Принц и монах

В день перед тем, как ударили сильные зимние промозглые холода, что обычно бывало перед скорым наступлением весны, состоялся пышный праздник по случаю дня рождения одного из Мудрейших Его Величества, старца по имени Балиан. Этот еще крепкий, худосочный мужчина с белыми волосами, был одним их тех немногих, кто нравился Тай Ши в этом всевозможном сборище людей с натянутыми улыбками, лестью в голосе и желанием зла в сердце. Балиану исполнялось уже сто пятнадцать, хотя на вид ему не давали и круглой сотни. Говорил он всегда редко и метко, двигался лениво и размеренно, ел со вкусом, жил без излишеств. Неизвестно как вышло, что такой скромный человек добился высокой должности, но, возможно, именно благодаря своей натуре он и занимал сейчас свой пост. В большом зале собрались гости так, что яблоку негде упасть. Алан пришел в самой середине праздника, не раньше и не позже остальных, следом за отцом и сестричками, в окружении своей свиты, в которую взял и Тай Ши. Когда закончился обмен любезностями, поздравлениями, пожеланиями счастья и вручение подарков, Алан попросил позволения оставить старца. Тай Ши отпустил принца и свиту, а сам подошел к мужчине. Он вытянул руки и низко поклонился, не умея поздравлять по-другому. И вытащил из широкого рукава пергаментный свиток. - В день Вашего рождения, я хотел бы предложить то немногое, что имею. Исключительно из моего личного уважения, - тихо сказал монах, вручая Мудрейшему скатанный свиток. – Это изречения моего учителя, наставника Долины Тао Су. Мудрость, коей он делился со мной с детства каждый день моей жизни. Даже если его слова не станут новшеством, пусть Мудрейший знает, что я не пожалел того, что сопровождало меня всю жизнь и дорого сердцу. Мужчина, внимательно выслушав юнца, понимающе кивнул, а затем не менее бережно спрятал свиток в свой рукав, подальше от остальных глаз, затем пригласил присесть рядом. - Насколько я знаю, Тай Ши, ты являешься первым из учеников Тао Су? Я неплохо знаю твоего наставника. Мы встречались с ним несколько раз за всю жизнь, но даже этого достаточно, чтобы понять, что он человек достойный, и под его рукой могут вырасти лишь достойные. Тай Ши невольно покрылся румянцем. Отчего-то со старцами ему говорилось легче, чем с юными господами его же возраста. - Я передам учителю теплые слова Мудрого. - Ты здесь по приказу Его Величества Аллайна дабы присмотреть за принцем? - Да. - Знаю, какие трудности ты испытываешь. Что бы ты сказал о принце, как посторонний человек? – поинтересовался Балиан. Тай Ши несколько замялся. - Скажу лишь, что принц соответствует своему титулу. Я научен не говорить о людях за спиной, неважно, что именно сказать: плохое или хорошее. Никто не заслуживает пересудов, и я не хочу быть тем, чей язык разносит лишние слова. Балиан рассмеялся – тепло, ласково и беззлобно. - Узнаю учение пройдохи Су, ахах, узнаю, о, мальчик, если бы твой… - Мудрейший осекся на полуслове, а затем сгладил неловкость светлой улыбкой. Тай Ши зацепился за оборванное слово, но ничего не сказал. Лишь крепко оставил в памяти. Оставалось загадкой, какую значительную деталь знали эти мудрые. - И не сомневался в таком ответе. Получается ли у тебя перевоспитать Его Высочество? Тай Ши покачал головой - Я не воспитатель, господин Мудрейший. Я сердечный друг. - Ты ведь не поддался искушению. - Моему сердцу не ведома страсть, а тело не понимает приземленных желаний. Душа стремится в небо, словно свободная птица, и принцу не удержать этого стремления. Балиан снова рассмеялся, все так же тепло и спокойно. - Если два ученых мужа говорят о ком-то, то они не ведут пересуды и не разносят сплетен, а ведут свои важные дела. Принц фигура великой шахматной доски, на которой каждая пешка должна стоять там, где