Утони — я тебя спасу

Как же так получается? Земля всё же кончается. Тот, кого ты нежно любил, Сейчас от тебя отрекается.

polnalyubvi — Больше Ничего

Моя жизнь поломалась — И не сделать ниче с ней… Я не знаю, чья я, чья я? Безуспешно силюсь вспомнить, о ком плачу так безутешно… Ты не знаешь, чей ты — Если ты обнаружишь, чей ты, Расскажи мне хоть ты, кому служишь!

АИГЕЛ — Топи

      Любовь для Сережи всегда была идеей фикс. В детстве он рисовал репродукции всех Венер, которых только видел в потрепанных справочниках и учебниках сильно устаревшей библиотеки детдома, далеко не потому что ассоциировал их с идеалом женственности. Напротив, женственность Сережа всегда считал чем-то враждебным — за нее его избивали. В одной книжке по легендам Древних Рима с Грецией Сережа как-то прочитал, что Венера — богиня любви. Ему казалось, что таким образом он может привлечь немного любви в свою жизнь, отдававшую холодом на кончиках пальцев.       Любовь для Сережи была чем-то священным, чем-то неприкасаемым. Она была целью, она же была средством и идеологией. Наверное, именно эти убеждения позволили ему не вырасти озлобленным на мир и вытащить вслед за собой из пучины отчаяния и Олега. Но это Сережа уже слишком многое на себя брал, конечно же, никого он ниоткуда не вытаскивал — он себя-то организовать не мог.       Олег стал для него воплощением любви. Сначала непорочной привязанности полной нежных касаний для выражения собственной безграничной благодарности, затем — страстного романа с опрометчивыми поступками, просто чтобы урвать еще поцелуй, вдохнуть еще чужого воздуха и подарить весь свой в ответ. Олег всегда был и до сих пор оставался его маяком в этом так и не ставшем родным мире. Сережа, сам того долго не осознавая, опирался на Олега слишком сильно, похоронил в нем чересчур большую частичку себя и даже не задумывался над взаимностью. Она казалась чем-то очевидным, но последние события заставили задуматься: а была ли она на самом деле? Не привязал ли Сережа к себе человека насильно, сыграв на чувстве ответственности и жалости к немощному ближнему?       Таблетки были готовы, как и несколько литров раствора марганцовки. Идея все еще казалась абсолютно, нахуй, идиотской, но отчаяние не давало свернуть назад. Сереже было жизненно необходимо увидеть Олега еще хоть раз, даже если для этого придется действовать вот такими отбитыми методами. Если ставить точку, то правильно.       План был прост настолько, что граничил с откровенной непроходимой тупостью, и держался на честном слове. А вот честное слово, в свою очередь, держалось на аккуратно высушенных и расправленных рисунках, на нежно обработанных и перевязанных ранах, на тихо произнесенном обещании прийти на помощь, где бы ни был, если Разумовский, паскуда такая, снова отправится искать себе приключения на жопу. Сережа полез тогда в драку не специально, хоть у него и были мысли лезть хоть куда-нибудь после трех вынужденных дней без голоса Волкова. Просто Жаба с вечно ошивавшимся вокруг него Ебучим Глазом — их реальных имен Сережа так и не вспомнил — заметили, что Олег больше не маячил поблизости от «рыжего коматозника» и решили отыграться за все упущенные годы.       Олег нашел его с переломанными пальцами и на руках отнес к медсестре. Не спрашивал ничего, не читал лекции, обнимал всю ночь напролет, кутая в два одеяла. Даже, кажется, нежно целовал в висок, но это Сереже могло и присниться — он лавировал на границе сна и яви, наслаждаясь чужим сердцебиением возле своих лопаток.       Торс до сих пор отдавал болью при каждом движении. Его скорее всего здорово отпинали по почкам пару дней назад. Эта первая попытка нарваться на неприятности не дала ровным счетом ничего — ни Олега, ни морального успокоения. Рассчитывать, что пара гопников, каждую ночь дежурящих у нового дома по Сережиной улице, действительно представят сколько-нибудь стоящую угрозу, было просто смешно. Они только покричали, уже привычно назвали рыжей блядью пару раз да текилу отобрали. Лимоны, правда, оставили, так что вопрос, как они в итоге распили бутылку без них, оставался открытым.       