Принц и монах

- Тебе нужна помощь? Голос Грациана звучал мягко и беззлобно. Его рука скользнула вдоль каштановых волос тела на длинном металлическом столе, пока комната наполнялась резким звуком. Сальватор, без разбора кинул в чашу тонкие стальные инструменты, а затем рассеянно бросил через плечо: - Нет, не нужна. Немного погодя, он добавил: - Оставь меня, пожалуйста. Взявшись за изогнутую ручку деревянной двери, его брат тихо сказал: - Когда встанет, скажи, чтоб пришел ко мне. Это была случайность. Сальватор сглотнул. - Я знаю. Грациан, кивнув, плотно закрыл дверь с той стороны. Его шаги не издали звуков, но Сальватор знал, что Грациан не станет подслушивать и подсматривать. Сальватор, собравшись с духом, подошел к столу, на ходу натягивая черные облегающие перчатки из тонкой кожи, а затем резко сдернул ткань, которой заботливо накрыл тело. Заклинание Грациана пробило Мортакара так, что грудина треснула, и теперь там, где плоская кость должна была скрывать подгнившие органы дыхания и сердца, осталась огромная дыра с острыми неровными краями. Основания ребер, прилегающие к грудине, разломались, и по одному Сальватор стал вынимать их, размышляя, как вернуть тело в пригодное состояние, прежде чем вдохнуть в него душу. За всю свою жизнь и работу он никогда не думал, что будет обращаться с трупом, так нежно и бережно. Несмотря на разложенную плоть, Мортакар не распространял аромата гниения, только тлена, да и тот скрывал неплохим количеством пудры. Вытащив все осколки ребер, и выбросив их в заранее подставленную чашу, Сальватор пришел к мысли, что собрать заново эти кости нельзя – некоторые из них либо раскрошились, либо вообще расплавились от заклинания Грациана, а потому, как ни старайся, вся грудь Мортакара выглядела неприятно и уродливо. Сальватор прижался губами к горлышку крепкого вина, сделав несколько хороших глотков, после чего запустил руку в дыру, зияющую пустотой. Под клеткой ребер его пальцы наткнулись на небольшой фрагмент мягкого органа справа, и потянули его, безжалостно вырываю под звук натянувшихся, а затем лопнувших высохший сухожилий, все еще удерживающих орган на месте. Одно из уцелевших ребер треснуло в полукруге, нехотя отпуская плоть, которое бережно хранило, едва этот человек был сформирован еще в утробе матери. Сальватор медленно вытащил легкое, и нахмурился. Правый парный орган дыхания ссохся без кровообращения, сжался и сморщился, как изюм, а потому хорошо помещался в сильной руке чернокнижника. Там, где в легком находилось углубление, и уже ветвилась причудливая сеть сгнивших посиневших бронхов, точь-в-точь их повторяли корни сорняковой лозы, паразитирующей на этом мертвом теле и украшая его какой никакой, но жизнью. После своего первого воскрешения Мортакар не разрешил Сальватору избавить его от тех органов, которые все еще остались в нем. Не желая признавать свою смерть, и тяжело страдая, он так по-глубокому пытался дышать, впуская воздух в давно мертвый орган, превращая его во влажную и теплую почву. Сорняк засыхал, затем прорастал, и разрастался, обвивая его, и грозя полностью поглотить своими извилистыми ярко зелеными побегами. Сальватор без капли брезгливости взял нож, а затем прорезал легкое и с интересом рассмотрел, как корни, изгибаясь белыми нитями, с точностью повторяли изгибы и разветвления сети бронхов. Все же люди, как бы ни старались, не могли уйти от природы далеко. Некромант медленно потянул разрезанный орган, и зеленые тонкие лозы, уходящие под разломанную клетку ребер, натянулись, как тонкие веревки. Одно резкое движение ножом навсегда отрезало Мортакара от этого бездушного паразита. Отложив уже неимеющее смысла легкое в сторону, Сальватор оттерев