Принц и монах

Алан откинулся на огромные подушки широкой разобранной постели. Дым сладких благовоний перемешивался с теплым тающим воском и смешанными духами девушки. Хада лежала перед ним, изогнувшись соблазнительной кошкой. Молодая куртизанка являлась недурной особой – светлая кожей, с длинными ресницами, миловидным наивным лицом и пухлыми аккуратными губками. Пепельные волосы рассыпались по плечам, пока девушка разминала принцу обнаженные ступни. Алан не появлялся в замке вторую неделю. После того, как уехал Тай Ши, он долгое время пробыл в своих покоях, а затем вышел и после первого ужина со свитой пустился в разгул. Сначала один бордель, затем второй и третий, затем вновь собравшаяся свита. Последовало лопнувшее терпение отца и вновь сломанная менторская палка. Только на сей раз Алан не кричал и не плакал. Когда отец в очередной раз швырнул его на пол, он покорно встал на колени и терпел боль без слез и криков. И теперь было неважно, кто смазывал ему оставшиеся шрамы от отцовского наказания. Два наказания. Три. Четыре. Боль вовращала долг. Чем сильнее бил его Аллайн, тем больше Алан чувствовал отвращение к родному дому. И уходил все дальше и дальше, несмотря на разгоревшийся пожар войны. Он только и смотрел на пламя, подумывая войти в огонь босыми ступнями. Сгореть до пепла, и когда-нибудь возродиться. Другим человеком, в другом теле, с другими желаниями и забыть, забыть всю свою роскошную жизнь. И законченное перемирие, и бесчисленную свиту, и алые простыни после девственниц, и менторскую палку, а главное: того монаха. Тай Ши. Куртизанка налила вина и передала бокал, а затем потянулась к принцу и запечатлела на его губах поцелуй. Алан ощутил вкус ее сладкой помады. - Принц Голубая Звезда позволит этой красавице нескромный вопрос? – проворковала девушка и прошагала пальчиками по мужской груди. Алан равнодушно кивнул. - Не то, чтобы я часто видела, но много слышала. Вы уже давно появляетесь в сопровождении даосского послушника. Даже свита не была столь близка, сколь этот добропорядочный монах. Почему сейчас его совсем нигде не видно? Алан скривил губы. Знал, что она задаст именно этот вопрос. - Почему же ты интересуешься? Хочешь податься в монашки? - Упаси небо, что может быть хуже! – воскликнула куртизанка. – Вовсе нет. Просто любопытно. Всем любопытно, откройте же мне завесу этой тайны, Ваше Высочество. Юноша ухмыльнулся и пригубил вино. - Для начала расскажи, как ты сама стала красивым ночным мотыльком любви? Девушка пригубила вино из собственного бокала. - Принцу не понравится эта история, она слишком грязная для тела и для души. - Грязь неотъемлемая часть жизни. Иди по пути жизни прямо, и обязательно увязнешь в грязи, - равнодушно бросил Алан. Девушка пожала плечами, невольно соглашаясь с этой простой истиной. - Мои родные были… фанатиками. Они считали, что если человек чист телом и мыслями, то его обязательно ждет бессмертие. Вознесение, прямая дорога в блаженные сады в посмертии, где им будут позволены все блага. Потому они часто постились, не ели мяса, соли и сала, не позволяли мне отдыхать, ведь отдых, как известно, склоняет тело человека к ленности. А ленность - порок. И когда я достигла девяти лет, меня отправили в убогенький храм, который был построен из хлипенького дерева, и состоял всего лишь из двух видимых этажей. Там были настоятельницы и храмовые учителя, которые учили нас смирению, покорности мужу, и всему, что должны знать святые безгрешные люди. Алан повел бровью. - Все это не грязно, а душно и скучно. Нелепица убеждений и родители - полнейшие идиоты, - лениво уронил принц и сделал глоток. – Где же грязь, о которой ты упомянула в самом начале? Хада ухмыльнулась. - Грязь в том, что когда прошло еще три года, и у меня расцвел красный цветок, образцы морали и добродетели – монахи, которых все так расхваливают, забрали мою девичью невинность против моей воли. Алан прикрыл глаза и опустил уголки губ. Что ж, это действительно было грязно. - Это продолжалось часто и долго. Чтобы не допустить моей ранней беременности, меня насильно поили лекарствами, не позволяющими