Лимоны до сих пор вяли в Сережином холодильнике.       Сереже, как умному мальчику, было очевидно, что работать нужно на повышение. Гопники — совершенно не тот уровень, они представляли опасность дай бог для его трехсот наличных рублей, но никак не для него. А Олега он, судя по всему, задел очень крепко и глубоко, сам того не осознавая из-за собственной слепоты. Сколько бы лет ни прошло, а с людьми Сереже было все так же сложно, как в самом начале пути — он забывался, не брал их чувства в расчет, принимал собственные ожидания за действительность. Твердо решив, что пришло время работать над собой, надо было идти до конца.       К таким трезвым и более-менее объективным выводам не сразу удалось прийти. Продираться пришлось через дебри апатии и давящего прессом тотального одиночества. Даже хорошо, что текилу тогда отобрали: решение напиться было опрометчивым и, что уж греха таить, таким же тупым, как и все остальные за последние месяцы жизни. Невидяще наблюдая кроваво-красную мочу в унитазе, Сережа вдруг кристально ясно понял, что делать дальше. Ставить точку. Начинать заново. Работать над собой.       Сережа присел на диван, подбирая с пола босые ноги. Конечности сразу запутались в купленном совсем недавно аляповатом халате агрессивной расцветки. Таблетки слабо позвякивали в пластиковом флаконе. Доза уже была отмеряна — на глаз, конечно, но Сережа не собирался отправляться на тот свет, вопреки собственным действиям.       Этот план с пародией на суицид был его последним шансом увидеться с Олегом. Как бы сильно тот ни обижался, в подобной ситуации он Сережу попросту не сможет оставить. Это было аксиомой, из которой уже исходили дальнейшие пункты и подпункты алгоритма действий. Сомневаться Сережа себе не позволял. Сомнения — прямой путь обратно в чащу самокопаний, а из нее он уже не выползет, чтобы предпринять хоть какие-то меры. «Решил — действуй», — сказал ему Олег когда-то очень давно. Кажется, он говорил о пресловутом свободном высказывании собственного мнения, но в сложившейся ситуации это правило тоже применимо.       Сережа потряс флакон еще раз, собираясь с мыслями. Этот способ был единственным доступным. Только так он мог хоть немного контролировать то, что произойдет в ближайшие часы. Сережа непроизвольно поморщился, вспомнив прошлые попытки достучаться до Олега. Они уже казались чересчур наивными, а вторая так вообще… лучше не думать. Это как с кошкой Шредингера: пока не вспоминаешь и не анализируешь, этого не было.       Таблетки были высыпаны на крышку ноутбука. Сережа собрал из них две аккуратные башенки и приготовился было глотать все это великолепие, но резко встал. Нестерпимо захотелось достать праздничные фужеры. И пусть наливать в них придется спрайт, а не дорогое шампанское, но само наличие красивой посуды уже грело душу. Если умирать, то умирать красиво.       Вернувшись, он не дал себе времени на ненужную рефлексию. Все уже обдумал давно, что сейчас-то снова начинать — только время тянуть, а его не так уж и много. Огуречный спрайт приятно холодил язык, таблетки пошли за милу душу. Казалось, будто что-то идет в корне не так: Сережа всегда представлял, что умирать как минимум неприятно, а тут все до болезненного обыденно.       Он задумчиво покрутил в пальцах фужер, допивая остатки газировки, и налил еще. Планов на это время у него как-то не было заготовлено. Организм должен уже скоро осознать, что в него в больших количествах запихали какую-то токсичную дрянь, Сережа прекрасно об этом знал. Как и то, что процесс это не моментальный. Второй фужер быстро опустел.       Газировку было жалко. В процессе промывания желудка от нее не останется ни капли, значит, деньги так-то были выброшены на ветер. Но особо жалко было таблетки — стоили они дай бог, и новый флакон достать так быстро будет нелегко. Оставалось лишь твердить себе, что все оно того безусловно стоит. Возможность хотя бы просто посмотреть на Олега невозможно измерить в денежных единицах, это что-то за гранью человеческого сознания.       