Принц и монах

Монах долго гладил струны, не желая отвечать на этот вопрос, в котором было слишком много подвоха. Словно принц испытывал на прочность его собственные убеждения. - Это Ваш выбор, если он осознан. Если действуя по-другому, раздираешь в кровь сердце, если иначе паутина страха затемняет свет, или чувствуешь боль, от которой льются слезы, значит – так правильно. Значит, так надо. Алан сглотнул. В горле стало безумно сухо. Он никогда не пробовал иначе, и не знал, каково это – быть раздираемым болью на куски. Он не пробовал. Он не знал. Так откуда ему же было знать, как будет с ним иначе, если он не попробует стать выше и чище? Хотя бы на ступень. Он мог бы отказаться и от свиты, и от беспорядочных связей, от своей непомерной тяги давать кому-то надежду на любовь, а затем безжалостно отнимать ее, ведь его любовь… принадлежала только одному человеку. Маэлу. Любовь, которой он гордился. И которая никогда не была верной. Он мог бы стать гораздо чище, если бы попытался хотя бы сохранять верность, о которой даже не задумывался, потому что… что же это такое: верность? Никто никогда не был верным ему до самого конца – никто бы не стал подставлять голову на плаху ради него. Такого человека не существовало, и Алан думал, почему он должен первым подставлять шею под удар ради других, если никто не сделал бы этого ради него самого? Тай Ши говорил о том, что верил. И о том, с чем сам Алан никогда не сталкивался. - Если вопросы принца исчерпаны, - Тай Ши опустил взгляд на музыкальный инструмент, - этот недостойный может начать играть? Алан рассеянно кивнул. У него не осталось вопросов, только на душе после этого разговора стало еще тяжелее. Он так намеревался вызвать Тай Ши на откровенность, узнать о его слабостях, о том, что монаху недопустимо, вызвать легкое подобие гнева на наставника, который не постеснялся отправить его в такое отвратительнео место. А в итоге он сам упал в болото вопросов, на которые было страшно отвечать. Алан поджал губы. Этот даос снова оказался прав до последнего слова, и не сказал ничего осуждающего. Не сказал ничего, почему же он до сих пор здесь, не сказал ничего, что могло бы сделать его таким же, как все остальные праведники. Он выше. Он чище и искренней. Говорил, что думал, говорил, что чувствовал. Не умеющий лгать и отличать правду от лжи, он расположил к себе сердце принца, который не привык слепо верить. Но Тай Ши был тем человеком, которому хотелось вручить свою жизнь. Вручить свое сердце, без оглядки и опаски, что монах его предаст или оскорбит ложью. Даже Маэлу он не доверился бы больше, а ведь знал его всю свою жизнь. Как же так чуждый монах стал его душе ближе, чем дорогой телу любовник. Монах начал играть сразу, и какое-то время Алан внимательно следил за плавными или резкими движениями изящных пальцев, стараясь не погружаться в болотную пучину жутких недосказанностей. Не погружаться в свои мысли, глубокие и тягучие как трясина, бесконечные, как длинная дорога без конца и края. Пальцы монаха были белоснежными, и едва выглядывали из-под рукавов нежно голубого даосского одеяния, резко выделяясь на черном фоне лакированного инструмента с серебряными толстыми струнами. Тай Ши не отвлекался и был сосредоточен на музыке, и мелодия – так сильно похожая на приснившуюся, текла серебристым ручьем из-под его пальцев. И настолько музыка преисполнилась внутренней гармонии, что сам Алан едва ли не задохнулся от накатившего на него спокойствия. Алан любил музыку. Любил музыкантов, которые умели создать красоту для слуха. Художников, которые могли создать изящество на холсте для чужих глаз. Он легко отличал фальшивые ноты от чистых, ведь и сам умел играть, просто ленился музицировать, предпочитая быть слушателем. Его окатило, будто бы ледяной водой, приводя в чувство, отсеивая страсть, сметая страх и нервозность услышанного на совете. Будто бы покой лишил его всех тревог разом, и больше ничто не беспокоило мыслей. Алан закрыл глаза. Длинные пальцы монаха действовали гармонично, струны дрожали под его напором, словно дева, впервые решившаяся остаться у юноши в покоях. Они плакали, и смеялись, скорбно стонали, и сладко переливались, ни на миг не замолкая. Даже самая сладкоголосая птица не заменила бы звука струн из-под пальцев даоса. Сердце Алана забилось чаще. Этот миг не должен был прерываться до самой ночи. Он захотел уснуть в этом кресле. Медленно уронить голову на плечо, и погрузиться в сладкий сон под нежные трели цитры. Тай Ши будто и сам отдался во власть музыке, отдался мелодии, которую исполнял, будто она была его единственным центром. Цитра звучала мягко и плавно, без единого резкого звука, несмотря на мгновенные движения пальцев, и струны совсем незаметно вздрагивали под сладкой вибрацией. Пока музыку не прервал резкий звук открывающихся дверей. Тай