Принц и монах

Тай Ши дышал ровно, и его грудь мерно вздымалась в такт дыханию. Тао Су держал пальцы переплетенными, с тревогой наблюдая за своим воспитанником. Произошло нечто нехорошее. Нечто, что стало для Тай Ши переломным моментом. Он вернулся днем, пешим, с комплектом одежды, в стоптанных сапогах. Не расслабляя тело омовением, юноша немедленно ушел в глубины горной расщелины, и там, без слов, простоял на коленях два дня без еды и воды. Он ни с кем не перемолвился и словом, ни на кого не смотрел, а на третий день, принял медитирующую позу. И так прошло еще двое суток, без изменений. Он вернулся, словно сбежал от чего-то, и теперь отчаянно заставлял себя, заставлял из-за всех сил оставаться на месте. А за его безмятежным лицом скрывалась тайна. Болезненная и обжигающая. Послушники, знающие Тай Ши, волновались не меньше наставника, то и дело, приходя проведать состояние своего брата. Поза Тай Ши не менялась, дыхание оставалось ровным, он не подавал совершенно никаких признаков неудобства, и лишь Тао Су догадывался. Ему проще закрыться и стать камнем, нежели позволить вырваться тому, что он так тщательно скрывает. Спрятав сухие руки в широких тяжелых рукавах темного одеяния, Тао Су подошел ближе и сел напротив ученика. От переживаний старый монах не сомкнул глаз всю ночь, а теперь время близилось к раннему утру. - Как долго еще ты будешь наказывать себя? – спросил он ровно. Тай Ши услышал его. Но прошли долгие минуты, прежде чем он лаконично изрек: - Всю жизнь, наставник. Тао Су положил ладони на колени. - Что ты сделал, Тай Ши? Послушник ничего не сказал. Вряд ли он бы признался даже под пытками. Но раз ответ был таков, старому монаху не пришлось долго гадать. - Ты дал волю чувствам, да? Между вами произошло нечто интимное? Тай Ши не пошевелился, только два пальца, что он держал в мудре жизни, задрожали. Тао Су протянул руку, сжал его запястье и опустил. - Довольно терзать свое тело, Тай Ши. Терзания тела для души пустой звук. Терзания души для тела да, а вот наоборот… не поможет. - А для меня не пустой звук, наставник. Это единственное, чем я могу покарать себя. Юноша упрямо поставил руку вертикально. Мужчина потер точку между бровей. - Тай Ши, послушай меня.Ты мудр и совестлив, но не стоит доводить все до крайности. Каждый человек имеет право на ошибки, и от него зависит: простить себя или продолжать терзаться. Разве это жизнь в терзаниях? Небо тебя простит, прости и ты себя за то, что оступился. - Небо не прощает телесных прегрешений, и навсегда отвергает от себя приземленных душой и телом, - ответил Тай Ши. Мужчина покачал головой. - Лишь тех, чей выбор был осознанным и собственным. Помнишь, я говорил, что ты никогда не был рожден монахом? Я взял тебя под свою ответственность и опеку, исходя из стремлений сердца. Сам я никогда не видел мира, и не могу знать точно, что творится за его пределами, потому что мне гармония и покой дороже. Я воспитал тебя монахом, но… в глубине души понимаю, что не имею права навязывать тебе свою жизнь. Если бы каждый человек наказывал себя после первой физической близости, наши людские жизни никогда не продолжались бы. Не терзайся, Тай Ши. Ты имеешь право на чувства и любовь. И как бы я ни был далек от этого, не могу даже заставить тебя осудить. Не поворачивается язык сказать, что ты поступил плохо. Ты поступил так, исходя из собственных желаний. И я сомневаюсь, что они были корыстными или эгоистичными. Ведь в каком-то смысле даже физическая близость прокладывает нам дорогу к небу. - Я был пьян. - Тай Ши сам отпустил руку и согнулся. Его лопатки вздрогнули. – Я был пьян, учитель. Я нарушил два обета. Три. Бесчисленное количество того, чему следовал всю жизнь. Тао Су промолчал. Конечно же, он был пьян. Алкоголь раскрепощает, позволяя демонам вырваться через ту тонкую грань, которую сами себе ставят люди. Вино снимает любые телесные барьеры. - Хуже всего, что я все помню. Я не могу сказать, что я что-то забыл. Помню, как это было. Помню боль и сладость. – Тай Ши облизал губы и отвернулся. – Мне плохо. Пожалуйста, оставьте меня. - Я рад бы вообще не беспокоить, но вынужден сообщить тебе. Старый монах достал из широкого рукава скатанный небольшой свиток со сломанной восковой печатью. - Владыка Аллайн прислал вчера утром человека с письмом. Он требует, чтобы ты вернулся обратно в замок. Его Высочеству требуется твоя помощь. Прошло уже два месяца. Он писал еще месяц назад, но я не спешил рассказывать тебе, думал, ты сам поймешь и вернешься. Тай Ши принял свиток из рук. Он долго вертел бумагу, а затем аккуратно сложил ее и с глухим треском порвал надвое. - Сообщите им, что я не вернусь. Я плохой человек, и мне нечему учить или наставлять принца. Есть люди более компетентные в сопровождении или наставлении подобной особы, а я не справился. Ничего не могу сделать, и нет смысла звать меня обратно. Передайте Его Величеству мои слова, скажите, что этот недостойный монах просит прощения. Немного помолчав, он добавил: - Если человек хочет утонуть, его не спасет и сотня рук. Принц утопает в наслаждении. Он не может отказаться от такого образа жизни. Уверен, он и сейчас не терзается муками совести или болью