Принц и монах

- Мое счастье безгранично! Просто безгранично, ведь на леднике наконец-то прорастают побеги! - Захмелевший и расслабленный Аллайн томно улыбнулся. Бокал в его руке дрогнул, и багровая пьянящая жидкость едва не окропила пол. Тай Ши не смотрел на него. Сведя руки в рукавах, монах стоял возле приоткрытого окна и бездумно глядел в ночь, ожидая, когда же государь позволит ему уйти. - Тай Ши, ты добился того, чего еще никто не смог. Наконец-то, мой сын ведет себя так, как ему подобает, и не берет себе в постель каких-то высорожденных потаскух. Монах незаметно поджал губы. Это звучало как похвала, но чувствовалось небрежностью и скрытым издевательством. Тебе единственному удалось сломать человека, почему же ты совсем не рад? - Только жениться упрямец не хочет. – Аллайн допил вино и поставил бокал. – Ну… и на то, чтобы вытащить его из болота похоти ушло немало времени, не так ли? Понадобится столько же, чтобы заставить его преклониться и пойти с Роаной к алтарю. Но война уже началась… Тебе нужно поторопиться, Тай Ши. Виллем де Ктэль ведь говорил с тобой, я прав? Монах опустил подбородок и тихо сказал: - Да. Виллем и Роана действительно говорили с ним. Наседая с двух сторон, словно вороны, они, с пристрастием допрашивая монаха, просили, умоляли, подкупали, а затем угрожали, если Тай Ши не повлияет на решение принца о свадьбе. Виллем уже предоставил свои войска и был совершенно не в восторге от подобного отвратительного стечения обстоятельств. Молодой и цветущий подлунный наследник представлялся им идеальной партией для его единственной дочери. Пожалуй, Виллем сам был бы не против, иметь такого сына, только при условии, если тот будет понимающим и покорным, а не упертым, словно мул, и не похотливым, словно бродячий кобель. Единственный недостаток Алана был стерт в порошок, будто его и не существовало. Конкурент Роаны, этот развратный маркграф был отослан и, казалось, ничто не мешает двум молодым сердцам влюбиться, но Алан был неприступен и холоден, и на него не действовали никакие попытки смягчить сердце. Тай Ши тогда покачал головой и сказал, что он не имеет такого уж влияния на принца, какое хотят видеть окружающие, и просьба Речного Лорда совсем не по адресу. Виллем был ласков, затем свиреп, и снова ласков, срывался на крик и угрозы. Затем сыпал комплиментами и обещал светлое будущее в самой восхитительной общине, часть своих земель, богатство, власть, молодых женщин и лучшие сорта вин, но Тай Ши с улыбкой покачал головой, и сказал, что он монах, которому не нужна мишура этого мира. Он думал о том, сколь мерзки богатые люди – наличие большого количества денег заставляет их думать, будто все в этом мире можно купить, и каждым можно владеть. Так и Виллем почти всю ночь допрашивал Тай Ши об Алане, и самым частым вопросом его было: Что хочет принц? - Я дам ему, сколько он захочет, только если возьмет в жены мою дочь и у них будет дитя. Он получит золотые горы, полные самоцветов! Художников, в тысячу раз лучше, что напишут его портрет лучшими красками, что не выцветут и через тысячу лет! Я назову город в его честь, если нужно, я даже выстлу ему дорогу, где каждая медная монета будет покрыта серебряной, а серебряная – золотой! Тай Ши смотрел на мужчину, из края рта которого пузырилась слюна, так яростно он доказывал, что он сделает в случае соглашения, и в глубине души горько улыбался. «Ему нужна искренность и любовь, господин де Ктэль. Любовь одного единственного человека, которого сейчас нет рядом». И ничто из того, что мог предложить ему Речной Лорд, не нашло бы отклика в душе. К чему в эти золотые дорожки, горы, самоцветы, если нет того, с кем это разделить. К чему весь этот брачный союз, если после церемоний себя ощущаешь, словно птица в клетке. Аллайн не присутствовал при этом разговоре, но услышав, что монах