Ши положил обе руки на дрожащие струны, заглушая их и обрывая мелодию. Это оказалось более отвратительным ощущением, чем принц себе представлял. Гармония спокойствия мгновенно развеялась, как туман под теплом солнца. Алан повернул голову к вошедшему, но гневное слово так и не слетело с его губ. Вошедший человек не мог вызывать гнева и уж точно не заслужил от него плохих слов. Одетый в охровое свободное одеяние, покачивая бедрами, словно юноша-танцор в публичном доме, Маэл улыбнулся, подошел и поинтересовался: - Вот где человек моего сердца! Чем занят мой принц? Алан улыбнулся. Теплые руки маркграфа легли на его плечи, и сквозь ткань одежды он почувствовал мягкость и тепло кожи. - Решил послушать музыку. - Я думал, что после совета ты придешь ко мне. Этот любовник ждал тебя весь день, но не выдержал и пошел искать. И наше-е-е-ел! Маэл наклонился. Его пальцы обхватили запястье принца, убирая руку от губ. Лепестки розовыц цветов дразнящее соприкоснулись несколько раз, прежде чем Алан расслабился, и самостоятельно потянулся за поцелуем. Маэл вновь был одет так легко и небрежно – с длинным свободным хвостом, с распахнутой грудью и слегка оголенным плечом. На белой коже остался след их игр прошлой ночью. Маэл гордился своим положением, и даже не стремился скрыть такие интимные следы. Алан ощутил, как румянец легкого стыда заливает щеки. - Я не думал, что ты будешь меня ждать. Разве у тебя не было дел? - Не было, какие у меня могут быть дела, отец оставил меня здесь на произвол судьбы, а теперь и принц бросил. Я чувствую себя несправедливо оскорбленным. Тебе придется загладить эту вину. Алан похотливо улыбнулся. Он уже знал, что это значит, но внезапно Маэл ленивым взглядом окинул Тай Ши, который сидел все это время, без движения низко опустив голову. Можно было подумать, что это и не человек, а скульптура художника настолько умелого, что он смог из цветной глины сделать настоящего человека. Маэл обратился к Алану: - Решил послушать унылую музыку даосов? Будто в мире больше нет красоты, у моего принца не может быть такой убогий вкус. Я ведь тоже умею играть. Как будущего маркграфа и господина при дворе, меня учили наслаждать слух музыкой, и не только свой. Моя любовь позволит мне обрадовать его сердце своим умением? Алан с готовностью кивнул, и Маэл, обойдя кресло, встал перед Тай Ши и упер руки в узкую талию. - Что ты здесь сидишь до сих пор? Уже давно должен был убраться! Пойди прочь. Тай Ши не стал медлить. Он встал, учтиво поклонился господам и отодвинулся. На его спокойном лице не промелькнуло и капли обиды, а Алан с несвойственной ему обидой за другого, подумал, что Тай Ши все же не заслужил такого грубого обращения. Маэл мог бы и вежливее попросить его уйти. Впрочем, как только зазвучала новая мелодия – мысли Алана по этому поводу сразу же исчезли. Тай Ши и Маэл были как лед и пламя, совершенно разные по своему характеру, словам и делам, и их музыка была тоже невероятно разной. Один был до мозга костей праведник, с чистыми душными помыслами, такими же белыми, как его одежды. Настолько же другой человек был похотливым созданием с животной страстью и горячим отзывчивым телом. Один был вежливым, мягким и податливым как глина, но не принимающим чужих рук, другой был сталью, которого, вопреки его структуре, не гнули, как хотели, но лапали так много людей, что счет им потерялся. Один благоухал ароматом масла лотоса и пачули, настолько тонким, что этого запаха было и не учуять, другой всегда дарил окружающим аромат духов, пудры и банного сладкого мыла, которое могут себе позволить только очень богатые люди. Так мелодия Тай Ши была тихой и аккуратной, как и его пальцы, музыка молодого маркграфа отдавала яростью любви, звучала безумной волной, что накрывает головой уставших путников у берега. Маэл переставлял пальцы не столь изящно и мягко, дергал струны яростно, словно они задолжали ему отдачи любви, но безошибочно, его широкие рукава желтого одеяния, соскользнули на сгибы локтей, открывая белоснежную кожу рук, не опаленных солнцем, не изнуренных простым трудом. Прошло, казалось, несколько долгих минут этой страстной музыки, от которой начинало трясти нутро, как вдруг Тай Ши кашлянул и тихо сказал: - Прошу прощения, господин, что прерываю… Маэл резко ударил по инструменту от ярости, и мелодия оборвалась еще грубее, чем мелодия Тай Ши. Словно кто-то ножом провел по стеклу, оставляя рваные царапины.