Спичка в бензобаке

«улица Гуманная, станция Могильная, ты смотрел зверёнышем, я была не милая. и на этой улице только грех и мрак»

      В гостиной Слизерина трещали ветки под натиском огня, Сергею нравился этот звук: надломлено-переломанный, отчаявшийся до такой степени, что трескаются кости. Он прикрывает глаза, когда становится теплее, ведь пламя всегда всё побеждает, двигается дальше, оставляя после себя обугленные остатки лоска.       Была бы его воля – спалил бы к чертям всю школу. — Ты не опаздываешь на полёты? — Офелия осторожно устроилась под боком с раскрытой книгой по зельеварению, вороша ту тему, которой он не хочет касаться. Доверчиво влюблённая, готовая сигануть со скалы и разбиться насмерть, лишь бы ему услужить. Маленькая застенчивая девчонка с Когтеврана, впитавшая в себя все малфоевские внешние черты, и совсем ничего от матери, умершей Астории. Не то чтобы Драко особо переживал, уже через год женившись на грязнокровной шлюхе, героине войны и просто швале, занимающей незаслуженное место на посту Министра Магии. Офелия так прониклась ненавистью к новоявленной мачехе и единокровному брату, что это было ему только на руку.       Он всегда был выше всего этого, впитывая с молоком матери и криками отца, что должен быть лучше всех. Но времена менялись, сучья толерантность к грязи захватила каждый угол Волшебной Британии, отравила своей гнилью старые мозги, измученные войной и борьбой против проебавшегося Тёмного лорда. А Разумовский рос и ни черта не понимал, почему должен стелиться под грязнокровок, заполонивших Хогвартс, когда ему самому, в своё время, приходилось рвать зубами место под солнцем, ведь на Слизерине нет и никогда не будет любви к безызвестным сироткам. Зараза, чумой пронёсшаяся над чистокровными волшебниками.       И вот он должен летать с ней, с этой грязью, чему-то учиться, будто она сможет дать какие-то знания, кроме праведной тирады о том, что магглы самые лучшие. Грёбаная Прокопенка, рыжая выскочка с Гриффиндора, чьи предки, как и его, переехали из России в Великобританию во время Второй Мировой.       — Ой-ой, Фел, ты затронула больную тему, — со смешком заметил сидящий в кресле Кай, перелистывая страницу за страницей Ежедневного Пророка в поисках новых сплетен, которые обсосёт со всех сторон с извечной насмешкой, словно самый умный.       — Заткнитесь, — огрызнулся Разумовский, спихнув со своего плеча белокурую голову Малфой. Он специально тянул время, как маленький ребёнок, бегущий от своих проблем, лишь бы не идти на занятие. Азиат понимающе усмехнулся, ничуть не задетый его словами.       Было бы легче, если бы ебаная грязнокровка трещала в костре вместе с ветками, грязью и всем, чего заслуживает. Тогда бы и дышать стало легче.