зачать. Из-за этого теперь я не могу иметь детей. Когда это перешло все границы и их стало целых трое на меня одну, я сбежала домой. Голодная, в разорванном платье, в слезах, я искала утешения у матери и отца, но услышала лишь: «Блудная шлюха ищет укрытия». - Они действительно сказали эти слова родной дочери? – Алан сжал ладони. Хада кивнула. Ей было нечего скрывать, поскольку она была всего лишь работницей одного из столичных борделей. Здесь все истории более или менее были одинаковы. - Я просила забрать меня из храма. Говорила о том, что они сделали со мной. Я умоляла отца обратиться к судье, наказать этих бесстыдников, потому что верила в человечность родных. А затем пришел тот настоятель, что первым на меня залез. И сказал, что в меня вселились демоны, и из-за похоти мой разум совсем помутился. Меня нельзя оставлять дома, ведь я буду притягивать мужчин, и отдаваться им безо всякого стыда. Они поверили ему,… и я снова оказалась в храме. Девушка вздохнула и поджала губы. - Однажды я сама пришла к настоятелю в комнату, чтобы провести с ним ночь. Это было долго и грязно, но потом он уснул, и весь храм погрузился в тишину. Это позволило мне сбежать. - И сразу подастся в шлюхи? - Почему же? Вовсе нет. Молодая девушка пришла в город из какой-то глубинки, где о ней никто не слыхивал толком. Взяла себе иное имя, окрасила волосы, кто бы узнал во мне прошлую забитую монашку? Я нанялась в первый же дом служанкой, где убирала постель, мыла полы и делала прочую грязную работу. Мне платили всего лишь три медяка в месяц, но тамошние хозяева меня неплохо кормили и не были жестоки. Потому такая жизнь вполне меня устраивала. Пока пришедший отец хозяина не стал распускать руки с женой собственного сына. Я стала этому свидетельницей. Эта женщина не могла дать отпор старшему мужчине, и потому ей приходилось терпеть. Я пыталась убедить ее рассказать все мужу, но когда она меня послушалась, все перевернулось с ног на голову. - Крайними всегда остаются те, кто добр, - Алан грустно усмехнулся. – И что же свекор? - Ничего. Мужчина не поверил своей жене. Он поднял на нее руку и потребовал ответа, кто смутил ее разум. А смутила, конечно же, я. – Хада снова улыбнулся, все больше и больше погружаясь в воспоминания. – Как бы я ни пыталась доказать свою правоту, что видела своими глазами, мои слова не были услышаны. И я оказалась… на улице. Город там был не слишком большой, потому эта история была предана большой огласке, и найти работу стало труднее. Затем я перебралась в столицу и просто поняла, что от грязи действительно никуда не деться. И если уж принимать это, то просто идти и торговать телом. Под защитой хозяина или хозяйки, здесь хотя бы никто ни в чем не обвинит, если будешь молчать и добросовестно выполнять свою работу. Это действительно была грустная история. Но в глазах девушки задорно мерцали искры любопытства, а потому, вспомнив, с чего изначально начался этот разгоовр, Алан удобнее лег на подушки. - Монахи-монахи. Ты же видела нас с этим праведным послушником, не так ли? Как считаешь, мы привлекательны, как пара? Хада задумалась, затем кивнула. - Я считаю, что да. Красоту принца может подчеркивать женщина или мужчина, но монах вносит настоящую гармонию в образ. Ваша красота и его целомудрие, Ваша возвышенность и его легкая манера держаться в низах и не быть грязным. Это дополняет друг друга, и не может быть уродливым. Если бы Вы были парой, то непременно это был бы восхитительный союз. Хотя, как подумать, может быть, он такой же грязный, как и те боровы, что насиловали меня каждую ночь. Алан лишь ухмыльнулся на эти слова. Допив вино, он поставил бокал на столик и поджал губы. - Знаешь, я всегда считал монахов душными. Возвышенные, душные люди, которые сидят в горах, не знают ни жизни, ни удовольствия. Так, мудрствуют по своему, со своего видения мира, которое в корне отличается от реальности. Сейчас иную сторону. Похотливые животные, прикрывающиеся праведностью, которые гораздо хуже, чем я сам. Я хотя бы не лгу другим и себе. А отец еще приглашал меня перевоспитывать. Знал бы он, какие мерзкие дела