Принц и монах

Он не помнил, как доехал до замка. Как поднялся по винтовым ступеням, и добрался до своих богатых покоев. Как заперся внутри и мерил комнату шагами в ночи. Он даже не зажег свечу. От резких и острых слов Алека из головы выветрился очаровательный дурман, что он попробовал курить. Потому что от вина не было никакого толку. Он был пьян, и не в своем рассудке, но постепенно приходил в себя. Шок от слов и осознание произошедшего накрывало его медленно и постепенно. Глаза стали влажными, и Алан вытер лицо рукавом. Один раз, и еще раз, и еще раз. Он лег на постель, но не смог пролежать и полчаса. Холодно и одиноко. Принц не мог спать в этом холодном одиночестве, но понимал, что он на сей раз действительно остался один. И ни одна, даже самая красивая и очаровательная куртизанка не смогла бы пригреть его на своей груди. Маэл. Тай Ши. Два разных человека, к которым он воспылал такой разной, но искренней любовью. Один был с ним почти всю жизнь, и теперь находился в изгнании. Другой украл его сердце и отказался отдавать свое, даже если хотел. Ушел сам, затем вернулся, чтобы все исправить. К нему всегда возвращались, но еще никто не уходил вот так добровольно. Хотел ли Тай Ши уходить? Почему же он ушел тогда? Почему бросил его так низко, почему сбежал так позорно и трусливо, даже не рассказав правду. Алан задышал часто и хрипло, снова вытирая слезы с лица, но они все бежали и бежали, не останавливаясь, насквозь пропитав рукава одеяния. Он ни одного раза не думал всерьез о том, чтобы Тай Ши умер. Пусть не с ним, но Алан хотел, чтобы этот скромный и мягкий по своей натуре монах был жив. Он не заслужил смерти, не заслужил… насилия. А Джером возжелал его. Сколько дней он мучился и вынашивал это желание в глубине своего сердца, ведь этим удобным шансом он воспользовался именно сейчас. А раньше и не смотрел лишний раз в сторону монаха, скрывая гнусные мысли. Значит, хотел им овладеть давно. И даже присутствие принца его не смутило. Он оставил поцелуй на коже Тай Ши. Алый след своего владения. Отвратительно. Это было отвратительно. Джером сам олицетворял это слово, и Алан подумывал о том, чтобы обнародовать правду. Он всем расскажет, и ему невозможно будет не поверить. Только как это будет выглядеть? Джером хотел надругаться над монахом. А я что? А я стоял и смотрел. Это было еще хуже. Еще хуже. Алан медленно сполз с кровати и довольно умело засунул руку в небольшое отверстие в матрасе. Руки нащупали стеклянный прямоугольный бутылёк, небольшой, помещающийся в ладони. Мягкая и ароматная желто коричневая жидкость плескалась за толстым стеклом туда и обратно, пока Алан задумчиво болтал и переворачивал бутылочку так и сяк. Будто бы размышляя, что же с ней теперь делать. После того, как отец избил его в третий раз, он, не доверяя лекарям, инкогнито отправился в отвратительный и неблагополучный район столицы, который толком не имел названия, и именовался на всякий разный лад: Крысиный Холмик, Тараканий Угол, Клопиное Убежище и прочее. Там, найдя небольшую аптекарскую, пропахшую спиртом, дымом и прочими странными веществами, от которых было сложно дышать, Алан, смутно понимая, зачем и для чего, попросил «средство от душевной боли». При условии, что знахари хотя бы сделали уже такое. Аптекарь со старым моноклем долго смотрел на юношу, странным взглядом, будто пытаясь понять, кто же перед ним. Уставшие и темные круги под глазами, разбитые губы, сгорбленная осанка. Алан совсем не походил на принца, будучи одетым в какие-то дешевые обноски, которые ему удалось выудить из ближайшей помойки. И на тот момент было все равно, что он совсем не похож на себя. Только красоты было совсем не скрыть. И аптекарь через какое-то время, молча поставил на прилавок этот самый бутылёк. На серой этикетке чернильной размазанной тушью гласила потертая надпись. Лауданум. Пять капель этого чудо-средства, и боли в душе как не бывало. И слез не бывало, и боли в голове, и в сердце, и в спине, и в руках. Что за компоненты входили в эту странную коричневатую жидкость, Алан не