Принц и монах

- По сравнению с грушевым вином из нашего округа, вино из твоих земель горькая… дрянь. - Эллиас повел губами. – Уж не обижайся. Эфир поболтал вино в своем серебристом бокале и медленно опустил подбородок, соглашаясь с этими нелестными словами. В Темном Княжестве было скудно с выращиванием плодов, которые отличались бы вкусом и цветом, а потому его людям приходилось идти на сделки и уступки. Их главным сбытом оказались только лунное серебро и аконитовые цветы. В его княжестве больше нечего было добывать, только эти две вещи оказались в избытке у земли, которая дала пристанище его предкам. Если бы Эфир захотел, то непременно построил бы себе сотню огромных замков из чистого лунного серебра. Пожалуй, тогда его замки бы привлекали внимание чужих людей из чужих земель, но к чему бессмысленная трата на помпезность. Князю приятнее был твердый камень: черный, надежный, тот, что не расколется от огня и меча. Серебро добывали в горных породах, шахтах, из рек - все Серые Пустоши им изобиловали. Аконитовые цветы по поверьям местных могли излечить тяжелые болезни, из них делали настойки, порой их пытались даже добавлять в блюда в качестве оригинальной приправы, но чаще всего сушеные цветы продавали недорого только для того, чтобы украшать дом. Один такой человек, не нуждающийся в серебре, но отчаянно нуждающийся в цветах, по слухам, был молодым юношей. Этот не последний молодец, живущий в верхнем кругу столицы, имел забавный титул Радостный Лорд. Эллиас брезгливо скривил губы, стоило ему услышать об этом юноше. - Радостный лорд? Его зовут Алек Мару. Cемья Мару нажила состояние еще до его рождения, а этот бездельник только и умеет, что пить и тратить. В доме своих предков он разводит настоящий бордель, где то и дело происходят оргии. Хорошие люди обходят его стороной, и правильно делают. Когда получим землю, я сам отыщу этого Радостного Лорда. На самом деле, это вовсе не его заслуженный титул, просто дурачки мололи языками, вот и приклеилось. Раз уж он удостоился такого титула, я увековечу на его лице улыбку от уха до уха, и повешу с табличкой на шее. Не хочу, чтобы такие люди ходили по нашей земле. Отвратительные извращенцы. Эфир провел пальцем по губам. - Это излишняя мера, Эллиас. Чем убивать способных молодых юношей, со здоровым телом и крепкими руками, лучше отправить их в шахты, на работы, где они будут приносить хоть какую-то пользу. Многие дети тяжело больны, многим бойцам требуется переливание крови. К чему напрасно зарывать в землю ресурсы, которые можно использовать с умом? Эллиас замолчал, и медленно продолжил трапезу. - Наши взгляды на правление очень сильно отличаются. Так же, как отличаются оба твоих сына. От одного семени, а словно небо и земля. Эфир сузил внимательные и умудренные глаза, глядя на то, как распахнулись двери, и четыре человека ровным шагом вошли в зал. Эллиас отложил серебристые вилки и снова сделал глоток вина, о котором столь нелестно отзывался. - И кто же из них – небо? – спросил Эфир так тихо, что даже Эллиас не услышал его. Трое из юношей, подойдя к столу, отвесили Владыке уважительные поклоны. Маэл поколебался, но собрался с духом и повторил жест. Эфир медленно поставил бокал на стол и пальцами пододвинул его к другому краю. Грациан, приняв бокал из рук отца, взял его обеими руками и залпом допил вино в знак уважения и признания их одной кровью. Маэл украдкой взглянул на Сальватора, которому не было предложено подобного угощения. Бастард стоял со скучающим выражением лица, намеренно принимая равнодушный вид. Мортакар находился по его правую руку и держал голову покорно опущенной, не смея смотреть на Владыку прямым взглядом. От вина губы Грациана оказались алыми, и Маэл невольно засомневался, правда ли в кубке было вино. Наследник Эфира медленно перевернул бокал, показывая, что не пропустил ни капли, и только после этого Эфир повел подбородком. - Вы пришли позже, чем я ожидал. Говори, Грац. - Почти две сотни на поле боя. Пусть долго, но до них дошло, что трупы лучше сжигать сразу. Не знаю, как они смогли сделать это в кратчайшие сроки, но после того, как мы их убивали, почти каждый солдат… не оставлял трупа. Эфир приподнял бровь. Грациан свел кончики пальцев. - Они разжигали огонь, и сгорали перед смертью. Эфир сощурился и медленно откинулся на высокую спинку кресла, напоминающего трон. - Аллайн не так прост, как кажется. - Его Мудрейшие свое дело знают. Свои посты они выгрызали ногтями и зубами. - Эллиас скривил рот, не отводя брезгливого взгляда от Мортакара, чье изувеченное лицо скрывала часть лиловой вуали. Маэл заметил его взгляд. Так смотрят на склизкое, жуткое неестественного вида