, фехтовали и устраивали скачки, танцевали, охотились и являлись ко двору. Некоторые чины уже тогда шептались, что будущий молодой принц повенчан не с прекрасной девой, принцессой или любой достойной партией, а с бастардом-маркграфом. Но во времена их детства это была всего лишь глупая шутка взрослых, а потому Алан не придавал этим словам совсем никакого значения. Да и у взрослых их общение совсем не вызывало отторжения, напротив, они даже умилялись тому, как потомки одного человека сошлись, словно клинок и ножны: идеально подходящие и дополняющие друг друга, оба прекрасные на лик и благородные происхождением. Омрачало все лишь один факт: на кисельной воде или нет, они приходились друг другу крайне далекими родственниками. А что еще хуже, из-за притязаний Эллиаса – соперниками. Увы, ни Маэл, ни Алан не следовали ни одному чиновничьему слову. Стоило им обоим минуть одиннадцать, и любой вскользь пущенных слух она развенчивали быстро и непринужденно. Родственники? Их кровь не смешивается. Соперники? Они будут самыми крепкими союзниками, неважно, как повернется дело в будущем. Отец одного плетет интриги и строит заговоры? Какая разница, если юный маркграф, формируя собственный характер, поклялся принцу, что скорее перережет себе горло, чем восстанет против него. Годы шли, а с годами крепла и их привязанность друг к другу. Как близкие друзья, маркграф и принц делились самым сокровенным, пусть и завуалировано. О дружбе и любви, о правлении и развлечениях, об их общем будущем. Когда им минуло за пятнадцать, когда пришло время расцвета их как мужчин, и они стали искусны в общении с дамами. Их взрослые романтические отношения начинались как ненавязчивый легкий флирт, нежные и случайные прикосновения, которыми так дорожил Маэл и которых так ждал Алан. Затем кроткие обещания, смущенные глаза и томное дыхание. На одном из балов, Алан осмелел настолько, чтобы танцевать не с очередной красавицей, что взмахивала ресницами, а с Маэлом. Гробовая тишина зала тогда подсказала ему, что что-то не так, и его действия не верны. Это сказал и отец, резким тоном сообщивший ему, что мужчина с мужчиной не танцует. Остальные вопросы пояснять он отказался, и потому молодой наследник твердо вознамерился выяснить сам, почему же нельзя. Как оказалось можно. Ни у одного их них не сломались ноги, окружившие их люди, вовсе не ослепли, только отец становился все мрачнее. Но уже тогда Алан стал сопротивляться его твердой и железной воле. Одно из самых худших опасений чинов и самого государя было подтверждено, и Аллайн запретил начинать разговоры об этом, но реальности было не изменить. Маркграф и принц сошлись куда более тесно, чем они могли подумать, и пущенная однажды шутка превратилась в любовь наяву. Под покровом ночи в разгар душного лета расцвел их первый поцелуй. А спустя пару дней двое юношей отдались друг другу со всей страстью, присущей только молодым шестнадцатилетним людям. Маэл считал их первую ночь одновременно и своей победой, и своим поражением. В ту ночь они менялись положением несколько раз, прислушиваясь к себе, и друг к другу. Он победил, оказавшись для Алана первым любовником-мужчиной. И одновременно проиграл, когда понял, что не будет единственным. Яркую горечь собственного поражения он ощутил, когда в постели их стало трое…. Единожды, но и этого было достаточно, чтобы удушающая ревность впервые захлестнула разнузданного маркграфа. Вскоре об этом узнал государь. Узнал об этом невероятно глупо, от одного из Мудрейших, который ворвался в опочивальню принца, в самый пик их безумной страсти. Маэл помнил лицо Алана в тот момент, когда тот, принимая в себя его семя, приподнялся на подушках, недовольный вторжением постороннего. Мудрейший, шокированный зрелищем, так и глазел на голого принца, скрытого тонкой тканью покрывала, изогнувшегося под сильным телом такого же нагого маркграфа. Ощущение сладких спазмов было настолько ярким и сильным, недовольство перекрыло смущение и стыд, так что Алан даже не отпустил талию любовника, который сжимал между колен. Какое-то время они молчали: Алан – потому что не мог отдышаться, а Мудрейший, потому что все еще пребывал в шоке. Он так и не сказал, зачем ворвался без стука, а может быть, причины и вовсе не было, но поклонившись, он пробормотал слова извинения и стремглав бросился прочь. На следующее утро, несмотря на строгий выговор отца, Алан понял, что будет спать с любым человеком, с кем захочет. Потому что это ему понравилось. А еще потому, что он хотел быть вольным в любви. После того, как Мудрейший застал их в постели, все окружение будто сошло с ума, превратившись из жеманных бездельников в отчаянных моралистов. Каждый воспитатель, неважно будь то местный врачеватель или монах, лекарь, умудренный старец или пришлый незнакомец, колдун или еще какой-нибудь шарлатан, высоко стоящий советник, Мудрейший или просто министр пытался обуздать нрав принца. К Алану приглашали и далеких лекарей и ближних, воспитателей из дальнего округа, шаманов, даже, поговаривали, была ведьма, которой приказали излечить принца от пагубного гедонистического пристрастия. Внушить ему бесконечное