Сережу стало клонить в сон, и он блаженно прилег, запахиваясь в халат. Диванный подлокотник неприятно врезался в затылок, но его можно было и потерпеть. Босые ступни лизал какой-то могильный холод квартиры, хотя Сережа вроде все плотно закрывал перед основным действом. Мысли приятно плыли, было так неимоверно спокойно. «Будто в гробу наконец», — подкинуло подсознание, и Разумовский в ответ сдавленно хихикнул. Действительно. Холодно, но не неприятно, словно так и должно быть. Наверное, именно так выглядит обещанный всем законный посмертный отдых со здоровым вечным сном.       На ум шли какие-то идиотские ассоциации и обрывки воспоминаний. Как-то летом Олег плел ему венок из одуванчиков. Заляпал себе соком всю черную футболку, но водрузил на рыжую макушку неаккуратный полузавявший желтый венец с вплетенной в него осокой. Сережа порезал палец случайно. Глубоко, но без крови. Болело потом долго, а Олег целовал. И дул так приятно.       А зимой Олег заматывал на его бедовой голове уже шарф. Смеялся, накидывал шерсть поперек глаз и носа, превращал прическу в бардак. А сверху еще и шапку натягивал по самый подбородок. Сережа терпеть шапки не мог — и без них выглядел по-идиотски, а те делали из него какого-то рыжего пупса. И пуховик у него еще был классный такой, фиолетовый. Олег на нем еще рукав случайно прожег сигаретой. Сережа и не помнил уже, где он сейчас был. Лежал, наверное, на антресолях, пылился.       Осенью Олег на руках таскал его через особо крупные лужи. Сережа брыкался, нервно вертел головой, а Волков вертел на известном месте его капризы, ведь они и так уже опаздывали. Куда опаздывали? Сережа уже и не помнил. Секция вроде какая-то.       Мутить его начало не резко. Глаза отказывались открываться, будто веки заклеили, голова по швам трещала. Поначалу тошнота казалась далекой, всего лишь фоновой музыкой из лифта, ненавязчивой такой, не ищешь — не найдешь. Но совсем скоро желчь поднялась до неба, настойчиво просясь наружу. Сережа через силу вскочил, но не удержался на ногах. Послышался звон стекла, что-то упало. Колено и бедро обожгло секундной вспышкой, а в следующий момент Сережа уже осознал себя ползущим в сторону ванной. Рвотные позывы сдерживать было тяжело, приходилось скрепя сердце глотать все, что лезло наружу раньше времени.       Когда Сережа все-таки обнял дрожащими руками унитаз, локти ломило до ужаса. Казалось, что ему выворачивало наизнанку не только желудок, но и все кости, а по голове стабильно долбили чем-то удивительно тяжелым. И звенящим.       Правое бедро зафиксировалось в неудобном положении и тут же в разные стороны поползла судорога. Попытка выгнуть его удобнее закончилась усугублением положения, и Сережа коротко крикнул, тут же почему-то чихнув. Полоскало его знатно — рвотные позывы моментально сменялись жуткими приступами кашля, которые не заканчивались, пока Сережа не сплевывал какую-то сомнительную слизь.       Когда все более-менее устаканилось, Сережа снова попытался подняться. Упал, отбив себе второе колено, прямо в слабый кровавый развод. Единственная дельная мысль — добраться до телефона — не давала свернуться калачиком на кафеле. Мир вокруг вертелся, будто он был на чертовом аттракционе-ракушке, и расплывался до причудливых световых пятен. Холод стоял дикий, но Сережу будто жарило изнутри, а правая нога балластом тащилась сзади. Дыхание давалось поразительно тяжело — приходилось пихать воздух в легкие порциями, игнорируя сопротивление болевшей гортани.       В глотку будто лавы налили.       