Принц и монах

Солнце не грело. Тай Ши, пробудившись, бессмысленно глядел на бесцветные солнечные лучи, косо падающие на паркетный пол. В голове еще не пробудились мысли, и общее чувство не являлось ни покоем, ни гармонией. Только знакомый голос тревожно спросил: - Как ты себя чувствуешь? Тай Ши повернул голову к говорившему человеку. Радостный Лорд сидел у его кровати на высоком и богатом стуле. На его коленях Тай Ши увидел небольшой поднос с неглубокой миской, от которой расплывался горячий пар. Не дождавшись ответа от ослабшего монаха, Алек медленно помешал варево в миске. - Тебя лихорадило два дня. Ты не приходил в себя после произошедшего, и я пригласил независимых лекарей. Они подлатали. Сказали, что ты будешь жить, и со временем даже твои прежние силы вернутся, если они были. Тай Ши вновь никак не отреагировал. Когда Алек приблизился с миской с ложкой, монах молча отвернулся от еды. Юноша, поведя губами, отставил поднос в сторону. - Не хочешь есть? - Нет. Алек скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. - Даже не знаю, что делать. Хочется сказать, что они еще пощадили тебя, но вряд ли они бы остановили свое зверство, если бы я не вмешался. Еще никогда я не видел, чтобы в них… во всех этих людях, просыпалась… эта жажда крови. Они ведь ждали, пока ты выйдешь. А я думал о том, что они лишь скажут тебе нечто неприятное, но не ожидал, что все обернется так. Тай Ши молчал, продолжая бессмысленно смотреть. Тело болезненно ныло при каждом хриплом вдохе. В горле, будто что-то булькало. - Необходимо сообщить о случившемся Мудрейшим и владыке. Оставлять это так нельзя. Пусть ты потерял статус неприкосновенного, я не спорю, но никто не имеет права вот так набрасываться на человека толпой. Мы не варвары, нас недаром называют благородными господами, вот только благородства я не увидел. Я уже подготовил обращение от твоего имени, когда поправишься, прочтешь, может быть, что-нибудь дополнишь. - Не нужно. Алек удивленно вскинул брови. - Нет? Тай Ши кашлянул и невольно схватился рукой за потревоженный бок. - Благодарю, Алек, но не нужно. - Почему? - Потому что Мудрейшие не встанут на мою защиту. Однажды их репутация пострадала из-за меня. Точнее, из-за их скупости и жадности, а я сам того не ведая вскрыл эту мерзость. Владыка занят войной и эта мелочь… разве должна его касаться? Что один покалеченный монах, если на кону будущее целой земли? Алек помолчал. Тай Ши судорожно вздохнул. - Зря я вернулся, - прошептал он хрипло. Во рту снова стало горько от крови. – Я чувствовал сердцем, что не должен возвращаться, но поддался наказанию наставника. Это такая глупость. Зачем кого-то винить, если виноват только я сам. Алек покачал головой и сжал его руку под одеялом. - Это неправда. Да, может быть, ты и виноват, что Алан сейчас пустился в разгул, косвенно виноват, но это ваши отношения. В чужие отношения со своими рассуждениями, а тем более с оружием лезть никто не имеет права. Они все…. Им всем сюда дорога закрыта. Пока я здесь, тебя никто не потревожит, поверь. Тай Ши, только не смей винить себя. Монах мог бы соглашаться сколь угодно, только боль говорила об обратных чувствах. Это его вина. Его вина. Его вина. - Ал… Кх… Его Высочество знает, что произошло, когда я покинул его? Алек поджал губы. Тай Ши повторил вопрос еще дважды, а затем настоял на ответе. Наконец повеса от нервов начал говорить, щелкая суставами пальцев. - Да, он знает. Когда я сообщил ему о том, что сделали с тобой его бывшие, он лишь пожал плечами, и сказал… Кхм. Тай Ши был готов вытерпеть что угодно. Хуже боли в боку и пустоты в душе уже ничего не могло быть. - Что он сказал? - Что… лучше бы тебя насмерть закололи этой шпилькой. Жаль, что ты оказался крепок. Так он и сказал. Монах ничего не почувствовал от этих слов. В душе и без того было пусто, и эти злые слова так и ухнули в черную дыру, где когда-то были нежность и доверие. Они никуда не ушли, возможно, только сейчас их будто вырезали тупым ножом. Тай Ши медленно вынул руки и с сожалением