***

      Поздний вечер пах чистым безумством, забивающим всё обоняние. В такое время до зуда под ногтями хотелось рвануть на метле в это бесконечное небо, наполнив голову приятной пустотой. Ведь у ветра нет проблем. Но Александра здесь, лениво подпирает бедром перила у трибун, и её главной проблемой сейчас оказывается опаздывающий вот уже на двадцать минут Разумовский.       — У тебя какие-то проблемы с тем, чтобы приходить вовремя? — едва различимые шаги раздаются на приличном расстоянии, и она знает, что он брезгует подойти ближе. Впервые смотрит на него вот так – открыто, без игнорирования и злобно прищуренных глаз. Всполох его волос слишком ярко выделяется ночью, привлекая ненужное внимание. Она не хочет на него смотреть. Не станет. Но всё равно смотрит, отмечая, что он угрожающе выше даже вытянувшегося за лето Рича. И, очевидно, не лучшая компания для остатка этого утекающего вечера.       — У меня есть дела поважнее, чем торчать с такой, как ты, на поле, — никогда не промолчит, сделав рывок в ответ. Смотрит на неё этим своим «ты просто сраная грязь под ногами» взглядом и нихера не делает, чтобы быстрее отсюда свалить.       — Да мне наплевать, — ухмылка только ещё более раздражающая. Такая, чтобы он подавился собственной желчью и сдох прямо здесь, в её любимом месте. Закапал мелкий противный дождь, заставляющий часто-часто моргать. Александра страдальчески закатывает глаза, когда понимает, что они здесь надолго.       Ещё раз мысленно прокляв Слизнорта всевозможными заклинаниями, Прокопенко разворачивается на деревянной и протяжно скрипучей лестницы, спускаясь прямо к мокрой от дождя траве. Потрепавшиеся жизнью конверсы противно хлюпают по мелким лужам, пока Саша ждёт, когда слизеринец подойдёт к парящей на небольшом расстоянии метле.       Метла сделана из гладкого испанского дуба с блестящим лаковым покрытием и слегка растрёпанными прутьями. На глаз выбирала ему одну из версий школьного Чистомёта, усмехаясь только от одной мысли, как быстро он бы слетел головой вниз с её любимого скоростного Нимбуса. Самодовольство приятно раскатывает по органам тепло, ловко игнорируя холод и усталость.       — Начнём с «вверх», как на первом курсе. Посмотрим, в чём твоя проблема.       — Моя проблема – это ты, поганая грязнокровка, — цедит с ущемлённой гордостью.       Злость. Всё, что она испытывала – это грёбаная злость, пустившая корни под кожу. Она наполняла пустоту по каплям, вынуждая не обращать внимания, отмахнуться, забить огромный болт прямо перед тем, как услышишь страшный вердикт о неизлечимой болезни. Когда ты замечаешь, что капля превратилась в океан – уже слишком поздно.       Злость, которую она испытывала к нему была до раздражения хаотичной, не выдавленной порционно, а так, сразу в больших количествах, чтобы она в ней задохнулась к чертям.       Когда тебе восемь – ты просишь маму купить всю линейку комиксов «Сабрины – маленькой ведьмы». Там было всё: магия, очаровательный парень, говорящий кот и головокружительные приключения. Чего там не было – так это правды. Потому что когда тебе одиннадцать – волшебный мир оказывается не таким уж и радужным. Ты в нём раздражающая клякса чернил на белоснежной скатерти, которую не оттереть, сколько ни прилагай усилий. Только разодрать к чертям и сжечь в пекле.       Когда тебе только-только исполнилось тринадцать, то ты катаешься по грязной траве со слизеринцем, посмевшим назвать тебя «грязнокровкой», пытаясь собственными кулаками доказать, что ты принадлежишь этому миру точно так же, как и он.       А вот когда тебе семнадцать – ты цедишь улыбку вместе с ядом, совершенно забыв, что у львов его и не должно быть.       Взгляд Разумовского прожигал насквозь, будто пытаясь выдолбить из неё всю эту откровенную язвительность. Провальная попытка была, конечно, засчитана.       Грязь. Это слово действовало, как спусковой крючок в трясущихся руках. Выстрел был таким громким, что закладывает уши. Пуля уже в голове, свербит там, отравляет её сознание всего лишь одним словом.       Грязьгрязьгрязь.       Если его запятнать, то он всенепременно взвизгнет, разнося своё отвращение по всему полю. Поморщится, скажет что-то такое, чтобы задеть её побольнее, смертельно, выбить всю дурь одним лишь выцеженным словом.       Давай, ей это так чертовски нужно сейчас, когда внутри до отвращения пусто.       