Телефон под руку подвернулся случайно. Цифры хаотично танцевали по экрану и казались маленькими бессмысленными кусками света, ввести пароль удалось дай бог с четвертого раза. Одной рукой набирая раствор марганцовки в подготовленную полулитровую кружку, второй Сережа упорно промахивался по значку телефонной трубки. Открыл твиттер, запустил плейлист в спотифае — заиграли чертовы Порнофильмы, сливаясь в единый раздражающий до очередной судороги звук. Пытался вызвать скорую по калькулятору, пока давился розоватой мерзко пахнущей жижей. Раствор марганцовки просился на выход сразу, как соприкасался с языком, но Сережа упорно пил его, глотал вместе с рвотой, уже особо не разбираясь, что льется из кружки, что — поднимается из желудка. В итоге тыкнул пальцем в какой-то контакт, а в следующую секунду скрутило когда-то сломанные пальцы, да так сильно, что Сережа несдержанно заорал. Вырвало его тут же.       Лилась изо рта чертова розоватая жижа, и от одного ее вида мутило только больше. Уперевшись дрожащими руками в лужу, он упорно пытался подняться, но падал лбом в пол. Влажным было все: руки, одежда, халат, волосы, паклями висевшие с двух сторон. Что из этого было потом, что — рвотой, узнавать не хотелось. Надо было заставить себя выпить еще раствора, причем прямо, блядь, сейчас, но кружка в руку все никак не попадала, сколько бы Сережа ни ощупывал пол в ее поисках. Как сквозь землю провалилась.       Попытки подняться были заброшены, когда дышать стало не просто тяжело — невозможно. Будто снова клапан перекрыли, все попытки вдохнуть с треском проваливались. До легких доходило какое-то совсем мизерное количество воздуха, а горло сдавливали раскаленные тиски. Сережа, кажется, дрожал, шею себе царапал в попытках добраться до кислорода хотя бы так. «Отек», — с ужасом подумал он, и это стало последней здравой мыслью.       Дальше происходила какая-то вакханалия из звуков, случайных всполохов света и непрекращавшейся головной боли. Сереже чудилась его воспитательница из детдома, орала, что он выдумал какого-то там Боттичелли, тыкала ему в лицо отрубленной головой Олега, а со среза все еще изредка капала кровь на Сережин ламинат. Вокруг в ритуальном танце кружились пернатые тени, завывая отчего-то Арию, скакали по стенам, сливались с бликами, а Сережа упорно не давал себе задохнуться, уже слабо соображая, зачем это делает.       Одна из теней обернулась его точной копией. Копия, одетая в черные шмотки, недовольно орала испуганной выпью, искренне называла конченым долбоебом и била по щекам, страшно сверкая желтыми глазами. Собственные руки отпаивали раствором марганцовки, тащили до унитаза, держали волосы. Сережа продолжал задыхаться. Копия наматывала круги по маленькому туалету, крича и скалясь, а на фоне стреляли, долбились в дверь, поминали полицию всуе. Шею нестерпимо жгло и снаружи, и изнутри. Холодно было до ужаса, будто Сережу выкинули на мороз и оставили скрючившимся в сугробе, а кислород все не шел и не шел. Картинка плыла так сильно, что смену собственной субтильной фигурки на вполне приличный торс подвида «шкаф» удалось распознать далеко не сразу.       Чьи-то руки, уже не свои знакомые и хрупкие, поднимали, опускали, куда-то тащили. Запястья грубо отдергивали от шеи раз за разом, а Сережа продолжал к ней тянуться, пока руки не заломили до очередной судороги. Кто кричал — непонятно, но крик сильно резанул по ушам. И именно крик стал избавлением. Сережа просто… упал. Куда-то в себя. Стукнулся лбом и нырнул во тьму с головой.       Больше он не помнил ничего.       — Нам удалось избежать серьезных последствий, — первое, что услышал Сережа после пробуждения. Пока он еще не особо соображал и кивал на автопилоте, врач безэмоционально констатировал факт Сережиного идиотизма. — Произошел отек гортани, так что пришлось проводить трахеотомию. Это самое неприятное из произошедшего, так что Вам, Сергей Дмитриевич, несказанно повезло. Промывание желудка было начато поздновато, но оно принесло свои плоды.       Сережа слушал упреки вполуха. Мысли витали вокруг всего произошедшего и раз за разом скатывались в одну фразу: «Олег так и не появился». Сережа видел в ней свою будущую эпитафию и уже планировал заказывать надгробие.       — Намеренное отравление нейролептиками — очень серьезный шаг, Сергей Дмитриевич, — врач вздохнул, складывая свои листики обратно на планшет, и Сережа даже на секунду поверил в его искреннюю заботу. — Вам назначены консультации с нашим психиатром. Не знаю, что толкнуло вас на подобное, но Софья Александровна — святая женщина и профессионал своего дела. Прошу, не пренебрегайте ее помощью.       