осмотрел. Ладонь одной и запястье другой были плотно перевязаны. Заглянул под одеяло и увидел, что талия перевязана не менее туго, но, несмотря на обилие липкой белой мази и бинтовых слоев, наружу все еще просвечивало небольшое темное пятно коричневой крови. Алек, поднявшись, ушел вместе с подносом, сообщив, что вернется позже. Следующие три дня особняк находился в абсолютной беспробудной тишине, пока вновь не нагрянул Алан, наверное, не имеющий понятия, и даже не задумывающийся о том, что пострадавший даос все еще находится здесь. И каждую ночь сквозь плотные дубовые двери с рифленым крашеным стеклом слабо проникал в комнату свет. Плотные стены почти не пропускали посторонних звуков, но музыканты, постоянно таскающиеся за Аланом, не имели привычки играть тихо, а потому громкая музыка лилась даже после полуночи. От надрывных дребезжащих струн эрхи, циня и иных инструментов, от звонких ударов бубнов у Тай Ши раскалывалась голова. Эту музыку было ни остановить, ни унять, а ко всему прочему, монах не мог даже подняться. Да и был ли в этом смысл. К громкой музыке то и дело подключались шумные голоса поющих, оглушительный смех, звук бутылок и бокалов, явно сообщая о разгаре пиршества. Тай Ши молча терпел, и засыпал только под утро, когда гуляки вконец остывали и расходились по своим покоям. Он заметно исхудал, и хотя его тело боролось за жизнь, душа все чахла… и чахла…. и чахла. В этот день Алека не было в особняке. Он отдал своему кастеляну все ключи, но не оставил никаких распоряжений и запретов, прежде чем оседлал лошадь и уехал к некоторым баронам, обсудить финансовые отчеты. Так или иначе, несмотря на довольно свободный образ жизни, Алек никогда не забывал, кем оставался, и был обязан проводить свое время такими скучными собраниями со скупыми кредиторами и прочими финансовыми генералами, то и дело дающими денег в долг. Солнце медленно опустилось за горизонт. Желтая палитра заката сменилась мягкой коралловой тенью. За ней густой фиолетовой, пока и сирень не рассеялась, полностью окунаясь в чернильную ночь. Тай Ши, с трудом полулежа на постели, сонно наблюдал за звездами, зажигающимися попеременно то там, то здесь, будто неопытный художник ставил белые точки маслом на черноте. Его комната постепенно погрузилась во мрак, и монах медленно смыкал веки. Очередной взрыв ярких голосов заставлял его распахивать глаза от неожиданности, и он снова смотрел на небо, пока усталость не сваливала его, дабы быть прерванной очередным громким резким звуком. В большом гостевом зале происходило нечто оживленное, кто-то спорил и ругался, голоса доносились приглушенно, затем отчетливо и снова приглушенно. Тай Ши заставлял себя не обращать внимания на посторонние звуки. Он не слушал, и не прислушивался, Наверняка никто не знал, что он находится здесь, проходящие мимо весельчаки и не думали заглядывать. Но что-то большое внезапно упало на пол, покатилось по полу, оглушительно ударилось о закрытые двери его комнаты. Двери поддались и приоткрылись, будучи совсем не запертыми, ведь Алек никогда не запирал его. Косой луч желтого яркого света проник в небольшую комнату и пробежал по лицу монаха. Тай Ши невольно повернулся, дабы увидеть, кто вдруг решил зайти в нему. В нос ударил отчетливый запах алкоголя, пота, раскаленного воздуха от людского веселья и танцев, голоса за дверью стали громче. У дверей лежала пустая массивная бутыль. Тонкий силуэт двинулся за ней, и с каждым шагом становясь все больше, достиг дверей. Сильные руки распахнули их, и желтый свет гостевой полностью залил темную комнату монаха. Тай Ши сощурился от света. На пороге стоял человек, которого он достаточно смутно помнил. Юноша, ухмыльнувшись открывшемуся зрелищу, лихо подхватил бутылку рукой и ушел так же быстро, как и появился, никак не показав, что кого-то увидел. Тай Ши отвернулся обратно к окну. Имя этого молодого человека, случайно увидевшего монаха, ощущалось на языке как старый камень. Джером. Джером. Тай Ши повторил это имя про себя трижды, прежде