посмел отказать самому Виллему, и не собирается содействовать, рассмеялся во весь голос. Он без труда переубедил речных правителей, что упрямство Алана и отказ Тай Ши не более, чем вопрос времени. Тай Ши когда-то говорил, что он не воспитатель и не ментор, а всего лишь скромный монах, и ошибся лишь в одном. Его скромности не было предела. Но прошло всего полтора года, а из окружения принца не осталось никого, даже самого невзрачного человека. Алан повсюду ходил один, и лишь монах сопровождал его, даже близко не походящий на любовника-фаворита. Почему-то мужчины были уверены в том, что Тай Ши использовал какую-то запретную технику, о которой им было неизвестно. Что монах как-то повлиял на его разум, околдовал речами, запутал цитатами, заставил поверить в святость даосских трактатов, и теперь принц, до сего дня упрямый и разнузданный, оказывался совершенно равнодушен к любым удовольствиям. Не только к постельным игрищам с несколькими партнерами, но и к вину, и к танцам с юношами, и к азартным играм, что обычно заканчивались непристойностями. Ни один из них не допустил и мысли о том, что Тай Ши за закрытыми дверями не избивает принца палкой, заставляя стоять на коленях и читать или переписывать сутры, а сидит на полу, прижимая рыдающего Алана к своей груди. Укрывает широкими рукавами, словно серыми крыльями птицы, этого юношу от жестокости и холодного равнодушия, прячет от страшного одиночества, и позволяет спать спокойно. Что монах не строг и не холоден, как им привыклось думать, а мягок и ласков, убеждает не строго и властно, как наставник, а с нежностью, как друг. Аллайн налил себе еще вина. - Он передумает, - решительно сказал мужчина. – Он передумает, иначе я снова заставляю его истекать кровью. Первая моя попытка вот так увенчалась успехом. Еще несколько таких наказаний, и он поймет всю важность ситуации и данного решения. Со слезами, с соплями и воплями, он пойдет на алтарь и возьмет ее. Нарожает детей, и тогда….. Тогда союзы окрепнут, и будут держаться на крови, а не на хлипком обещании. Тогда и мир будет. Тай Ши ничего не ответил. Только воочию представил, как свистит ветер от нового замаха менторской строгой палки, как звенят бляшки, оставляя кровавые глубокие следы на коже. Как юноша кричит, не в силах уйти от жестоких ударов, как кровь струями украшает его спину и пол. И это решение? Правильное решение, добиться мира насилием и принуждением человека? Пусть одного, пусть конкретного, но человека. Со своими желаниями, со своими страхами, со своей хрупкой и ранимой душой. Губы Тай Ши невольно скривились от отвращения из-за слов Аллайна, но тот смотрел на бокал вина и ничего не заметил. - У Эфира родился уже третий сын! Третий! – внезапно сказал Аллайн. - Понимаешь, что это значит, Тай Ши? - Гм? - Он отрастил себе еще одну дополнительную руку к своим четырем! Собственным, Сальватору и Грациану! Судьба несправедлива ко мне! Почему небо дарит ему сыновей, а мне лишь девочек, и одного потасканного сына? Ах, несправедливость… - Аллайн прижал пальцы к виску. – Хотя, может быть, это предопределение небес? У меня три дочери, а у Эфира три сына…. Если бы наша вражда могла дать хоть какую-то трещину. Может быть, я поступился бы своей гордыней, и отдал бы моих девочек в лапы демонам. Ради мира… если мне нужен брак от Алана, мог бы я потребовать брака от них? Разумеется. Мог бы Эфир отказать мне? Конечно, нет. Ведь он сам воочию узрел бы красоту предков старшей сестры. Кровь кровью, но мы уже не можем считаться братьями, сколько лет прошло. Сколько союзов и умирающих альянсов потерялись в бесконечном водовороте вынужденных браков. За этим бесконечно длинным и монотонным монологом Аллайна время минуло за полночь, и даже самые дальние уголки фонарей медленно угасли, погружая пространство в полную темноту. Тай Ши медленно