Принц и монах

Грациан размял руки. Боль от вонзившихся игл была практически незаметной, только кончики пальцев онемели и похолодели от того, что кровь циркулировала хуже, чем обычно. - Он сам наложил его на себя, когда пришел к нам. С тех пор, как он находится под этим заклятием – говорит только правду. Даже если захочет солгать – язык его скажет правду все равно, и я никогда не сомневался в его искренности. По крайней мере, на словах. Сальватор улыбнулся брату. - Он мог снять это заклятие? – Алан, теперь уже чувствущий себя не пленником, а своего рода посредником разговора, заинтересовался. Грациан качнул головой. - Оно не снимаемо. Снять его никто не может, даже он сам. - С самого начала это было несложно, любое заклятье можно обойти, если знать, как, - Сальватор ухмыльнулся и поправил шиньон. – Достаточно хитро сложить слова, говоря правду, но не досказать ее, и вот часть уже не так радужна, как хотелось бы видеть людям. Это не ложь, но и не правда. Жить с этим легко, главное, знать применение. - Скользкий угорь. Грациан усмехнулся своего кровному брату, но в этой усмешке не было ни ненависти, ни злобы. Сколько лет они прожили вот так, бок о бок, деля один стол и кубок вина, что предлагал отец. Одни невзгоды, одни радости, ведя одну войну. Грациан понимал, что Сальватор не причинит ему вреда, только боль от такого поступка плескалась в его сердце. - Что ты пообещал Маэлу? Сальватор свел тонкие брови. - Он хотел принца. Целым, невредимым и возможность с ним сбежать. Болтал об этом безумолку, даже когда я собирался спать, тысячу раз повторял, помню ли я освоем обещании. Даже если бы я забыл ненароком, чего не могло случиться, он непременно напоминал мне о том, что я ему должен. Маэл сощурил внимательные колючие глаза. - Но если твой брат, Грациан, говорит только правду даже при сильном желании солгать, значит ли это, что он даёт обещания, только если уверен, что выполнит их? Грациан опустил подбородок. - Именно так. Алан скрыл глаза за завесой длинных изогнутых ресниц. Ему не нравилась обстановка, в которую он был загнан, напрасно ища правильного выхода. Цель Маэла оказалась приземеленной и банально животной. Чего хотели братья и их демонический отец – оставалось загадкой. Понятно было лишь одно – ни один из них еще не предпринял попытки перерезать ему горло, и это утешало. Молодой маркграф взмахнул охровыми широкими рукавами и снова залился счастливым смехом. Он с нежностью взглянул на принца, и тот поежился под взглядом, полного обожания и слепой страсти, объектом которой стал он сам. - Просто прекрасно, - выдохнул Маэл, наконец-то дождавшись своего. – Мы будем вместе. Значит, что бы ни случилось, ты отпустишь нас обоих. Что бы ни случилось, что бы ни случилось! Сальватор смотрел на него с пренебрежением, свойственным только сильным людям, овладевшим неизвестные иным науки. Имея такую власть, контролируя подобную силу, которой в мире нет равных, любой обычный, не выдающийся способностями выглядел жалким. Сальватор слегка закатил глаза. - Конечно, я отпущу вас обоих. Рискнув приблизиться к Сальватору, словно к опасной, но пока еще спокойной гадюке, Алан задал мучивший его вопрос: - Каким способом ты лишил Эллиаса жизни? Сальватор посмеялся. -Этот пес посмел шантажировать меня, когда я узнал, что филактерия Мортакара у него. Я сжег его заживо так, чтобы даже кости стали пеплом. – Он говорил, глядя Маэлу в глаза, пока тот задыхался от неизвестных чувств – то ли от благодарности за освобождение от отцовского гнета, то ли от гнева. – Забрал слезу и пришел по зову отца. Потеряв самоконтроль, Маэл бросился на Сальватора, но ленивое движение чернокнижника оттолкнуло его в сторону. - Ненавижу, мразь! Ублюдок, выродок! Демоническое отребье! Ненавижу! Чтоб ты сам сгорел, как падаль! Падаль! Помешанная мерзость, не заслуживающая ходить под небесами! Да что б ты сдох! Будь ты проклят, будь ты проклят! Я хочу, чтобы ты умер! Умер страшной смертью! Как поднялась твоя гнилая рука на такой поступок! Даже Аллайн не был таким жестоким ублюдком, а ты! Ты! Сальватор ухмыльнулся. - Помешанный? Я со своим желанием подарить другу долгую и достойную жизнь не столь безумен. Сколько раз мой особняк сотрясался от того, что ты стонал его имя, пока… твои шаловливые ручки что-то творили под