насекомое, настолько омерзительное, что даже рука не поднимается прикончить его, чтобы не шевелило своими маленькими липкими лапками. Мортакар не двигался. - Сколько мы приобрели? - Из двухсот почти пятьдесят. Меньше половины. Наша армия пока что не редеет, но и не полнится, - отозвался Грациан. - Не будет топлива, у нас не будет сильного войска, отец. - А что с потерями? – Голос Эфира был спокойным и ровным, без единого намека на злобу или негодование, в то время как Эллиас нервно ерзал, кидая на Маэла неоднозначные взгляды. - Мы потеряли двадцать шесть гарпий, пятнадцать жнецов и порядка трехсот трупов. – За Грациана ответил Сальватор, лично посчитавший каждое тело. – Этот бой был вничью. - Через несколько дней на эти земли подоспеет подкрепление. Если они додумаются привести огонь, нам придется сдать позиции. Эллиас вскочил и упер руки в лакированную столешницу. - Никто из вас не смеет сдавать позиии! Мы прорвали первую линию обороны! Если отступим, нас поднимут на смех! Среди нас некроманты или ничтожные, шелудивые псы, что бегут, когда стрелу спускают с тетивы?! Покажите, на что вы способны, покажите ярость! Вырежьте все их войско, до последнего человека! Усейте землю их трупами! Эфир медленно поднял руку, и Эллиас, осознав, что выпустил уж слишком много эмоций, медленно опустился на место. Маэл поджал губы. Его отец характером был куда хуже и страшнее Эфира, но на поле боя… Эфир превосходил всех холодным расчетом. - Пусть они подойдут ближе. Вы оба займите свои позиции на возвышении. Выбейте первым сильное звено противника. Остальные падут сами по себе. Уничтожьте их дух. Если они разжигают огонь – заставьте его потухнуть. Вода или лед сделают свое дело за вас. Трупы будет не сжечь, если не будет огня. - Возвышенностей у нас только четыре башни. Занять их не трудно, но… придется войско разделить надвое. - Пусть к Сальватору отойдет большая часть. Маэл и двадцать некромантов пусть разделят войско противника. Уведите их к башне, и разделайтесь. Позиций мы не сдадим. Оба юноши, выслушав отца, покорно склонили головы, принимая его приказ. Мортакар ничего не сказал. Он не был воином, и не участвовал в битвах, оставаясь неясной фигурой вдали, что после боя промывала Сальватору возможные полученные раны и расчесывала спутанные волосы из мягкой привязанности. Внезапно в тишине раздался мягкий голос Эфира. - Мортакар, подойти. Мертвец, не дрогнув ни одной частью еще не до конца разложившегося тела, подошел к столу без слов, все так же не смея поднять лица на мужчину. Эллиас, поглядев на него, скривил рот. Из черного пустого провала левой глазницы выглядывал нежный зеленый побег лозы, на котором уже прорастали первые листочки. Побеги молодой растительности в ходячем трупе. Отвратительно. Эфир протянул руку и выпустив совсем немного собственной силы, сжал ладонь в кулак. Мортакар издал судорожный и глубокий вдох, как человек, который долго находящийся под водой, выходит на поверхнсть и делает большой вдох полной грудью. Внезапно лоза, дышавшая жизнью из мертвого тела, завяла, сжалась, стала сухой и жесткой, а затем потрескалась. Мортакар медленно потянул изогнутую ветвь, вытаскивая обломанный побег из собственной глазницы, из дыры в шее, и из под плотно запахнутого одеяния. - Мортакар благодарит Владыку за помощь, - глухо, но с уважением сказал мертвый человек. Эллиас ощутил, как у него пропал аппетит. Внезапно после этого зрелища, вино, что он поносил, оказалось самым сладким напитком, что ему доводилось вкушать. Эфир мягко улыбнулся. Мортакар, сжав засохшие мертвые лозы в руке, поклонился так же, как Грациан и Сальватор, и поспешно отступил. Юноши ушли, закрыв за собой дверь. Эллиас долго думал, как высказаться о том, что он увидел, но решил, что его выражение лица сказало все красноречивее любых слов. Он медленно отодвинул тарелку с мягким мясом индейки, пережаренным горошком и морковью и тыквой, а затем откинулся на спинку. Для себя он уже решил, что этот мертвячник останется в Темном Княжестве, где и разложится. - Кхм-кхм. Мне бы не хотелось давить на больное, и принижать твои достоинства, но... я заметил, разве в магии твои сыновья не искуснее, чем ты сам? Эфир опустил ресницы. По молодости он сам сделал себе имя, прислав отцу Аллайна два окровавленных тела - мужчины и женщины, украшенные цветами, с просьбой не забывать об их общих предках. Это был единственный и предупредительный дар, однако, именно этим даром светлые добрячки пустили слухи, сколь коварен и ужасен демонический князь Эфир, сколь жестоки и отвратительны его методы ведения переговоров, какой он грубый неотесанный человек, не уступающий своему прародителю