положено. Ты ведь понимаешь, что при таком количестве шахматных фигур, он далеко не пешка. Но и не ферзь. А ходит очень свободно, и оттого рискует попасть под удар. Тай Ши внимательно слушал. - Алан Голубая Звезда опора и будущее Благословенных Земель. Рука, с которой простые люди, в том числе я и ты, будут пожинать зерно, и хлыст, с которым они познают боль и радость наказания. Достоин ли он сейчас стоять там, где стоит? Тай Ши не отвечал, поэтому мужчина предложил ему чарку. - Я не пью вино, Мудрейший. - Это всего лишь вода. Юный послушник смочил горло, и будто почувствовал прилив сил. На губах осталось нежное прикосновение нетронутого ручья. Балиан повторил свой вопрос, и Тай Ши пришлось найти слова для ответа. - Многие говорят, будто принц по своей натуре ветрен. Осмелюсь опровергнуть это заблуждение. Он не ветрен, а свободен. Свободен от многих обязанностей, но с тем же, свободен в своих чувствах. В том, кому дарить тепло и ласку, а кого – отвергать. Его свобода – его самостоятельный выбор, и боюсь, пока что я единственный, кто видит этот корень яснее ясного. Я не желаю оскорбить старшего, не желаю оскорбить и Его благородное Величество, но Алан никогда не сядет на трон. Он не станет ни опорой, ни надеждой, ни кормильцем, ни уж тем более палачом для простых людей. Все, что окружает его сейчас, - чужое, пустое, и не находит отклика в его сердце. Ожидать, что ветра войны склонят его, так же глупо, как верить, что однажды человек сдвинет горы. Какие бы невзгоды не происходили, благородный муж все примет с достоинством, и я уверен, что Алан никогда не изменит своей свободе. Небо наказывает всех нас за грехи в прошлой жизни. Наказывает тем, что у бедных и обделенных не станет достойного кормильца. Тай Ши опустил глаза. Мудрейший Балиан огладил пальцами свой подбородок. - Вот почему ты назвался его другом, а не воспитателем. - Увы, такого человека невозможно перевоспитать. Должно лишь принять его выбор и смириться. Все слова, что он говорил при мне, всегда были искренни, несмотря на его разгул и распутство. Его предложения в этой войне имеют вес куда больший, чем слова владыки. Пылкий ум встречает отчаянное сопротивление. Балиан тоже опустил глаза. - Как же так вышло, что юнец увидел то, чего не увидели мы, уже прожившие жизнь люди? Тай Ши не хотел отвечать на этот вопрос, но под напором ясных глаз, терпеливо ожидающих его вердикта, юноша мягко произнес: - Вы сами не познали свободы. * * * - Твой отец совсем лишился рассудка. Он хочет послать тебя на приграничный пост. Танцующий с девушкой Алан вскользь услышал горячий шепот Маэла. Маркграф танцевал рядом, но уже с другой девушкой. Да, все знали, кто греет принцу постель, но в силу хотя бы минимальных приличий, они не могли танцевать как пара. - Зачем? - Чтобы ты учился на поле брани. Я услышал от мудрейших. Они не станут врать. Тонкие хрупкие красавицы в паре мужских сильных рук казались лишь бумажными куколками, летящими и дрожащими. Алан подхватил красавицу за талию, закружил ее, затем продолжил танец просто по привычке. Он не замечал взгляда девушки, которой сегодня посчастливилось стать партнершей наследного принца. Маэл заметно успокоился. - Я никуда не поеду. Я не буду воевать. Ни за что. - Я знаю, что принц не оставит нас… Алан невольно взглянул на Тай Ши, который безучастно стоял в стороне и наблюдал за разгоревшимся весельем с беспристрастным выражением лица. Этот юноша был спокоен словно озерная гладь, и даже горячий воск и жаркое дыхание не обжигали его невозмутимости. Меняя партнерш для танцев, дабы не оскорбить собравшихся, Алан то и дело бросал взгляды на Маэла, а затем снова на монаха. Ему тоже предлагали танцевать. С улыбкой даос отказываться от подобного, а затем советовал девушке найти партнера