пот со лба, повторил то же действие и с левым легким, оказавшимся не меньше, но более проросшим. Там корни пробивали плоть по спины, и полумертвая кожа трупа вся осталась в небольших трещинах, разрезах и дырочках там, где лозы искали себе путь наружу. Сальватор, вооружившись белоснежной длинной шелковой нитью и острой серебряной иглой, присел и критично оглядел каждый разрыв на коже. Собравшись с духом, чернокнижник, внимательно глядя на состояние серой кожи, сшил каждое место, где тонкий наружный орган разорвался, словно серая некачественная бумага. Некромантия зачастую подразумевала шитье, одежда Сальватора до войны и после приходила в негодность из-за дыр, которые необходимо было зашивать, или и вовсе скрывать уродливыми заплатками или нашивками, а потому юный бастард не один день просидел в кабинете швеи осваивая нехитрое, но кропотливое искусство. За годы усердного труда его пальцы научились держать не только меч и скальпель, но и иглу, а потому теперь кожа его друга сходилась под настойчивой шелковой нитью, и швы Сальватора выходили аккуратными, ровными, но все еще бросающимися в глаза. С этим делом он провозился весь день, ведь тело Мортакара больше напоминало дуршлаг – так сильно его искалечили ростки, казалось бы, невинного для человека сорняка. Разрезав ножом почти последнюю нить, и медленно перевернув тело на живот, чтобы оценить повреждения со спины, Сальватор совершил слишком резкое действие, и правая рука Мортакар хрустнула, а затем, безвольно свесившись, от плечевой кости оторвалась от сустава и упала прямо на пол. Сальватор, какое-то время поглядев на оторванную руку, громким голосом выругался, понося на чем свет стоит несовершенное человеческое тело, оказавшееся еще более хрупким, чем какой-нибудь цветок. Некромант лениво подхватил руку с уже зашитой на ней кожей и критично оглядел. Плечевой сустав ссохся и уже почти не мог держать в себе кости, а потому выбор у Сальватора был не велик. Некромант, отвернувшись от тела, подошел к шкафу и покопавшись, выудил оттуда мешок со странной сыпучей грязно желтой смесью. Эту смесь молодой чернокнижник приобрел очень давно, по совету отца, когда некоторые трупы у него разваливались прямо в руках, и как бы он ни бился, не мог их собрать. Древняя старуха, едва услышав просьбу молодого человека, немедленно принесла в дряхлых сморщенных руках этот мешок, и посоветовала разбавлять порошок не водой, а кровью. Старой или новой, собственной или чужой – это былоуже неважно, главное, что консистенция и состав крови по-другому влияли на порошок неизвестного происхождения и дарили потрясающий результат. Сальватор не раз прибегал к этому порошку в прошлом, а потом уже был научен с ним обращаться, заранее подготовил большу плошку собственной багровой крови. Наклонив мешок, он высыпал сухое желтое содержимое с горочкой, не рассыпав даже чайной ложки, а затем, не брезгуя, принялся размешивать смесь собственной рукой. Поначалу смесь была жидкой, но по мере того, как рука Сальватора сжимала комки, кровь вступала в незаметную реакцию с порошком, делая массу клейкой и липкой, как густое сметанное тесто. Взяв выпавшую руку Мортакара, Сальватор окунул ее в смесь, затем резко воткнул в плечевой сустав, подержал, ожидая, когда смесь подействует и проникнет в ткани кости и сустава, действуя одновременно и как клей, и как сухожилия, и как жидкость, позволяющая суставу двигаться. Мортакар пришел бы в ужас, видя, что делают с его телом, но к счастью глаз этого человека был закрыт. Увы, с его миловидным лицом Сальватор не смог сделать ничего, кроме сшива разорванной кожи. У него не было возможности найти целое и живое глазное яблоко, вставить в глазницу и заставить