одеждой. Больше ни одного слова о любви, только о желании обладать, полностью и безраздельно. «Он мой и больше ни чей! Я убью каждого, кто приблизится к нему, он будет принадлежать лишь мне одному, потому что только я спасу его!» Эти высокие речи я слышал каждую ночь, когда мне не спалось, так часто, что я запомнил их наизусть. Это была как навязчивая идея – чужая мантра, что позволяла возбуждаться и расслабляться. «Принц принадлежит мне». И ни одного вопроса, чего же принц хочет по-настоящему. Сальватор взглянул на Алана оценивающим взглядом, пока тот старался не вникать в чужие слова. Некромант развел узкими белыми руками. - Я не оправдываю ни одно свое деяние, не прошу прощения ни за одну жизнь, что бессовестно отнял. Но это именно он привел нас с Грацианом по потайным ходам, где мы встретили напуганную чету Голубых Звезд и должен признаться, кем бы ни был твой отец, он был достойным соперником. Ни сильным, ни слабым, но отважным, и не боялся умирать за то, во что верил. Каждый из нас разный, и я не могу осуждать ни его, ни тебя. Но это не я привел твоих родителей к трону Эфира, и не я смотрел, как он поочередно высасывает из тел их души. Не знаю, что ты писал в письмах, но знаю, что их было под пять десятков. Но тот человек, которому ты писал их, стоял и смеялся, когда твои отец и мать стонали, пока умирали. Алан ощутил боль в сердце. Он даже не знал, что для него было болезненнее. Слышать о том, как мучились его родители перед смертью, или как Маэл стоял и смотрел, веселясь и упиваясь чужими страданиями. Сальватор прямо посмотрел на него стальными глазами, чеканя каждое слово. - Подумай, принц. Он сознательно подписал им смертельный приговор и наслаждался его исполнением. И все возносил хвалу небесам, что больше никто и никогда не помешает ему владеть тобой. Да, так и говорил. Владеть тобой. - Это вранье! Это все ложь! Говорит только правду, а бесстыже лжет в глаза, брат ему подыгрывает! Не верь ему, Алан, ты его не знаешь! Ты совсем не знаешь, какая он падаль! Он убивал монахов, он убивал красавиц, женщин и детей, а потом управлял трупами, как марионетками, он не знает любви, и извращает мои слова! – закричал Маэл, сдерживаемый барьером. – Не верь ему! Он бессовестный лжец! Я вырву твой язык, мразь! Сальватор снова провел рукой, отрезая маркграфа от себя и Алана. Грациан сощурился, глядя на ничтожные попытки маркграфа пробиться сквозь плотный барьер. Он бился и бился грудью, напоминая птицу в клетке, отчаянно пытающуюся сломать свое ненавистное золотое жилище. - Я люблю тебя! Я люблю тебя, ты помнишь об этом?! Ты говорил, что ты всегда будешь только моим, я поклялся вытащить тебя отсюда, поклялся всегда быть с тобой! – Маэл медленно сполз вдоль барьера, и расширенные глаза вращались, пока он глядел на Алана и не своим голосом кричал слова любви. Сальватор равнодушно взглянул на это. В его стальных глазах не было даже намека на жалость и сочувствие. И сколько скорби было в этих глазах, когда душа Мортакара развеялась в этом уже полусгнившем теле. - Сам думай, кому верить. Он так трясется за правду, а мне она безразлична. Меня не это интересует, и не это было целью. – Сальватор отвернулся. Грациан продолжал стоять, прикованный к стене длинными иглами, блокирующими его духовные каналы. Взмахнув кистью, Сальватор вынул все иглы разом, пряча их в длинном рукаве. Грациан размял запястье и онемевшие ладони. - Безумный наглец, - хмыкнул он и больше ничего не сказал. Два брата встали плечом к плечу. Эфир продолжал лежать у трона без сознания, и его лицо было спокойным. Так или иначе, он слышал каждое слово из всего этого разговора, и не хмурился, внимательно вслушиваясь сквозь дымку тумана, в который упал его разум из-за игл подчинения воли. - Жестоко. Как оправдываться будешь? – Грациан присел у отца, и медленно оправил ему волосы. Сальватор поджал губы. - Приму наказание. Прости, отец. Этот сын должен был раскрыть всю правду именно так. Маэл ударил по барьеру кулаком. - Лживая лицемерная падаль! А ну разбуди своего отца! Он лжет! Алан, Эфир тебе скажет, что забрал твоих сам, я к этому не причастен! Я не мог их спасти, не мог их спасти! Эллиас заставил меня работать на них, я не мог отказаться! Алан! Алан! - Хватит! Хватит! Принц прижал ладони к голове, стиснув череп, внутри