лучше, чем он. И всякий раз, мышцы невольно сводило непонятным спазмом. Любую подходящую непременно хотелось оттолкнуть от монаха дальше. Прочь. Он не знал, что и сердце Тай Ши пропускало удар всякий раз, как в его изящных руках оказывалась новая красавица-партнерша для танцев. Так уж повелось, что после любого банкета, сытые, усталые, опьяненные вином, неважно какой был случай, Маэл и Алан всегда уединялись в покоях и предавались любви до самого утра. Вот и сейчас, едва большинство гостей разомлело, едва люди перестали следить друг за другом, принц и маркграф улизнули в теплые покои, где решили ублажить друг друга. Ни один из юношей никогда не обнажался до конца, когда дело касалось постели – в этом оставалось интимное очарование и простор для воображения. Одежда скрывала часть тела и усиливала их смешавшийся аромат. Смятые простыни видели уже столько подобных ночей, слышали столько слов и признаний. Алан сидел на краю окна, запахнувшись в свою смятую сорочку, раскрывшую его плечо и часть груди. Молодой принц находился в смятении. Задыхаясь, Маэл просил его смотреть ему в глаза, постанывая, он просил, чтобы Алан думал только о нем, и принадлежал только ему… Как бы Алан не пытался, в глубине души он понимал, что больше не сможет исполнить эту просьбу. Он думал не только о Маэле. Он думал и о том, кто стоял вне покоев, неизменно ожидая его… Тай Ши. Накинув одежды, Алан покинул чужую опочивальню. В последнюю неделю они занимались любовью в покоях Маэла, а затем Алан уходил ночевать к себе. И Тай Ши теперь неизменно берег его сон, позволяя ему быть глубже и крепче. Как и в его ответе, когда он случайно стал играющим на мгновение, в этом было куда больше доверия. Монах полулежал на широком подоконнике. Приблизившись к нему, Алан понял, что послушник Безмятежной Долины просто уснул, ожидая, пока принц покинет чужие теплые объятья. Он ждал снаружи каждую ночь, и его ожидание менялось лишь от двери к двери, неважно, сколько часов ему приходилось вот так стоять, унизительно и терпеливо. Алан ощутил, что ему стыдно. Стыдно за чужое ожидание, стыдно за чужую усталость, хотя Тай Ши ни одного раза не пожаловался, и даже ничего не говорил его отцу. Алан часто обещал, что это прекратится, но каждую ночь ожидание монаха повторялось снова и снова, а он не жаловался и не напоминал об этом. Но сегодня Тай Ши так вымотался, что уснул, просто опершись грудью на подоконник. Его безмятежное лицо и нежные веки, мягкий изгиб плеч и спины, длинные рукава, скрывающие нефрит кожи, казались нетронутым совершенством. Алан подумал о том, что его родители, кем бы они ни были, какая бы печальная гибель не настигла их, были достаточно красивыми людьми, способными породить это совершенство. Перед глазами невольно встали два образа. Дева юная, молодая и прекрасная, похожая на графиню, но с кожей более медного цвета. Люди из вышего общества всегда имели белый нефритовый оттенок, в отличие от тружеников, вечно находящихся на солнце. Вряд ли Тай Ши был из мало-мальски высшего общества – тогда он ни за что не попал бы в Долину в столь юном возрасте. Кто-нибудь влиятельный обязательно забрал бы его себе. Волосы его матери отливали бы темнотой чернил, как и волосы его отца, чьи черты оказывались мягче и одновременно грубее, чем у того же Маэла. Люди высокие, миловидные, и золотоглазые. Алан решил, что эти глаза Тай Ши унаследует от матери, потому что его отец имеет более невыразительные, даже тусклые, пусть и искренние глаза. Простые люди, и такой ребенок, оставшийся без их любви еще в младенчестве. Ребенок, чья участь была запереть себя в горной расщелине подальше от мирской суеты. Скрыть от чужих глаз эту красоту. Не удержавшись, Алан незаметно провел длинную темную прядь монаха между своих пальцев – шелк волос заструился, будто дорогая ткань. Принц повторял это отточенное движение много раз, когда очередной его любовник засыпал, а он – нет. Но теперь…. Мягкость чужих волос буквально пробуждала воображение, и одного незаметного прикосновения показалось ничтожно мало. Захотелось запустить обе руки в эти волосы, избавить их от длинной мятой ленты, уткнуться в них лицом и вдыхать-вдыхать чужой аромат – настоящий, без духов и пудры. Наклонившись, Алан протянул руку, чтобы коснуться век подушечками пальцев – прикосновение вышло едва ли заметнее, чем прикосновение крыльев бабочки. Но ресницы монаха задрожали, и Алан резко убрал руку до того, как спящий открыл глаза. Алан выпрямился, будто бы и вовсе не касался спящего человека. Тай Ши сонно заморгал и пошевелил плечами, разгладил складки одеяния, стараясь сбросить негу внезапного сна. - Этот даос просит прощения. Я позволил усталости завладеть моим телом. Я не должен был спать в ожидании. Алан улыбнулся и покачал головой, понимая, что монах ничего не заметил. Они прошли по коридору, направляясь в покои принца, но внезапно громкий оклик заставил их обернуться. Слуга запыхался, пока бежал – его лицо было красным, глаза лезли из орбит от ужаса, а руки тряслись так судорожно, будто им завладело нечто потустороннее. - Что такое? – Принц слегка нахмурился. Этот вид не предвещал ничего хорошего. Слуга открывал рот, задыхаясь, а затем резко указал на коридор, ведущий в главный зал. - Его… Величество государь просил… Вас спуститься в главный зал! Там… Беда! Беда! Алан взглянул на Тай Ши и позвал его с собой. Сначала принц шел медленно, потом зачем-то ускорил шаг. Двери главного зала были приоткрыты, он видел широкую полосу света, бьющую в тусклый коридор. Еще до того, как зайти, Алан отчетливо ощутил запах, от которого слабость cковала его тело. Это был самый отвратительный аромат, который ему только доводилось слышать – запах крови и сожженной одежды. И принц не сомневался, что именно так и пахнет война. Переборов самого себя, Алан распахнул двери и пружинистым шагом вошел в зал. Его отец, женихи сестер и сестры, мудрейшие и несколько советников, уже стояли полукругом вокруг неизвестного человека на полу. Все с напряженными лицами, да в длинных мантиях поверх ночных сорочек. Алан пригляделся к человеку в центре полукруга. Это оказался мужчина, чуть старше самого принца, с широкими плечами и крепким телосложением солдата. Запах крови и пожара исходил именно от него и распространялся по комнате, будто отвратительный дурман. В его плече зияла сквозная дыра, другая рука безвольно свисала, и была черной, как уголь, а от красивой военной формы остались лишь сгоревшие обрывки. Стараясь особо не мешать, вокруг него хлопотал лекарь Ларос, то и дело, сдирая лоскуты ткани, бросая их в кучу, стараясь оттереть засохшую кровь, грубой коркой налипшей на рану. Из-за этого рана раскрылась, и свежая кровь потекла багровым ручьем по старой бороздке, с точностью повторяя чужие изгибы. Алан ощутил, как выпитое вино подступает к горлу сильной тошнотой, и незаметно отвернулся. Он и раньше не терпел подобных зрелищ, отказываясь смотреть даже на загнанное убитое животное, не то, что на людей, изувеченных войной, но именно сейчас приступ оказался невероятно сильным. Принц пожалел, что нет того, кто подал бы ему сейчас горшок, чтобы опустошить желудок. Тай Ши резко прижал руку, холодную как лед, к его губам, крепко сжимая ему рот. Глаза Алана расширились. Монах не позволил ему поддаться собственной слабости таким резким и решительным действием. До этого даос не смел к нему прикасаться, но сейчас ощущение холодных рук подействовало, будто дружеская пощечина. Он прошептал что-то одними губами, но Алан интуитивно понял, что монах сказал, что он рядом. Этого