глаз Мортакара прижиться, чтобы он видел обоими глазами, как собственными. Мортакар никогда не жаловался ни на зрение, ни на боли. Кроме странной болезни, которая свела его в могилу, этот молодой юноша никогда и ничем не болел. Его кожа всегда имела здоровый, пусть и бледный оттенок, глаза всегда сияли радостью, а губы всегда были цвета неба, когда солнце окрашивает его малиново-розовым. Мортакар по своему происхождению не являлся ни бароном, ни графом, его отец и мать были простыми купцами, которые имели нехитрое дело по производству винных напитков. Именно напитков, а не вин, чтобы всякий человек, мог попробовать алкоголь, даже если у него непереносимость или аллергия – винное изделие отца Мортакара всегда было высшего качества, и потому расхватывалось моментально. Сальватор даже помнил, как он познакомился с этим юношей. Он ехал после визита к отцу на могилы, чтобы выкопать свежих трупов для Грациана, как его взгляд зацепился за юношу, который, лежа на крылечке, пил непонятную светло-розовую жидкость и жмурился на постоянно скрытое темными небесами солнце. Сальватор еще не видел напитка, который имел бы такой странный цвет, и больше напоминал разбавленную акварелью воду, а потому он остановил лошадь и с любопытсвом воззрился на юношу. Тогда он еще не был ни страшным чернокнижником, ни Темным Бастардом, ни уже известным сыном Эфира. Тогда он был просто Сальватором, без фамильного имени и без особых целей в жизни, оставшийся в одиночестве молодой человек, а потому Мортакар и не думал проявлять к проезжающему всаднику хоть какого-то уважения. Тонкие губы купеческого сына растянулись. - Чего? – спросил он беззлобно, но и без любопытства. Сальватор кивнул на бутылку. - Что это ты пьешь? Мортакар покачал бутылку, и розовая жидкость заплескалась. - Это напиток Алексетим. Сальватор заинтересованно наклонил голову. - Впервые слышу. Юноша звонко и весело рассмеялся. - Неудивительно, мой отец создал его только вчера! Эту ночь он настаивался, а теперь… я незаметно снимаю пробу, пока родители на рынке. Надеюсь, мне ничего за это не будет, - юноша беззаботно улыбнулся. – Но вкус… самое прекрасное, что я когда-либо пробовал. - А меня угостишь? – спросил Сальватор. Незнакомый юноша долго смотрел на него, ласково прищурив глаза. Он медленно протянул руку с бутылкой, но не двинулся с места, вальяжно позволяя ее взять. Но чтобы взять, Сальватору необходимо было спешиться. - А ты пройдоха, дорогой друг, - Сальватор перекинул ногу, и слез с изогнутого кожаного седла. В стеклянной светкающей чистейшей бутыли без единой царапины или пылинке розовой жидкости остались всего лишь четверть. Чтобы не оскорбить купеческого сына, Сальватор прижался к горлышку и сделал ровно три отмеренных глотка, не больше, и не меньше, а затем прижал ладонь к губам, промакивая капли вина, оставшиеся в уголке рта. Вкус показался необычным. Словно свежий смородиновый сок разбавили молодым вином, добавили разумное количество сладкого сиропа, лимонного сока, и еще непонятных, пряных добавок, влияющими больше на изумительный аромат, чем на вкус. - Вкусно? – Купеческий сын приподнял бровь, забирая бутыль. - Это… не выразить словами. Больше, чем вкусно. Больше, чем необычно. Это… я не могу описать, я не знаю слов. Это сладко, и не сладко, кисло, и не кисло, это… потрясающе… и одновременно, в этом нет ничего особенного. Но это особенно! Юноша рассмеялся. - Поэтому и называется Алексетим. Чувство, которому невозможно найти подходящего описания, потому что не существет подобных слов. Сальватор поджал губы, глядя на этого юношу. Внезапно, ему захотелось, чтобы этот напиток попробовали отец и брат. Возможно, их вкусы окажутся более схожими, чем