знал. Только помнил, что отец строго-настрого в его детстве порицал этот препарат и даже казнил тех, кто им чересчур увлекался. Он запретил продавать его в аптеках, хранить у себя, и даже издал закон, нарушение которого каралось смертной казнью. Да, богатые господа редко им пользовались, чтобы не потерять головы, но в таких отдаленных и грязных местах, как Тараканий Угол, запастись лауданумом можно было всегда, главное знать, где и у кого искать. Что бы Аллайн сказал теперь, узнав, что сын принимал этот лекарство от душевной боли. Маэл никогда не одобрял курение дурмана или лекарственные снадобья, которые помогали уснуть. Но и Алану рядом с ним ничего из этого не требовалось. В душе царили гармония и покой, он засыпал крепко в надежных руках и знал, что боль его не коснется. А сейчас она стала его постоянным спутником, будто въелась в кожу, и вывести ее можно было только пятью каплями лауданума. Или шестью, если слишком больно. Алан так и вертел, не смея вынуть пробку из бутылька, будто ждал чего-то. Может быть, Тай Ши сможет придти к нему. Может быть, Маэл сейчас ворвется и оглушительно разобьет стеклянную бутылочку, и жидкость навсегда впитается в дорогой ковер, чтобы никогда не быть им выпитой. Хоть кто-нибудь…. Что-нибудь…. Но даже спустя час. Два часа. Три часа, когда небо снова стало светлеть, став синим из черного, никто не пришел и не остановил его. Алан так и стоял возле распахнутого окна в одной длинной сорочке, с небольшим стаканом в руке. Осенний ветер трепал его не заколотые волосы, неласково гладил щеки, остужал бороздки и без того высохших слез. Алан понимал, что повеса Алек оказался прав. Он стал черствым. Жестоким. Малодушным, а вместе с тем – омерзительным и мелочным человеком. Когда-то он поклялся Маэлу никогда-никогда не быть таким, а сейчас что же с ним стало? И кто был в этом виноват. Да никто. Никто не виноват. Только он сам. Алан понимал это, принимал чужую правоту, глотая ее как горькую капсулу лекарства, и ненавидел, до безумия ненавидел себя. Хотелось кусаться, царапаться, вырвать себе волосы, порезать лоск кожи до кровавых ручьев и омерзительных шрамов, кричать и плакать от жалости и ненависти к себе. Он найдет в себе силы извиниться перед Тай Ши за свой поступок. За то, чего он не сделал, хотя должен был. За проявление равнодушия. Он обязательно извинится. Подождав, пока выглянет солнце, будто бы давая неизвестному спасителю шанс успеть, Алан все же поднес бокал к губам. Неуверенными и дрожащими пальцами, наклоняя холодное стекло и позволяя обжигающей жидкости скользнуть в горло. Он пил лауданум только в третий раз, так почему же теперь ему было так сложно и страшно сделать глоток. Проглотить эти злосчастные пять капель, которые избавят его от внутренней боли, что когтями рвала сердце на лоскуты. Бокал выпал из ослабших дрожащих пальцев. Никто во всех землях не знал, что благородный изумительный принц теперь пьет эту горькую отвратительную дрянь. Алан просунул бутылку с лекарством обратно в матрас и сдернул простынь, закрывая свой собственный небольшой тайник. Когда-нибудь жизнь его накажет за своеволие и любовь к свободе. Когда-нибудь он будет наказан жестоко. Лауданум подействовал мгновенно, едва попав в кровь, став частью его, и Алан, лежа на боку и сжимая холодные руки, которые некому было согреть, моментально провалился в долгий и крепкий сон. Он намеревался проспать целые сутки. * * * Оттепель не наступала, к середине весны все еще хлопьями валил снег, не позволяя жизни пробуждаться. В лесах и охотничьих угодьях все еще спали звери, под зернистой льдистой коркой снега все еще дремала влажная холодная земля, в которой ничего не проросло. Эфир принес холод в Подлунное Царство. Шаг за шагом, выжигая земли, он накрывал их белым покрывалом, скрывая под ними черноту пожарища и обугленные тела, ставшие бессмертными героями в этой войне. Сама природа стонала и склонялась перед жестокостью двух его сыновей. Тай Ши отодвинул край штор. Темное небо и не думало светлеть, путая людей, не давая понять, который уже