отвращение к телу: чужому и его собственному. Чтобы все удовольствие плоти, которое он познал до сих пор, внезапно сменилось отвращением, и ложился бы он в постель после этого лишь с женщиной и исключительно для того, чтобы зачать детей, но никак не для удовольствия. Ночью, под одеялом, в ночной сорочке и непременно закрыв глаза и заткнув уши, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать. Сладкие прикосновения к телу – чужому и своему, большинство старых воспитателей уже считали неправильным подходом к жизни, впрочем, как и Аллайн, которого, судя по его реакции, только и хватило, что возлечь с супругой четыре раза за весь их двадцатипятилетний брак. О ласках уже и говорить нечего. Маэл лишь закатывал глаза на все эти разговоры. Их молодость не могла проходить зря, впереди столько нервных лет, отнимающих последнее удовольствие жизни, неужели необходимо отказываться от радости прямо сейчас? Он хорошо помнил тот вечер. Приглашенная старая ведьма размахивала кривой твердой веткой, на которую нацепила всякие дурманящие травы, и завывала дурным голосом, якобы призывая каких-то там своих духов. Алан никогда не верил в загробную жизнь, бессмертие, перерождения душ и прочую эзотерику. Алан, Маэл, его телохранительница и одна из любовниц Нойла и художник Эделин сидели прямо перед ней. Молодые люди, расположившись вокруг одного кресла, непонимающе приподняв брови, изредка насмехались над жалкими потугами пожилой женщины, ведь каждый предвкушал разочарование. Наблюдение за стараниями престарелой колдуньей для молодых господ стало забавой. Они никак не мешали ей своими комментариями изгонять злых демонов разврата и похоти, но ничто не могло скрыть их сочувствующих и злых улыбок. Ведьма не сдавалась и не обращала внимания на молчаливую жалость. Она брызгала странной непонятной жидкостью, слишком уж похожей на кровь, разбрасывала гусиные перья, затем потребовала у принца отрезать его прядь волос, чтобы его тело больше никогда не было захвачено демонами, требующими сладости плоти. Разумеется, что Алан не позволил ей приблизиться к себе. Он скучающе сидел в кресле в распахнутой рубашке и наблюдал с приподнятой бровью за всеми этими странными фальшивыми действиями, пока Эделин ласково массировал ему запястье. Когда принцу это надоело, он щелчком пальцев подозвал Маэла и он поцеловались: жадно и страстно. Художник тоже не заставил себя ждать, приникнув к тонкому запястью принца. Нойла оказалась более сдержанной, лишь распустив Алану высокую прическу. Ведьма застыла, ее утробный желудочный вой так и застрял в горле. Палка выпала из ее дрожащих рук, она закричала страшно и отчаянно, говоря о том, что таких демонов не изгнать заклинаниями. Она называла это зависимостью, проклятьем, горько сожалела, но так и не смогла ничего сделать. Она ушла, сопровождаемая двумя господами, сокрушенная, и не добившаяся совершенно никакого результата. Даже забыла свою палку, распространяющую сладковатый запах ладана и жженого дерева. И едва за ней закрылась дверь, Алан оказался под Маэлом прямо на полу… Несмотря на такой нравный и упрямый характер, несмотря на пристрастия к удовольствиям, Алан заслуживал любви. Крепкой, искренней и верной любви. И Маэл всегда был рядом. В минуты горечи, и минуты счастья, в минуты болезни, он никуда не пропадал, всегда оставаясь подле отчетливой тенью. Его бархатный голос приносил успокоение, тепло его близости будто бы прогоняло прочь любой недуг. Маэл любил его по-настоящему. После совета с отцом и министрами Алан приходил постоянно нервным и раздраженным. И немудрено. Аллайн проедал ему все мозги по поводу обязательного брака, дескать, молодому человеку уже двадцать лет, а он все еще цепляется за юбчонки, да окружает себя мальчиками для забав. Совет и государя это раздражало, но все их доводы разбивались об одно категоричное: «Я никогда не женюсь». Алан не хотел связывать себя браком. Брак, как он считал, сковывает волю, запирает, становится стеной между человеком и внешним миром. Обычное препятствие на пути к свободе и исполнению сладких желаний. Разве мог бы он исполнять, что вздумается, если бы так легко сдался на волю отца. Их неразрешимый спор длился уже четыре года, изо дня в день, из месяца в месяц, пока зима сменялась летом, а лето – зимой. Ночь пришла незаметно, будто и целого дня не было. Будто и лорд Грациан никогда не приезжал, чтобы уведомить об окончании перемирия, будто не происходило скандала. Алан не говорил ни о совете, ни о Грациане, моментально выкинув из головы темного князя. Под вечер он пришел навеселе и нырнул с головой в омут пьянства и веселья, как желал целый долгий и нудный день в окружении мудрейших, так отчаянно пытающихся наставить его на путь «настоящей царственной особы». Принц пил не для того, чтобы опьянеть, а чтобы раскалить свои ощущения перед грядущей ночью. Ел не для того, чтобы утолить голод, а чтобы восполнить силы. И танцевал так, как никто не умел кроме него. И все было бы, как всегда, если бы к любовникам, отославшим одного из молодых поэтов на сон грядущий, только решившим уединиться и предаться любви, не пожаловал нежданный гость.