чем убедиться в том, что именно этот молодой господин заглянул к нему только что. Чистая случайность. Джером являлся сыном казначея. Нет, генерала флота. Нет, и не его тоже. У генерала флота было четыре дочери и ни одного сына. Джером, Джером… Герцог? Маркиз? Граф? Размышления уцепились за этот титул. Не граф. А пфальцграф. Да, именно так. Отец Джерома, Роберт Кармэй, являлся нынешним дворцовым пфальцграфом, и при его смерти Джером бы унаследовал этот завидный титул… Чистая кровь, изумительная родословная. За его кузена собиралась выходить средняя из сестер Алана, его дядюшкой по матушке являлся один из Мудрейших, а двое по отцу – уже состояли в совете Аллайна. При Алане он мелькал редко, но метко, все равно по-своему оставаясь куда большей птицей, чем отобранные красавицы для принца. Был он в свите или нет, его положению это никак не вредило, свой заслуженный титул он не потерял бы ни в коем случае, поскольку никогда не был замешан хоть в чем-то плохом. Разумеется, в том плохом, коим его считали исключительно благородные господа. Постепенно музыка смолкла, и после полуночи остался на ногах только флейтист, еще мало-мальски способный услаждать чужой слух своими трелями. Под эти трели незаметно уснул и Тай Ши, убаюканный накатывающими волнами боли на пострадавшее тело, сейчас так сильно нуждающееся в покое. Свет в гостевой стал еще тусклее, голоса стали редкими и тихими, и монах, уже засыпающий, благодарил небо за то, что сегодня веселье принца не затянулось до самого утра. Молодой даос уже смежил веки, проваливаясь в бесформенность сна, как чье-то тяжелое дыхание, находящееся в непростительной близости, грубой рукой вернуло его в реальность. В нос ворвался слишком резкий и отчетливый запах алкоголя, духов, цветов, еды. Мешанина запахов была настолько плохой, что монах невольно закашлялся от этого пресыщающего нектара. Чужие сверкающие глаза блестели в ночи триумфом настоящего победителя. Прошли какие-то мгновения, прежде чем Тай Ши понял, что горячие руки проникли не только под одеяло, но и под его одежду, а ногти неласково скребли по коже бедер, оставляя царапины. В забытье полусна он не услышал, как кто-то зашел в его покои под покровом ночи. Монах, резко вскинув руки, уперся в плечи человека. Он узнал его очертания, едва глаза привыкли к обычной темноте комнаты. Джером. - Какого демона… ты творишь, - прошипел Тай Ши, слыша отчетливый шорох мятой постели. Джером, не стесняясь, забрался сверху, и сорвал с него одеяло. Пфальцграф уперся локтями в изголовье подушки и заговорил: - Перестань строить из себя недоступного…. Тай Ши с отвращением отвернулся. От Джерома за версту несло ярким винным перегаром. Он схватил оба запястья Тай Ши и сжал их у того над головой. Горячая рука скользнула под одеждой вверх, к груди, задирая два слоя тонкой сорочки. Монах дернулся один раз, затем второй и третий, вырываясь из грубой хватки. Он приподнялся, и с трудом, но сумел скинуть пфальцграфа с постели. Его тяжелое и судорожное дыхание сбилось, чужие прикосновения хотелось вырвать вместе с плотью. Тай Ши никогда не чувствовал себя настолько свирепо и плохо. С трудом держась за поврежденный бок, от напряжения сковавший его новым приступом боли, монах поднялся и сел, свесив ноги. Джером к тому времени уже успел придти в себя. Он наспех расстегнул рубашку и набросился на Тай Ши снова. Его губы – неприятные, мерзкие и влажные, скользнули по белой шее, по дрожащему кадыку. Грубые руки схватили его за ворот и дернули, с треском разрывая ткань нижней сорочки. - Сопротивляйся! Сопротивляйся, ну! И Тай Ши сопротивлялся, не имея другого выхода. Он все делал молча, понимая, что криком лишь выдаст свое незавидное положение. А если Джерома кто-то поддержит? А если поддержат все? А если они захотят… все? - Пошел прочь! Отпусти меня! Убери… руки!.. Монах судорожно задышал. Чужие зубы крепко впились в его шею чуть ниже уха, грубо кусая, а руки до конца разорвали на нем одежду, превратив ее в клочья. «На помощь»… Кто-нибудь…. Пожалуйста…»