отошёл от окна, чувствуя, как усталость навалилась на его хрупкие плечи. - Государь позволит мне откланяться и уйти отдыхать? Аллайн медленно кивнул, а затем, вспомнив, щёлкнул пальцами. - Ах, да, Тай Ши, постой, постой! Тай Ши снова повернулся к мужчине. - Государь? - Я подумал о том, что за твои старания я ещё не отплатил, как должно! Монах скромно улыбнулся. - Мне не нужна плата, Ваше Величество. Мир, гармония и покой - это высочайшие блага на всей земле, которые не заменить золоту и серебру. Аллайн усмехнулся и встал. Несмотря на два выпитых кувшина вина, он смотрел прямым вглядом, и его язык не заплетался, хотя стоял он не слишком уверенно, придерживаясь за край стола кончиками пальцев. - Я знал, что так скажешь, но никакой труд не должен оставаться не оплаченным. Тем более, когда государь должен, это невыносимый позор на его репутации, а я и без того задолжал Виллему. Это самый тяжелый долг на мне, и Алан должен помочь. А ты – должен помочь ему обеими ногами встать на правильный путь. Сделай это, Тай Ши. Ты сможешь остаться с ним, если пожелаешь. Займешь пост Придворного Мудрейшего, Даосского наставника, Долина Гор обретет невиданную славу. Люди потянутся туда, когда узнают, какая так просветленность. Она полна благородных людей, и если я в силах улучшить ее, я это сделаю. Даосская община нуждается ли в материальном обеспечении? Быть может, я смогу прислать туда помощь? Тай Ши, вполуха слушающий о просьбе государя, порядком растерялся, когда Аллайн сказал о нуждах. Монаху всегда было легко отказываться от благодарности, если ее пытались вручить непосредственно в его руки. Но чтобы через него помочь людям, которых он, возможно, даже не знал, но которые жили в предгорьях их безмятежных пиков... - Я не знаю, - растерянно сказал Тай Ши, - если государь хочет сделать это, то, пожалуйста, напишите письмо моему наставнику, Тао Су. Он наверняка найдет правильное решение, и если долина в чем-то нуждается, он обязательно сообщит об этом. После того, как Аллайн сообщил, что утром же отправит письмо, Тай Ши вежливо поклонился и покинул просторный зал. Неизвестно, почему государь решил придаться распитию вина этим вечером, но он пожелал, чтобы именно Тай Ши составил ему компанию. К счастью. Аллайна Тай Ши уже смог уложить Алана и погрузить его в глубокий сон, иначе, Алан сейчас ходил бы по комнате, в молчаливом ожидании друга, не в силах заснуть. Когда послушник вернулся в просторную опочивальню, свеча в масляной лампе уже догорела, и он сменил ее. Алан крепко спал на своей смятой кровати, и как обычно распространял приятный аромат молочного чая. На небольшом столике небрежно осталась его заколка прямо рядом с богатой чашей ярко багровых зерен спелого граната. Помедлив, Тай Ши зачерпнул ложечкой зерна, и отправил себе в рот. На язык немедленно брызнул сладковатый алый сок, на зубах захрустели плотные косточки. От этого глухого, почти неслышного звука, Алан двинулся на постели и вскинул руку над головой. Его другая рука свесилась на кровати, и просторная сорочка оголила плечо и изящную линию белых ключиц с небольшой впадинкой. Тай Ши бесшумно отложил ложку и замер, а его сердце пустилось в безумный пляс. За всю свою жизнь кроме себя самого при омовении и принца, когда ему пришлось вытаскивать того обнаженным и почти бессознательным, монаху не доводилось видеть голых мужчин. И пусть внешняя красота для него не была предметом обожания и поклонения, в ней он находил некоторое очарование, что заслуживает изрядной доли внимания. Вот и сейчас он смотрел на голое плечо Алана, и рука сама потянулась коснуться бархатной белой ароматной кожи, прохладной от того, что эта часть тела не было прикрыта. До сего дня ему приходилось иметь физический контакт лишь вынужденно и никогда по желанию, но сейчас тело само стало подводить его. Тай Ши