Сережа снова кивнул, аки болванчик. Пренебрежет. Он вообще не собирался тут задерживаться.       Заранее простите, Софья Александровна, ничего личного.       — И с Вами хотел пообщаться тот полицейский, что в скорую позвонил. Скажите, как будете готовы, и я ему сообщу.       — Я готов.       Собственный голос звучал совершенно иначе. Грубовато, хрипло, будто дверные петли, которые не смазывали со времен революции. Первой.       Видя Сережино недоумение, врач поспешил заверить:       — Связки если и повреждены, то несильно. Голос должен скоро прийти в норму. — Потом помолчал некоторое время, сверля пациента изучающим взглядом. Словно искал или ждал чего-то. — Я сообщу о вашем пробуждении майору.       И, уважительно кивнув, вышел.       Сережа устало вздохнул и пощупал шею. Она была замотана по самые не балуй, но трубка из нее больше не торчала. Страшнее всего было бы увидеть, как над яремной впадиной глубоко в новую дырку уходит пластиковая труба, Сережа явно к подобному готов не был. Пронесло.       Палата выглядела максимально обычно. Его не определили в психиатрию, соседей не наблюдалось, так что, считай, VIP-обслуживание за государственные деньги. Компанию составлял только порядком подсохший фикус, видавший времена получше, да угрожающего вида капельница. С резким желанием выдернуть иглу из вены и лечь спать без этой раздражающей приблуды пришлось бороться несколько добрых минут.       На душе было подозрительно спокойно. Сережа не мог утверждать наверняка, но успокоительное ему явно вкалывали, раз даже родной уже тремор рук не спешил с ним повидаться. Таким умиротворенным Сережа не чувствовал себя удивительно давно. Все проблемы были далекими и вполне решаемыми — в таком расположении духа он бы спокойно прошелся под пулями и даже не обратил на залпы внимания.       Проснулся он, когда уже стемнело. Напротив кровати, закинув ногу на ногу, сидел незнакомый парень в черной водолазке с выражением тотального презрения на красивом лице.       — Кота я покормил, а ты, дядь, на голову пизданутый, — поприветствовал посетитель.       — Это кошка, — с некоторым опозданием поправил Сережа, моргнув.       — Значит, на втором пункте мы сошлись? Приятно быть правым.       Сережа заторможенно прикрыл глаза. Завозился на простынях, пытаясь сесть удобнее, благополучно запутался в одеяле и чуть не выдернул все ту же злополучную капельницу из вены. Посетитель помогать не спешил, только наблюдал с печатью сложного мыслительного процесса на лице. Пальцами по колену стучал.       — Ты это, дядь… — уже не так уверенно начал мужчина, — чего вздернуться-то надумал? Круэл реалити надавила?       — Смерть не была целью. Ее даже в плане не было, и, как видите, план криво, но сработал.       Бросив попытки сесть нормально, Сережа устроился кое-как, уже предчувствуя затекшую спину. Место, где иголка входила в вену, нещадно чесалось, и пластырь там отошел наполовину. Не бесило, но и спокойно разговаривать не давало.       Собеседник насмешливо хмыкнул и неприятно оскалился. Было у него что-то общее с бойцовскими собаками, натренированными не только загонять жертву, но и убивать ее на месте. Сережа отчего-то подумал, что его посетитель голыми зубами вырвал бы ему глотку, случись такая оказия. Еще хищно облизнулся бы, наверно. Как там считалось на заре Средневековья? Кровь врага есть его жизненные силы?       В голову не шло ничего путного.       — Не спросишь, кто я? Что случилось после отключки?       Сережа бездумно пожал плечами:       — Сами расскажете, если посчитаете необходимым.       Мужчина грациозно поставил на пол вторую ногу. Красовался, строил из себя хозяина положения. Встав, он неспеша подошел к койке, и протянул приветственно аккуратную руку, обернутую в не самые дешевые часики:       — Майор Петр Юрьевич Хазин, ФСКН.       