О, Саша запятнает. Сделает всё, чтобы его вывернуло только от одного осознания, что она к нему посмела прикоснуться.       Настолько выпрямилась, что в какой-то момент могло показаться, что позвонки хрустнут прямо посередине, переломившись напополам. Раздражение. Грёбаное раздражение повисло между ними, такое непосильно тяжёлое, но такое правильное.       Ледяные капли дождя, попадающие на кожу, будто посланы самим Мерлином, чтобы её остудить, привести в чувства, пожалуйста, остановить, но едва ли это работает. Механизм уже запустился, всё это было неизбежно. Цепочка повторяющихся действий. Кто-то так стоял до них, пытаясь разорвать друг друга одним лишь взглядом, кто-то будет и после. И только ненависть вечна.       Она идёт слишком быстро в его сторону. Слишком. Мать её. Быстро. Не давая себе возможности остановиться. Потому что тут нет места для бесконечного самокопания и взвешивания всех «за» и «против». Тут либо действуешь, либо затыкаешься, оставаясь позади.       А Саша так не любит проигрывать.       Не сбавляя хода, специально задевает его руку плечом. Тупая боль моментально вспыхивает в месте соприкосновения, но глушится болеутоляющим удовольствием, разлившемся по телу со скоростью фотона.       Доза. Это была желанная доза ненависти. Ей совершенно наплевать, кто стоит перед ней и любезно протягивает в руки новую порцию раскалённой злости. Лишь бы больше. Так, чтобы она поглотила её без остатка.       Разворачивается показушно лениво, вкладывая даже в это движение всё вопящие раздражение, копошившееся в ней только от одного слова, и без лишних фраз та самая метла, над которой так мучился Разумовский, оказывается у неё в протянутой ладони.       Грязь. Но ты всё еще грязь, прилипшая к его подошве.       — Ой, прости, наверное, от количества грязи придётся ампутировать тебе руку, — играет так наигранно, что только слепой не различит в ней фальшь.       А он стоит, вбирая себя весь воздух, щурится так злобно, что ещё секунда – и потянется к собственной палочки, останавливает только отсутствие веры в то, что идиотка действительно рискнула его коснуться.       Что она только что, блять, сделала?       Шаг в её сторону у него выходит не менее стремительный, брезгливо отряхивая рукав, Сергей недовольно кривит губы.       — Ещё раз коснёшься меня, и я сломаю тебе все пальцы, — Саша бы посмеялась от этого, но что-то в его голосе и дико блестящих глазах вынуждает проглотить смешок.       Просто помимо злости было что-то ещё. Что-то, что ты чувствуешь, когда находишься на высоте, едва удерживаясь от того, чтобы не упасть, или летишь с огромной скоростью прямо в стену. Ничего ещё не произошло, но ты знаешь, что вот-вот.       Вот-вот, и всё.       — Ты его сразу в воздух отправляешь? — Сильверман здесь как-то неожиданно, как всегда вальяжный и наглухо застёгнутый тёмной потрёпанной мантией, которой лет было больше, чем всем им вместе взятым. Наверняка пришёл проверить, не переубивали ли они друг друга. — Сначала сама покажи ему всё. Взяла свою метлу?       Саша неуверенно кивает, уже заранее предчувствуя, к чему всё идёт. К тотальному пиздецу. Мётлы у всех личные, позволять кому-то их коснуться – настолько интимно, что непозволительно.       — Вот и покажи, что полёты на метле – это не просто зачёт для выпуска из школы. Сядешь спереди, только далеко не летай и, Прокопенко, без своих выкрутасов.       Достаточно для того, чтобы понять, что скидывать Разумовского с метлы – не лучшая идея.       Стало ещё напряжённее, будто весь спектр эмоции выкачали одним фактом, что человек, которого она терпеть не может, будет сидеть на её метле.       Разумовский от этого, по виду, не в восторге тоже, угрожающе выпрямляется, но идёт следом, садясь на её метлу. Каждая мышца напряглась от того, что он находится позади, пробивая подобной гадкой близостью всё самообладание. Просто кощунственно. Руки располагает так, чтобы лишний раз не коснуться, но вцепляется в неё до побеления, когда метла начинает знакомо вибрировать.       Его ладони были дохрена горячие, ощущались даже через слой одежды, будто специально хотели оставить ожоги. Саша напрягается ещё больше, отталкиваясь от земли и направляя рукоять вверх, пока фигура Сильвермена не размывается позади.       Если он слетит – не её проблема.       Её проблема в том, что он прижимается ближе.