напрягся, словно тетива гибкого лука, дрожа крыльями бабочки, напрасно пытающейся удержаться на ветру возле особенного красивого цветка со сладким нектаром. Но его длинные белые пальцы остановились всего лишь в нескольких сантиметрах от изгиба ключиц и красивой впадинки, к которой так хотелось припасть на мгновение губами. Что же я делаю?.. Пальцы зачерпнули воздух. Тай Ши, опомнившись, прикрыл голое плечо принца, натянув край его развязявшешегося ночного халата. В покоях было прохладно, несмотря на жар свеч, и поэтому монах прикрыл юношу по плечи флисовым одеялом. Безумие и глупость! Тай Ши отшатнулся от спящего, словно от страшного зверя. Монах, резко подошел к туалетному столику и опустил дрожащие пальцы в холодную воду, чтобы успокоить собственный разум. В его голове никогда не было запретных и порочных мыслей. Ему не нужна была ни власть, ни обладание, но сейчас, тело так сильно хотелось оказаться на этой постели… Как когда-то Маэл, забраться сверху, под одно одеяло, и прикрыв глаза, исказив лицо в муке желания, наконец-то отдаться пьянящему чувству. Тай Ши звонко наградил себя резкой пощечиной. Когда это не помогло, он ударил себя по второй щеке, и по подбородку потекла вода из-за того, что он бил себя мокрыми пальцами. Резко вскинув лицо, Тай Ши увидел, как он выглядит в приступе гнева. Тонкие брови сведены, на губах играет неприятный оскал, а глаза мечут молнии. Протянув руку, он уперся округлыми ногтями туда, где отражение повторяло изгиб его губ. - Ах ты дрянь, - прошептал он себе самому, задыхаясь от ненависти. Неужели Маэл был прав? Неужели он решил претендовать на то, что не было его. Как мог он вообще взглянуть на принца этими медовыми глазами, полными любви и желания… Желая попробовать с ним… Тай Ши сжал зубы, с ненавистью глядя на собственное отражение. Казалось Тай Ши в зеркале отвечал ему не злобой, а насмешкой, а его руки, прикасающиеся с другой стороны, не царапают зеркало, а гладят его. - Дрянь. Тай Ши выдохнул это слова снова, после чего неожиданно на душе стало легко и спокойно. Оставив на зеркале след от мокрых пальцев, и не стерев его рукавом, монах отодвинулся, не желая больше смотреть самому себе в глаза. Тай Ши вернулся и сел у изголовья кровати. Как бы повернулась его судьба, будь Алан не принцем, а простым юношей, живущим в Долине? Как повернулась бы его судьба, если он провел с таким юношей так много времени. Смогли бы они остаться вместе, или улыбка Тай Ши затерялась бы в тысяче бесчисленных красавиц между ним и человеком, которого он полюбил? Не подверглись ли они осуждению, или принц, слишком уж закостенелый, и не обратил бы внимания на монаха, внезапно улыбающегося совсем не по дружески. Если бы обстоятельства были иными, смог бы Тай Ши признаться ему в своих чувствах? А если он сделает это сейчас, к чему все приведет? Послушник повернул голову, и посмотрел в лицо мирно спящего Алана. Как иронично. Сейчас Алан преспокойно спал, но из них двоих именно он не мог уснуть, если рядом никого не было. Тай Ши никогда не сталкивался с подобным, но стал ему опорой и помощью, а теперь эта ночь безжалостно лишила его собственного сна, и всю благодать отдыха отдала принцу за них двоих. Тай Ши отвернулся. Он удостоился великой чести быть наставником. Еще больше – быть надежным другом, и при этом своими чувствами подвел всех. Себя, наставника, Алана. Как он может кого-то наставлять, если сам в бреду мечется, желая окунуться в любовь, словно мальчишка. Если подумать, сколько людей в эту самую ночь мечтали оказаться рядом с Аланом вот так, как Тай Ши. Сколько из них добивались его признания, желая разделить с ним ложе, и попробовать принца на сладость. Сколько желали мед его губ и сок его тела? И сколько из них хотели просто говорить с ним о том, что терзает его душу по ночам? Которые из них были