происхождение. - Твой отец продает этот напиток? Я бы купил три бутыли, у меня есть деньги. – Сальватор медленно вытащил из-за пазухи кошель и потряс его, подтверждая свои слова. Юноша пожал плечами. - Он сделал его только вчера, и всего три бутыли, одна из них, как видишь, уже пустая. Но я спрошу у него, и дам тебе знать. Скажи свое имя и куда мне придти, чтобы я смог отдать тебе Алексетим. Молодой бастард сузил глаза и посмотрел вдаль. _ Я живу за четыре дороги отсюда в одноэтажном домике, - сказал он. – Мое имя Сальватор. А… как тебя зовут? Юноша осушил бутылку до конца. По радужке его глаз пробежали веселые искры. - Я Мортакар. Сальватор опустил глаза, вырываясь из воспоминаний. Несмотря на то, что отца и матери Мортакара давно не было в живых, их вина все еще стояли в его погребе. Именно их напитком он только что смочил горло перед тем, как приступить к кропотливой работе. Клей схватил руку, намертво приклеив ее к суставу, и Сальватор подвигал голой костью, удостоверяясь, что рукой можно действовать как угодно, и что она не отваливается. Поразмыслив какое-то время, он поочередно стал вырывать из суставов все кости, и склеивать их заново, чтобы его друг точно не рассыпался, когда поднимется. Именно поэтому он насыпал порошка так много. Поэтому столько крови вылил в металлическую чашу. Уже занимался рассвет, а Сальватор так и не закончил приводить тело в порядок. Чистая вода в большом тазу едва окрасилась в мутный оттенок, когда некромант омыл каждую склеенную кость на мертвеце. Он вытащил из-за пазухи гребень и еще час провел за тем, чтобы и волосы его друга не были спутанными или разорванными. Проблемой оставалась зияющая дыра в груди, где уже не было ни легких, ни сердца, ни ростков растения. Ни дерево, ни пластик совершенно не подходили на то, чтобы стать заменой грудной пластине, а потому Сальватор сделал ее из осколков сам – как смог, часть просвета залив все же злостчастным клеем. Грудь стала твердой, и пусть теперь не было уродливой неестественной дыры, выглядел труп по-прежнему отвратительно. Тогда, отойдя к дальнему шкафу, Сальватор выудил из него длинный шест, на который была намотана свежая, ароматная темного цвета кожа. Он уже не помнил, чья она была. Он подоткнул длинную кожу под тело, словно ткань и, стянув ее вокруг груди, создал подобие очень плотного, почти непробиваемого корсета. Лишь после этого некромант остался удовлетворен своей работой. Дело оставалось за малым – накинуть на Мортакара его прежние одежды, и вернуть осколок души в это тело… Сальватор вытащил из внутреннего кармана хрустальную слезу и, прижав ее к уплотненной новой груди Мортакара, сжал так сильно, что острые грани впились в его кожу рук. Пусть плотное, но хрупкое стекло, застонало, расходясь трещинами, пока не осыпалось острым колючим порошком в сильных руках некроманта. Душа человека – почти неосязаемая, хрупкая, крошечная, помещающаяся в ладонь, заметалась, целуя прикосновением кожу, что только что была раненным стеклом. - Возвращайся, - приказал ей Сальватор, и прижал руку к груди друга. Легкое прикосновение исчезло без следа, только стеклянная крошка продолжала нещадно жалить, а тело отчаянно желало убрать руку и отряхнуть впившиеся осколки. Где эта часть найдет пристанище – Сальватор не знал этих тонкостей. Только чувствовал, как тело под ним, не подающее никаких признаков жизни целые сутки, вздрогнуло легче, чем дрожат крылья бабочки. Свободно лежащие белые костлявые пальцы Мортакара дернулись, как у человека, желающего отойти от глубоко и долгого сна. Его правое веко дрогнуло так же, как и пальцы, и приоткрылось. Мортакар ласково щурясь, – словно новорожденный, увидел первым своего друга снова.