час. Колокол давно прозвенел, говоря о неизменном пробуждении царственных особ, но Тай Ши все еще клонило в сон. Услышав торопливые шаги, монах обернулся и окликнул высокого мужчину, молодого на вид, но с сединой на бакенбардах. - Господин Ллей. Мужчина, несший папку с бумагами, остановился и приветливо улыбнулся. - Послушник Ши? - А… Алек никуда не уезжал? Взгляд Фарэна Ллей стал печальным. - Господин Мару на третьем этаже, поднимитесь и сверните на право. Вы найдете его в восточном банкетном зале. Тай Ши с трудом поклонился, и кастелян вернулся к своим повседневшим делам. Было ли шесть утра или двенадцать дня Фарэн Ллей никогда не выглядел измученным, невыспавшимся или уставшим, зачастую пребывая в спокойном рассудке и довольно бодром расположении духа. Не утруждая слуг принести ему утреннего чая, Тай Ши направился к лестнице. Хоть он уже мог спокойно передвигаться, глубокая проникающая рана давала о себе знать, дергая нервной болью всякий раз, когда он делал резкое движение. Алек стоял возле высокого от пола до потолка панорамного незашторенного окна и, вертя в руках небольшую смятую бумагу, смотрел на заснеженный город. Тени от хлопьев снега падали на его печальное лицо. Тай Ши медленно закрыл дверь в зал и подошел ближе. Отсюда была видна столица. Небольшие домики, чью черепицу завалило снегом, походили на украшения на торте, а высокие особняки – на величественные каменные изваяния, застывшие в вечности. Леса молчали, да и людей совсем было не видно. Реже, чем всегда, скрипя колесами по снегу, здесь проезжали кареты, на которых возница непременно зябко ежился от холода. - Тебе доводилось видеть смерть, Тай Ши? Этот вопрос отнюдь не удивил монаха. Глядя в окно, Тай Ши опустил подбородок. - Да. Голос Алека был слегка сиплым, как у человека, что подхватил простуду. - И как это было? - Страшно. Я потерял троих братьев в юности. Они заболели лихорадкой, и я дежурил рядом с ними по ночам. В одну из ночей их жар стал усиливаться, и они стали кричать в бреду, как кричат люди, чьей волей пытаются завладеть. Этот душераздирающий крик никогда не исчезнет из моей памяти. Чтобы как-то облегчить их страдания, я окунал бинт в чашу с талым льдом и обтирал их от корней волос до кончиков пальцев. Но сколько бы я не просил принести льда, жар не спадал, и никакое лекарство не могло им помочь. А затем, когда их крики стали тише, они закрыли глаза и уснули. Я держал руку на открытой груди и с облегением ощущал, как жар, терзавший их, наконец-то спадает. Но затем… - Тай Ши прижал ладонь ко рту, – затем тепло и вовсе стало покидать их тела. Хуже всего, что тепло вернуть я так и не смог. Никто не смог. Они остыли быстро и,… надеюсь, что безболезненно. Мы похоронили их на нашем кургане, и больше я никогда не ходил к их могилам. Алек ничего не ответил, когда Тай Ши замолчал, обдумывая весь трагизм данной ситуации. Затем сжал бумагу в руке. - Сегодня я узнал, что восемь командующих из десяти, что я послал на войну, погибли под магией Сальватора. Тай Ши прижал руку к собственной груди. - Сожалею. - Они умерли, защищая эту землю. Поверь, Тай Ши, ты… хотя бы проводил своих братьев в последний путь, а от моих людей даже не осталось тел. Монах содрогнулся. Холод страха пробежал онемевшими пальцами по изгибу его позвоночника. - Они сжигают тела? - Нет, Тай Ши. Все запретные техники, что наш государь так сильно ненавидит, для них словно на ладони. За этот счет они и ведут эту войну. Павшие воины – пища для чужого костра. Все мертвые тела некроманты поднимают, и потому приходится идти на такие меры, чтобы после смерти не стать послушной куклой, не обратиться против своих. – Алек тяжело вздохнул и, смяв бумагу с посланием, выкинул ее в пылающий потрескивающий камин. - Кто-то едет, - внезапно сказал Тай Ши, прижавшись к окну. – Карета и эскорт из шести взрослых всадников. Они уже въехали в ворота. Алек и не обернулся. - Это Роберт приехал. Папаша Джерома хочет отношения выяснить. Пойдем, Тай Ши, окажем ему радушный прием, и откроем глаза на деяния его отвратительного сынка