демонов в темных искусствах некромантии. В расцвет своих сил, когда его собственные мать и отец были живы, Эфир мог дать фору трем юнцам, как Сальватор и Грациан. Увы, но вовсе не годы взяли и иссушили его внутренние силы, а нечто более значимое. То, что скрывалось за душой Темного Владыки и никогда, даже случайным намеком, не проскальзывало в словах. Саль и Грациан знали, что отец не то, что посредственный маг, теперь без духовного резерва, но вообще крайне слаб в том, чтобы творить колдовство. Однако, всех карт Эфир не собирался раскрывать. - У меня давно не было практики. Они молоды и сильны, но все, что они знают, для меня самого - лишь капля в море, - уклончиво сказал мужчина. - Тем не менее, двое молодых и сильных бойцов... - Эллиас облизал губы. - На твоём месте я имел бы в руках больше одного козыря и продумывал бы заранее на два шага. Эфир сощурил глаза. - На что ты намекаешь? - спросил он ледяным голосом. Эллиас ничуть не смутился, только голос его стал приторно сладким. - Ни на что, вовсе ни на что. Но вдруг Сальватор, так и не добившись твоего признания, учинит бунт, и потребует трона, по праву первого наследования? Эфир сжал губы в тонкую полоску. Этот разговор ему не нравился. - Подумай сам. Грациан и Сальватор всегда бок о бок в любом бою. В пылу сражения мало ли, что может случиться. Дрогнет рука, кинжал полетит не туда, куда надо, цель для порочного колдовства может быть случайно подменена другой.... что, если Грациан погибнет в бою, тогда Сальватор придет и станет требовать от тебя положенного ему, как последнему сыну твоего рода? Если уж он убьет Грациана, что стоит ему убить новорожденного Ройвэ? Пусть Ройвэ остался в княжестве с твоей третьей женой, но... тебя никогда не посещали такие мысли? Напряжённое лицо Эфира внезапно расслабились, и тонкие губы растянулись в безмятежной улыбке. - Если бы я не знал своих собственных детей, я бы непременно взрастил бы в сердце семя сомнения, что сейчас ты пытаешься посадить. Все пустое. Эллиас фыркнул. - Я тоже думал, что знаю Маэла хорошо, и был уверен, что он обязательно прикончит эту блядь, Алана. Потому что, что может быть проще? Хах! Так он в него влюбился и набрался наглости просить у меня пощадить эту грязную шлюху! Я был готов к чему угодно. К чему угодно! Что он струсит, что его поймают на месте преступления и казнят, что было бы большим сожалением! Что его план раскроется кем-то, и он будет подвергнут шантажу! - Эллиас был полон негодования. - Но в итоге он просто по уши влюбился в.... Мужчина взмахнул рукавом и нервно опрокинул в себя бокал горчащего вина, не зная, каким ещё словом назвать Алана. - Отвратительно. Суть в том, что никто не может знать другого человека до конца. Даже отец не может знать своих сыновей. И Сальватор и Грациан, возможно, имеют собственных демонов в мыслях, и кто знает, когда они выпустят их наружу. Эфир медленно опустил руку в широком и тяжёлом черном одеянии. В его ладонь упала тяжёлая, но небольшая, прозрачная стеклянная капля. - Доверие не подлежит сомнению. - Мужчина сжал каплю между средним и указательным пальцем, позволяя Эллиасу ее рассмотреть. Капля и капля из самого обычного, даже не крашенного стекла. Ни драгоценностей, ни золотого обрамления, ни красоты, ни изящности. Просто капля, которая упав с высоты, брызнет стекольными осколками, и никто не станет скорбеть по этой бесполезной безделушке. Эллиас остался в смущении и непонимании. - Что это? - Доказательство того, что Сальватор никогда не пойдет против меня. Его доверие и верность. Эллиас оказался не впечатлён. - Ты веришь в верность сына из-за кусочка... стекла? Эфир ухмыльнулся краем рта. В этой слезе было запечатано то, что Сальватору дороже всего. Лишиться слезы - значило для него лишиться части себя самого. В слезе была запечатана... душа Мортакара. Эфир хорошо помнил тот день, когда в слезах скорби его сын пришел к нему и встал на колени, не находя в себе сил успокоиться. Он забивался в рыданиях и выл смертельно раненным зверем так долго, что, казалось, его вой стал вечностью, и Эфир, крепко сжимая сына в руках, чувствовал, что эти звуки душевной потери ещё долго будут отзываться в его памяти. Как знакомо... Он и сам переживал подобное когда-то. Только его некому было обнять. И в тот день слова не требовались. Эфир и без разъяснений понял, что Мортакар, этот мягкий юноша семнадцати лет, заразившийся странной лихорадочной черной болезнью, от которой его рвало кровью и желчью, скончался в мучениях. И сколько бы ни были огромны возможности Сальватора он не смог помочь своему другу. Мортакар умер, а вместе с ним и Сальватор в тот день похоронил часть самого себя...