могут крыться за этими душонками. - Похотливые животные – да, но почему же душные? – удивилась Хада. - Потому что некоторые из них не испытывают к жизни ни вкуса, ни влечения. Текут по своей реке жизни и никаких бурных эмоций испытать им не дано. Ни красоты не видят толком, ни наслаждения от жизни. Какой может быть прок от их сидения в горах? От обетов? Думаешь, они действительно становятся бессмертными? Чушь. Умирают, как и все люди с тонной сожалений в душе. Вот мой мудрейший Ларион. С детства со мной. Всегда меня осуждал за мой образ жизни, и за двадцать лет, я ни одного раза не увидел его с женщиной. Даже спросил, неужели не хотелось? Ни одного раза? А он мне и отвечает – ни одного. А я смотрю в его глаза и вижу – лжет. Вот лжет, просто по-человечески. Он никого не насиловал. Но от этого для меня он не менее отвратителен из-за лжи. - И что же Вы тогда? Алан пожал плечами. - Да ничего. Не мне его жизни учить, просто жаль стало. Человек старый уже прожил так долго, а самого обычного и не испробовал. Я бы еще понял, если бы он отказался от этого, уже вдоволь насытившись. Хада приподнялась. Тонкая ткань спала с ее плеча. - А что же тот молодой послушник? Он ведь тоже как мудрейший. И про него так можно сказать? Он похотливый? Или пустой? Алан скривился. - Сначала я думал, что он особенный. Что он настоящий, искренний, добродетельный, возвышенный и чистый. Душой чистый. Ни одного раза не дал мне повода усомниться в нем. Я ему доверился. Но потом понял, что он ничем не отличается от обычного лжеца. Они лгут всем, и он лгал всем, кто ему верил, но главное самому себе. Я считал его идеалом, стремился к нему, а на деле понял, что он не лучше гнили. Он так же тоскует по плотскому удовольствию, о каком возвышении здесь вообще может идти речь? А когда он понял, что натворил, что сам явил свою натуру, он просто уехал. Постыдно уехал. Куртизанка сощурила лукавые глаза. - Если бы он только уехал, это не вызвало бы столь яростного негодования. - Мы переспали, Хада. Только один раз, и я думал, что нас это сблизит, я не думал, что он сбежит без внятных объяснений. Сказал только, что наши пути разные, что-то лепетал о судьбе. А потом, когда уже не смог терпеть свой стыд, вырубил меня и сбежал. Наверняка думал, что я никому не скажу. – Алан приоткрыл губы. Расплывающийся в формы дым из изящной курильницы завораживал его. – Никогда не думал, Хада, что почувствую такое разочарование. И боль. Куртизанка замолчала, не в силах что-либо сказать. Она зачесала волосы назад. - Поступок воистину низкий. Не думаю, что человек, поступивший так подло, вообще имеет право называться монахом. Наверняка его наставник или учитель, кто уж там, сейчас не просто наказывает его, но бьет, что есть силы, дабы этот монах почувствовал ту же боль, что и Вы! Голос девушки зазвенел триумфом, и Алан улыбнулся радостно и зло, чего раньше еще никогда с ним не случалось. * * * Алек Мару скрестил руки на груди. - Я не знаю, как мне реагировать. Не знаю. Вроде и радоваться, а что-то совсем не радостно. Скорее, я безумно разочарован. Тай Ши вздохнул сокрушенно и устало. - Я слышал это бесчисленное количество раз уже ото всех. Не дави, пожалуйста. Впусти. - Чего ради? Монаху в каждом доме рады. Почему я должен идти навстречу тебе? - Алан заплатил за молчание, я понимаю. Ты знаешь, что я пришел к нему. Я поступил плохо, но хуже – не исправить ошибку. Неважно, чем обернется этот визит для меня, но я хочу его увидеть. - Он с девушкой, и сомневаюсь, что сейчас расположен к разговору. Юноша пропустил монаха в особняк и звонко закрыл за ним дверь. Тай Ши потоптался по широкому светлому залу, затем выпил чашу прохладной воды, чтобы успокоиться и собраться с хаотичными мыслями. И лишь после этого поднялся наверх. Сердце билось быстро от волнения, и чем ближе Тай Ши приближался к закрытой комнате, где горел тусклый свет, тем сильнее нервничал. Где-то в глубине души все его существо сопротивлялось идти вперед, но он упрямо шагал, не желая отступать. Не хотелось струсить еще раз, не хотелось позорно сбежать и навлечь на себя еще больше разочарования. Но