готовы слушать речи о том, как нежно он любит Маэла, единственного человека, достойного взаимности. О том, как сожалеет о своих интрижках на его глазах. Ведь он так и не извинился. Не извинился, но признал свою неправоту, а для Тай Ши и этого было достаточно. Для себя этот глупый поступок он уже давно простил. А Маэл…. После изгнания Алан каждый день писал ему несколько писем и отправлял в поместье Ледяных Колосов. Сначала он задыхался и плакал, умоляя Маэла вернуться и выкрасть его, увезти прочь от отцовской жестокости и менторской палки. Писал о том, что его жизнь превратилась в мучение, и теперь нет сил бороться за счастье, писал о том, что он ждет его верно и терпетно, забываясь в алкоголе, который с каждый разом становился все крепче, но все еще не кружил голову настолько, чтобы заставить уснуть. Затем, спустя время, когда боль расставания утихла, он лишь писал о том, что случалось с ним за день, спрашивал о том, как проходят дни Маэла в разлуке и скучает ли он. Об инциденте, когда над ним надругались, он решил ему не сообщать. Пусть это останется его собственной болью, его позором и унижением. Он отправлял каждое письмо утром и вечером. Каждый день, неизменно и верно ожидая, когда ему пришлют ответ на бумаге уже знакомым почерком с уже знакомым гербом. Но ответа не было. Не было первую неделю, затем месяц, затем два месяца, когда Алан не писал ничего, только снова и снова умолял Маэла ответить ему, послать весточку, и даже если маркграф охладел к нему, больше не любит и не хочет, пусть даст ему знать. Все лучше, чем вот так сидеть в неизвестности, утопая в мыслях, которые не были правдой, и не станут ею. Ответа не было. А спустя полгода Алан перестал писать. Не из злости, и не из того, что разлюбил. Его целиком поглотило отчаяние, и больше он не мог взяться за перо, чтобы написать, как он любит этого человека. Полгода он бился грудью в закрытые двери и не добился ничего. И вся боль от расставания, что наполняла его, наконец-то, отступила. Тай Ши прижался лбом к изголовью кровати, и шумно втянул в себя воздух. Сколько бы он не убеждал себя, их отношения с Аланом изначально были обречены на провал. Статус, положение, пути и отношение к жизни… Алан никогда не станет даосом, а Тай Ши – никогда не войдет в роль фаворита, ревнивого, резкого, вульгарного и страстного. Как глупо надеяться и ждать ответа. Тай Ши ощутил, что его глаза увлажнились, а затем нахмурился, потому что как бы он ни пытался заплакать, чтобы избавиться от душевных терзаний, слез все не было. Неизвестно, сколько времени прошло, пока он вот так сидел, отчаянно пытаясь заставить себя заплакать, чтобы выпустить душевную боль, как вдруг откуда-то издали, неслышно монах почувсвовал притяжение. Юноша вскочил на нетвердых ногах и немедленно подошел к окну, отбрасывая тяжелые кисти штор в сторону. Холод зимней ночи не освежил его бледное лицо. Тай Ши свесился через подоконник. Невидимая рука манила его прочь, прямо с окна, манила к себе. Словно кто-то откуда-то звал его. Звал обратно, туда, где его настоящее, истинное место. И Тай Ши знал, что это место восточнее от замка, где по тракту дорога уводит в Долину Безмятежных Гор и там теряется. Но странный интуитивный зов, словно изнутри из крови, плоти и костей, насильно повернул его голову в другом направлении, в западном. Тай Ши перевел затуманенный зовом взгляд, а затем схватился за голову. Безумная боль скользнула в его мозг, раздробив на осколки череп. Сила внутреннего удара была так велика, что дыхание застряло в легких, а ноги перестали слушаться, и монах медленно сполз с подоконника, падая прямо щекой на ворс мягкого ковра. Глаза стали туманными. Комната стала погружаться во тьму, и сквозь нее Тай Ши услышал, как внутренний зов уступает чему-то более сильному и властному внутри него. Монах закрыл глаза.