***

      Ветер бьёт в лицо. Такой же дикий и не поддающийся контролю, как и гриффиндорка впереди него. Никакого восторга, он мечтает о том, чтобы это всё скорее закончилось, а собственные вещи можно было сжечь к хуям от соприкосновения с этой грязью.       Но происходит что-то такое, чего он не сможет объяснить себе даже позже, ночью, один на один с собственными мыслями. Порыв ветра, Сергей дышит полной грудью и делает роковую ошибку, впуская в себя воздух с примесью запаха грязнокровки. Всё, это прямо сейчас происходит, когда он понимает, что ни черта от неё не тянет грязью и чем-то мерзким. Что-то сладкое: корица, мёд, может шоколад, нужно быть ближе, чтобы почувствовать. И он прижимается, вдыхая глубже, позволяя ей проникнуть максимально под кожу. Совсем близко, суматошно неправильно, вцепляясь сильнее в её талию.       Ужас парализует каждый сантиметр тела, когда он осознаёт, что творит. Что, блять, себе позволяет. А эта дрянь бессовестно жмётся к его паху, словно научилась читать мысли.       И тут уже не поможет сжечь одежду, если только сигануть следом за ней в костёр.

***

      Он был горячий, невыносимо горячий, такой, что наверняка плавилась кожа. И чувство такое примерзкое, словно прямо сейчас весь контроль похерится.       Они кружат над полем, как какие-то придурки, которым нечем заняться, аккуратно заворачивая, чтобы бедный Разумовский не испугался своего первого полёта.       Если бы была возможность – Саша скинула бы его в эту же секунду.       Облегчение приносит скорейшее приземление после ухода профессора, что только ускоряет возможность избавиться от слизеринца, но что-то идёт не так, Саша расслабляется, а метла уходит в сторону, вынуждая вновь в неё крепко вцепиться.       Вот только грёбаный Сергей не успевает, теряя равновесие и хватая Прокопенко за капюшон. Девушка летит следом, больно припечатываясь коленом в мокрую землю и утыкаясь носом в чужое плечо.       Вдыхать было не нужно, потому что Разумовский оседает злоебучей гадостью в лёгких: чем-то резким и терпким. Опасным и душистым, расцветающим внутри по-уродски неправильной хернёй, которая в конце её и задушит.       — Ты совсем отбитая? — вопреки всему, лишь недовольно цыкает. — Слезь, меня не тянет на грязь.       Или тянет?       Он морщится от того, как трещит голова после падения, пытается вдохнуть побольше воздуха, и понимает, что задыхается. От ненависти. От её запаха. От всего того, что происходит здесь. И отвращение к себе душит, цепляется скрюченными пальцами, ломая хребет. Сомкнуть бы руки на её шее, давитьдавитьдавить, пока не сдохнет.       Саша поспешно отстраняется и встаёт, недовольно кривя губы, только упрямо в глаза смотрит, с удивлением отмечая неестественно ярко-жёлтый оттенок, ядовито-янтарный, как у чудовищ в сказках, которыми принято пугать маленьких девочек.       — Ты сам меня за собой потянул, придурок, — усталость практически сшибает с ног, пока мелкие холодные капли раздражают всё, куда только умудряются попасть. Александра подбирает валяющиеся мётлы, чтобы убрать их в кладовку и пойти наконец-то поспать пару часов перед утренней тренировкой, на которую Феликс выведет их с дурацким лозунгом «пока враг спит – мы летаем». Но что-то останавливает её, внезапно ребяческое и дохера дерзкое, вспыхнувшее сразу, как только Разумовский раздражённо поднимается с влажной травы. — А ещё у тебя грязь на щеке. Вот здесь.       Касается собственной щеки, отзеркаливая то место, где у Сергея кожа перемазалась в намесившейся грязи из-за дождя.       — Закрой свой рот, — брезгливо вытирает рукавом щёку.       А улыбка у неё такая довольная, невъебически понимающая: сегодня ты, блять, не отмоешься, даже не думай.       Потому что грязь попала куда-то внутрь.