которого пульсировала боль от чужих криков, и непонимания происходящего. Страх отошел, но не исчез до конца, Тай Ши молчал, братья, стоя плечом к плечу, чего-то ждали. -Замолчи, Маэл… замолчи. Сглотнув, Алан переборол эту тупую боль в висках и опустил руки. Несмотря на то, что его лицо частично было вымазано в старой грязи и ссадинах, что его волосы были обрезаны тупым охотничьим ножом, а одежда превратилась в лохмотья, а Грациан, вспоминая их первую встречу, чувствовал легкую жалость по отношению к нему, юноша выпрямил спину и взглянул братьям в глаза. Запутываясь в словах, он медленно спросил: - Я хочу знать еще кое-что. Мои три сестры. Три девочки, им даже не минуло семнадцати. - Юноша сжал зубы, готовый мужественно стерпеть любую боль от страшных слов. – Они оставались в замке, когда вы разбили наши главные врата. Где они сейчас? Что с ними? Грациан сдвинул брови, пытаясь вспомнить. Сальватор даже не пытался. Этих юных девочек, так похожих на молодых ланей, отчаянно прижимающихся друг к другу, он нашел в одной из комнат, где уже находился Эллиас с окровавленным мечом. Уверенные в том, что маркграф пришел их защитить от Темного Бастарда, как же они ошибались. - Эллиас решил отдать их своим солдатам, чтобы надругались, - спокойно сказал он. Когда Алан спал с лица и его ноги подогнулись, он добавил: Будьте спокойны, Ваше Высочество. Я не позволил этому случиться. Алан ощутил, как лёгкие, из которых ударом выбили весь воздух, снова наполняются кислородом, позволяя ему сделать пусть судорожный, но безболезненный вздох. - Ты защитил их? - Род продолжают мужчины, верно? Я подумал о том, что отцу они без надобности. И отослал их со своими доверенными людьми из Ваших и из наших земель. Не обременяя вещами, позволил взять денег и лошадей. Возможно, они уже домчались до Сизых Гаваней. Там корабли увезут их с Гармоничного Простора. Возможно, они уже плывут отсюда прочь. - Откуда ты можешь это знать, - снова выплюнул Маэл, наконец-то выпрямляясь и становясь в расслабленную позу. Теперь, когда он убедился, что Сальватор ему обязан, он мог вести себя так, как привык, явить свою истинную натуру, которую ему так долго пришлось подавлять. Смотреть дерзко и прямо, не стесняться в речах, не пресмыкаться и не бояться. Даже если его и Алана все еще разделял барьер. Алан прислушался к его словам и внимательно взглянул на Сальватора, ожидая объяснений. - Те, кого я отправил с твоими сестрами - уже потерявшие вкус к жизни создания, отдаленно напоминающие людей. Они будут защищать, пока от их тел не останется ничего. Разумеется, им ни к чему плотские удовольствия. Ты можешь быть спокоен. Губы Маэла исказила ухмылка. - Он сжигал храмы и вырезал монахов словно овец. Якшается с трупом, от которого разит гнилью и мертвечиной. Его отец.... и вполовину не так ужасен, как нам описывали в байках. Я своего папашу боялся больше, чем Эфира. Грациан сжал зубы от злости. Если бы не брат, Маэл сейчас захлебнулся собственной кровью за такие дерзкие речи. Но эти двое зачем-то были еще нужны. - Говоришь, что боялся, но что ж ты изрыгал проклятья на голову моего брата, когда узнал, что твой отец теперь лишь кучка пепла? – Грациан сплюнул. – Лицемер. Лицо Маэла расслабилось. - Был он плохим или нет, он был моим отцом. Вырастил, выкормил и воспитал. Пусть слабо, но я любил его. Аллайн для Алана тоже был не образцовым родителем, но когда ты увидел, что они сделали с ним… Алан отвернулся. Эта картина еще долго не отпустит его и будет являться в самых жутких кошмарах. Если бы он не сбежал тогда, спасая свою жизнь, если бы Сальватор не заключил сделку или просто не успел бы, он вот так висел бы в тупой петле, и его тело стало бы не более, чем мишенью для копий демонических полуженщин-полуптиц. - Зачем ты отдал их Эфиру, Маэл, - прошептал Алан. Юноша прижался спиной к колонне, больше не находя опоры и печальными глазами взглянул на Тай Ши, душа которого, наверное, разбилась так же, как и у него, когда он узнал правду о своем происхождении. Монах все еще был белым после этого откровения, и все не переставал смотреть на свои пальцы с засохшей кровью. - Ради нас с тобой. Если бы Аллайн остался, у нас никогда бы не было шанса. Все, чего я хотел, это быть с тобой, быть твоим, всю свою жизнь. Разве ты забыл это?