мимолетного действия, к счастью, не заметил никто из присутствующих. - … Весь первый аванпост он велел сжечь дотла. И саму крепость, и всю землю на несколько десятков ли, еще издалека можно увидеть теперь лишь огромное черное пятно, будто бы сама тьма сделала шаг на землю. - Кто велел? – спросил Аллайн ровным голосом. Он бросил на подошедших людей косой взгляд, чтобы убедиться, что сын находится в трезвом рассудке и правильно понимает весь ужас ситуации. Почему-то испуганный взгляд Алана и его позеленевшее лицо удовлетворили владыку. - Г… Грациан. Грациан Темный Шепот! - Это невозможно! – резко сказал Мудрейший Ларион. Он посмотрел на Тай Ши внимательным и долгим взглядом. Если бы Тай Ши поднял глаза и увидел этот взгляд, то, несомненно, увидел бы, что там плескалось презрение. – Еще не минула луна после окончания перемирия, и наш мир все еще держится. - Этот мир хрупок, как стекло и балансирует на краю, - вырвалось у Алана невольно и все взгляды обратились к нему. - Мы лишь ждем, кто первый подтолкнет хрусталь к обрыву. Неужели Вы еще не поняли? - Почему ты уверен, что это именно Грациан? Ты сам его видел? – Аллайн подавил тревогу в голосе. - Да. - Как он выглядел? - Высокий, молодой человек. Тонкой фигуры, красивого лица. Одежды черные и синие. Высокий хвост, закрепленный диадемой, а на воротнике защитные пластины будто боится удара со спины. Тонкие брови и резкий голос, а позади него четыре тени, будто стражи. Алан невольно прикусил губу. Только Грациан и мог быть этим человеком. Да и стал бы он скрывать свою личность, раз уж все знали, что готовится война? Но почему так жестоко? - Кто-нибудь еще выжил на этом аванпосту? С вами ведь был командир, почему прибыл ты, а не он? Почему Вас смели так быстро? - Он напал резко, не со стороны земли, а со стороны небес. Он командовал гарпиями. Аллайн закрыл глаза. - Тогда понятно. И что же? - Мы отбивались, как могли, Владыка, до самого последнего человека. Когда остались только мы вдвоем, я и командир, Грациан появился. Он не стал самостоятельно вступать в схватку, только спросил, кто из нас осмелится держать флаг, а кто - передать весть. - Он победил и играл! Отвратительными методами, еще и издевался словами! И впрямь демоническое отродье, недостойное мерить нашу землю своими шагами! – выплюнул советник. - Командир Хадар сказал, что никто из нас не будет слушать демоническое семя. Как все было потом, я не видел, потому что закрыл глаза. Грациан воткнул стяг в командира Хадара как кол. Стяг с нашим знаменем. А потом он вбил стяг со знаменем и нанизанным командиром на нем прямо в камень башни…. И после этого уже велел сжечь всю землю. А мне сказал вернуться и доложить, как ответственному и последнему из аванпоста. Алан ощутил, как у него подгибаются колени. Он не смог стоять и ослаб. Сильные руки Тай Ши схватили его за плечи. Монах придержал. Через ткань одежды Алан невольно ощутил, как быстро бьется чужое сердце – будто птица в клетке. «Значит, ему тоже страшно,» - подумал Алан. Страх, как отрава, разлился по его венам вместе с кровью. Ему хотелось закричать и убежать. Не видеть этого человека, не слышать жуткого рассказа о первом нападении, о том, что война уже явилась на порог. - Еще не прошла луна дня, когда закончится перемирие. Почему же он напал так жестоко до срока? Почему не стерпел? - У него был ответ на этот вопрос, ведь он знал, что Вы спросите так. - Солдат зашелся кровавым кашлем. Лекарь захлопотал рядом с ним отчаяннее, и резко перетянул ему бинтом грудь. - Он сказал, что, государю Голубой Звезде не искупить миром этой вины, не залить вином крови, не восстановить из пепла колосьев пшеницы, и не обратить солнце обратно. Он сказал, неважно, как быстро наступит день, его приближение уже ничто не отменит.