не осуждения окружающих, а разочарования в себе самом. Прежде чем открыть дверь в широкую комнату, Тай Ши невольно прислушался, и ощутил, как краска заливает лицо. Из комнаты доносились звуки любви, и бледная и узкая ладонь монаха сама по себе отпустила изогнутую ручку. Что ж, будет время подумать о том, как вообще появиться. Что сказать, как повести себя. Реакцию Алана предугадать было невозможно. Может быть, он обрадуется, будто ничего и не было, и немедленно бросится в объятья. Точно так же он сделал бы, если бы сейчас в комнату ворвался господин Ледяной Колос. Но где стоял он, а где – Тай Ши. Владыка Аллайн лишь развел руками и вкратце рассказал о том, что случилось в отсутствие монаха. Сначала Алан требовал его вернуть, угрожал, истерил, после чего заперся у себя в покоях без еды и воды. А спустя месяц вернулся к прежнему образу жизни, и даже еще хуже. В прошлом он брезговал борделями, а теперь и ими не гнушался, будто мстил кому-то, а Тай Ши, слушая, уже знал, кому он мстит. Как только догорела очередная палочка благовоний, монах вновь подошел к двери. Ему хотелось увидеть, что сладкая пара крепко спит. Тогда он поговорил бы с Аланом утром, на трезвую голову, ведь недаром говорят, что утро вечера мудренее. Но как только дверь открылась после позволения войти, впуская свет в полутемные покои, Тай Ши пожалел о том, что его желание не исполнилось. Алан лениво повернул к нему голову, и изогнутые брови принца приподнялись. Его спутница не спала. Лежа сверху, она тоже повернулась к вошедшему, и в ее глазах заплескалось недоумение и изумление. Тай Ши, замерев, быстро пришел в себя. Переступив порог, монах вытянул руки в низком поклоне. - Этот даос приветствует Его Высочество. Алан молчал, только смотрел на него. Его лицо ничего не выражало. Ни радости, ни обиды, ни злости. Ничего. Через несколько минут, он хмыкнул, затем повернулся к девушке и поцеловал ее. Как Маэла: показательно, глубоко, не стесняясь исследовать своим языком ее рот. Тай Ши вежливо отвернул голову, чтобы не смотреть на чужой поцелуй. И все же в душе стало немыслимо больно. Больнее, чем когда он уходил. - Повернись. Голос прозвучал сухо и равнодушно. Тай Ши не подчинился. Алан повторил чуть громче. - Повернись. Это приказ. Аллайн всегда ошибался, когда говорил, что его принц не знает, что такое власть и поэтому не стремится к ней. Алан умел быть властным. Умел в какой-то степени внушать трепет. Хотя бы потому, что обычно он являл собой мягкость и доброту. Его понимающая и нежная натура не позволяла ему быть жестким, как владыка, и все же сейчас он был именно таким. Тай Ши поднял глаза на принца. Убедившись, что монах смотрит, Алан и куртизанка поцеловались снова. По телу монаха прошла дрожь негодования и обиды, но он не подал вида. - Что ты пришел ко мне опять? Я тебя не звал. - Нам нужно поговорить. Алан неохотно отпустил девушку, накинул на себя длинное верхнее одеяние яркого синего цвета и встал с кровати. На его коже осела влага любви, и он небрежно запахнулся, чтобы совсем уж не раскрывать своих прелестей. - Нет нас, - холодно сказал Алан. – Есть только какой-то грязный горный житель и я, величественный принц. Встань на колени, если хочешь говорить. Ты будешь на коленях разговаривать со мной. Тай Ши и здесь не подчинился. Да, боль ослепляла, но он не собирался унижаться. Алан лишь сейчас злится, со временем его злость исчезнет. Девушка прикрылась одеялом, оставаясь молчаливой свидетельницей. Ее взгляд был жадным. Наверняка редко какая ночь кончалась вот так. Алан налил себе вина, затем протянул его монаху. Словно в тот же раз. - Я не пью, Ваше Высочество. Но благодарю за предложение. Тай Ши приказал себе стоять и ни в кое случае не отшатываться. Почему-то думал, что так будет правильно. Алан занес руку и вылил вино прямо на его голову со злой улыбкой. Алый напиток стек по длинным волосам и впитался в серые одеяния. Вино оказалось сладким, мокрая ткань неприятно липла к коже. Тай Ши посмотрел Алану в глаза, и увидел, что в них стояли слезы. Принц сухо потребовал: - Оставь меня с ним наедине, Хада. Он скоро уйдет.