Струны закричали, недовольные таким обращением, и маркграф сжал их ладонью. - Ты!.. Алан взглянул на Тай Ши непонимающе и даже с изумлением – раньше монах не позволял себе вмешиваться в то, что делали другие. А теперь… Тай Ши, задумавшись, вновь отвесил поклон и мягко сказал: - Господин наверняка волнуется? Вы порой не попадаете в ноты, мелодия выходит резковатой. Нет гармонии. Маэл злобно сощурился. Алану не понравились слова Тай Ши. - Кто ты такой, чтобы указывать мне, как нужно играть? – процедил Маэл. – Задумал поквитаться за то, что я прервал твою игру? Теперь решил меня опорочить перед глазами принца? Какое твое дело, как звучит моя мелодия? Я вообще не позволял тебе слушать ее. Зажми уши, закрой глаза и выйди из зала. А лучше вообще из столицы, чтоб я тебя здесь никогда не видел, проклятый даос. Выглядело так, как Маэл и сказал, а потому Алан коротко хмыкнул, и в его голосе послышалась язвительность, которой позже он сам удивился: - Соглашусь. Где же пресловутая монашеская тактичность, Тай Ши? Где твое великодушие и скромность? Пусть Маэл слегка фальшивит, его музыка искренняя, а не отточена до душного безобразия. К тому же, будто бы твои пальцы ни разу не сорвались. Я сам не посмел тебе сказать о твоих фальшивых нотах, как смеешь говорить ты? - Мне вполне ясна причина спора молодых господ, столь гневны их голоса, - послышался мелодичный и мягкий женский голос. Алан почувствовал, как сердце забилось чаще. Это пришла его матушка в окружении своей свиты. Тай Ши поклонился ей, Маэл почтительно кивнул госпоже, и женщина вместе со свитой уселась на диван, на котором до этого сидел Алан. Женщины расположились рядом, с интересом рассматривая нынешнее окружение принца. Монах и сын Эллиаса. Как же забавно. И не то, чтобы они не знали, как эти двое могли по-своему враждовать. Правительница мягко улыбнулась. – Как сторонний свидетель, я смогу рассудить молодых людей по справедливости – чья игра на цитре будет услаждать наш тонкий слух. Кто играет лучше, чей звук выходит красивее и не фальшивит. Циара да Фон сделала приглашающий жест к цитре. - Молодые люди? Сыграйте мне что-нибудь по очереди. Кто будет первым? Маэл надменно вздернул подбородок, и размял руки. - Госпожа невероятно щедра, что решила дать этому юноше такой шанс для того, чтобы отличиться. Этот маркграф считал честью играть для Его Высочества, но и подумать не мог, что может быть полезен даже для государыни, прекраснейшей из всех женщин, что он встречал. Тай Ши не умел говорить таким высоким слогом. К тому же, совершенно не был искусен в лести. Монах улыбнулся, когда госпожа и вся ее свита обратили на него испытывающие взгляды. - Этот даос просит прощения у великой госпожи. Я всего лишь любитель, не достойный соревноваться с господином Ледяным Колосом. Я даже не учился. - Это неважно, кто кого и как обучал. Даже самоучка порой лучше, чем профессионал, ведь профессионал ограничен рамками правил, в то время как самоучка открыт любой импровизации и любому капризу своего сердца. Тай Ши не мог не согласиться. Но он твердо вознамерился не отступаться. - Госпожа права, но, увы, этот даос не может. Моих умений не хватит даже на то, чтобы сравниться в игре с самим бедным уличным бардом, как могу я рассчитывать на нечто большее. Позвольте, этот монах оставит благородных людей наедине друг с другом. Я здесь совсем лишний. Циара изумленно хлопнула ресницами, ее свита оказалась не менее удивлена подобными словами. Тай Ши поклонился еще раз, а затем, боясь, что ему прикажут остаться, покинул зал мгновенно, будто бы его никогда здесь не было. Алан незаметно судорожно выдохнул. Он буквально перестал дышать, как только матушка заговорила о возможности соревнования между двумя юношами. Ухмылка Маэла стала только шире, он явно был доволен собой – спесивый монах наконец-то убрался с его глаз. Он ласково говорил что-то госпоже, продолжая отзываться о монахе с легкой небрежностью. Видать даос подумал, что совсем опозориться, и решил по-тихому убежать, чтобы никто не видел, насколько он неумелый и отвратительный музыкант. Циара ничего не ответила, но судя по тому, что она увидела, так все и было. Принц приоткрыл пересохшие губы, снова судорожно выдыхая. Его пронзили стрелой – настолько поступок Тай Ши был благороден. Он отказался, не задумываясь, чтобы Маэл не ударил в грязь лицом перед великой государыней. Ведь в игре Тай Ши и впрямь не было ни одной фальшивой ноты, а музыка Маэла порой резала слух. Он спас гордость чужого человека, не позволил себе унизить его в глазах других людей и остался таким же незапятнанным и чистым, не уронив и своего достоинства, хотя у него не было никакой причины поступать именно так. Если бы Маэл сейчас проиграл в этом легком споре, свита государыни. без сомнения. подняла бы его на смех, а затем и весь двор. Как же так, самый любимый фаворит принца, сладострастный и соблазнительный маркграф Маэл оскорбил слух государыни отвратительной игрой на цитре. А какой-то неизвестный монах из Долины Безмятежных Гор, мальчишка, еще не состригший свои волосы, еще не ставший выглядеть как настоящий даос, вдруг обошел его. Невыносимый позор. Алан ощутил, что бесконечно благодарен Тай Ши за этот поступок.