расставания. За столь короткий период я это понял, жаль, что государь не оставляет попытки изменить чужую волю. Алан никогда не сядет на трон, если у него самого не будет веской причины. Хотя… я уже дважды был свидетелем, когда он обещал сделать все, что угодно, лишь бы не уходили те, кто дорог его сердцу. - Хочешь сказать, если бы ты остался, государь был бы доволен твоей проделанной работой? – Старый монах приподнял брови. – Ты ведь должен был перевоспитать его. - Да. – Тай Ши судорожно вздохнул. По его спине пробежали мурашки. – Но… если бы я остался, то поступил бы еще подлее по отношению к нему. Увы, у Благословенных Земель нет будущего, и государь напрасно пытается сделать из принца благородного монарха. Алан готов отдать все – трон, власть и ответственность в чужие руки. Но с тем лишь условием, если они будут заботливы к людям. Представьте себе, можно было бы избежать крови, если бы государь и сын услышали бы друг друга? - Война что пожар, теперь ее миром не решить. Демоны получают то, в чем отказывали себе много столетий. – Тао Су вздохнул, а затем поднялся. – Тай Ши, ты должен вернуться. Теперь эта боль – ваша общая. Я уверен, сейчас ему как никогда нужна твоя поддержка и ласка. Даже ты если ты объяснился, когда уезжал. - Я не объяснялся! – Тай Ши вскочил следом за учителем. Его влажные ресницы задрожали. – Я ничего не сказал. Потому что не смог подобрать слов! Как я должен был высказаться, помимо того, что нам уготована разная судьба? Монах непонимающе уставился на ученика. - Тогда как же он тебя отпустил? Разве он позволил тебе вот так просто уйти? - Не позволил. Я ударил его, и когда он упал, я уложил его в кровать и ушел. Ушел, чтобы не видеть его слез, чтобы не вырваться из его рук! Это был мой единственный способ уйти! Знает ли наставник, сколько душевных сил я потратил на это? Не только за прошлую ночь, но и за этот поступок я буду корить себя всю жизнь. Внезапно Тао Су процедил: - И правильно. Голос старого монаха стал холодным и резким. Он разочарованно взглянул на юношу, которого прервал. - Не могу поверить. Значит, ты так поступил? Без прощания и объяснения, бросил его одного? Неужели тебе неведомо, как сильно это ранит сердце? Тай Ши стоял, опустив руки, и слушал учителя. Тот даже не повысил голоса, но его осуждение резало хуже, чем нож. - Подлость и низость, вот что ты показал ему, Тай Ши. Убедил его в том, что он был прав. Человека ничего не держит на плаву, а вместо того, чтобы стать его спасением – и позволить самому себе пойти по зову сердца, ты отпустил его катиться на самое дно. Ты не мог не знать этого. В его боли виновен сейчас лишь ты. - Учитель, я…. Я не…. - Не знал?! Как ты мог этого не знать? Вопреки себе, предав себя, ты разбил человеку сердце! И я бы понял это, будь это односторонним чувством, но ты! Ты ведь солгал! И ничто, абсолютно ничто в тебе не дрогнуло! - Неправда! - Нет, правда, иначе ты не сидел бы здесь, изображая раскаяние! Это позор, Тай Ши! – резко сказал мужчина и взмахнул рукавом. – Мой позор, что я не объяснил, как следует поступать. Потому что решил, что ты справишься. Что твое сердце решит иначе, а ты задавил свои чувства и растоптал чужие! Юноша медленно опустился на колени, молчаливо прося прощения, но мужчина остался непоколебим. Он жестом велел Тай Ши встать. - Собирайся и возвращайся к нему. Выскажи ему все, все до последнего слова, неважно, сколько сил понадобиться, чтобы разбить все барьеры. И не смей лгать, Тай Ши. Небо может простить ложь другим, но самому себе – не прощает никогда. Еще не поздно исправить свой низкий и трусливый поступок. Возвращайся. И стой перед ним на коленях, а не передо мной! Тай Ши сморгнул слезы. - Как же мне показаться ему на глаза после всего этого? Что я увижу в его взгляде? Учитель, я так много сил потратил, чтобы уйти сейчас, чтобы все остановить. Как мне теперь вернуться? Что ему сказать? - Скажи, что ты сожалеешь о своем уходе. Скажи, что любишь его. Скажи, что ты вернулся, потому что осознал свою ошибку. Возможно, самую главную ошибку за всю свою жизнь. Но не говори ничего, ни про пути, ни про судьбу, ни про положения. Это уже излишне. Молодой послушник слабо улыбнулся. - Разве он поверит мне? Как я вообще смогу переступить порог его покоев после того, что сделал? Я ведь поставил точку. - Сделай из нее запятую и продолжи то, что должно. Ведь твое сердце рвется к нему. - Учитель прав, рвется, да только страх быть непонятым и отвергнутым останавливает. Боязнь неверности – быть пешкой на фигурной доске его желаний, вот чего совсем не хочется. Я ведь видел, как он признается в любви, видел, какой он. Он сказал, что верность это про выбор, и что он выбрал, да сколько раз он клялся Маэлу в этом и не выполнял клятв? Чем я лучше, чем я заслужил отношение? Уж лучше бы он отверг и меня, и мои извинения. – Тай Ши с трудом поднялся на ноги и отряхнул пыльные рукава. - Тем и хороша любовь несовместимых, что она на расстоянии. Пусть он будет счастлив, а я останусь молчаливым свидетелем его счастья. Примчусь на помощь, только если беда придет, и с тем же успехом сгину, как только покой вернется. Монах и принц вместе, что за издевка неба над людьми?