Сережа многозначительно посмотрел на ладонь, приметив качественный маникюр. Протянуть руку в ответ не получилось — капельница все еще не распуталась, а сил заниматься этим не было.       — Рецепт на лекарства есть, дополнительных стимуляторов никаких не употребляю, — вздохнув, отрапортовал Разумовский. — Мне и так в жизни приходов хватает.       — Верю, дядь, — кивнул майор — еще один Сереже на голову, вот развелось-то! — и сам пододвинулся ближе, все же поймав чужую холодную ладонь. — Ты у нас что за нечистая сила будешь?       Сережа посмотрел на него удивленно и моментально помрачнел. Отвечать на столь откровенную провокацию желания не было.       — Я вот потомственная ведьма, — продолжил тем временем мужчина, нисколько не реагируя на смену настроения. — Знаю, звучит по-уебански, но за это матери спасибо, что родила мужиком. Ворожу, как в песнях Кадышевой, суженого нагадать могу.       — А я тогда кикимора болотная.       — Не, — весело хмыкнул Хазин. — Свити, ты от болот далек так же, как я от статуса хорошего человека. А вот если сожжешь половину Питера, я вообще не удивлюсь.       Сережа раздраженно приподнял бровь. Майор Гром, что ли, поглумиться решил на досуге и еще кому-то лишнего сболтнул?       — Ладно, хочешь — морозься дальше. Я не ебу, что ты за зверь такой расчудесный, но может в процессе разговора выясним, — майор отошел обратно к креслу, но садиться не стал — застыл перед ним в позе памятника собственной уверенности, сложив руки на груди. — Давай, вещай, что за план был такой охуительный с таблетосами. И что за таблетки жрал, тоже рассказывай, пригодится.       На Сережиной памяти правда всегда была лучшим способом спровадить нежелательное внимание восвояси. Стоит только заявить с особенно серьезной миной, что он дискутирует с умершим соседом снизу на тему модернового искусства, как нежелательных собеседников как ветром сдувало. На этот раз сил выдумывать какую-нибудь десятиуровневую ложь не было, так что Сережа вдохнул полной грудью, малодушно закашлявшись, и заявил:       — Да призрака одного спровоцировать хотел. Он не желал появляться, так что пришлось действовать радикально. А таблетки мои. Атипичные нейролептики, если не ошибаюсь.       Хазин покивал. Прикидывал ответ, видимо, потому что помолчал какое-то время.       — А чего ритуалом не воспользовался? Ты же медиум, если я правильно понял. Вам вроде надо только позвать правильно — и сам Сатана на чаек явится, хочет того или нет.       — Чем не воспользовался?       Сережа моргнул. Хазин моргнул в ответ, выглядя таким же ошарашенным.       — Так, — протянул он, — смена тактики. Ты что сам о себе знаешь?       Разумовский непроизвольно вздрогнул и предпринял еще одну попытку сесть удобнее. На сей раз Хазин все-таки помог ему, мягко придержав под руку. И капельницу тоже майор выправил, чтобы она не опоясывала змеей тонкую руку.       — А вы, простите, кто? Сверхъестественный психолог?       — Скорее уж консультант, — кивнул Хазин, слегка поморщившись. — Мне когда Игорь рассказал про, цитирую: «...потомственную гадалку с мертвецами в башке...», я уж и не знал, что думать. По такому описанию хер что поймешь. Так что рассказывай давай, а я потом пойду от мозголома тебя отмазывать.       И Сережа почему-то сдался. Выложил все, что годами прятал от живых людей: про детдом, про первую бабку, про отказ, про того убитого паренька, Владика, про призраков дома, про Олега, про бабу Шуру. Спокойно так рассказывал, без истерик и паники. Может, это успокоительное так хорошо работало, а может, Сережа просто впервые говорил с человеком, не смотревшим на него со страхом или с жалостью. Напротив, Хазин не перебивал, внимательно слушал и кивал в некоторых местах. Смотрел вдумчиво, не пытливо и агрессивно, а мягко как-то. Ремарок никаких не вставлял.       — Ну, дядь, ты все-таки редкостный долбоеб, — заключил майор наконец, а Сережа понял, что с выводами поспешил. — Ты что, даже не пытался разобраться с этим дерьмом? Просто принял как данность?       — А вы, доблестный товарищ майор, как себе это представляете? Опрос в Твиттер закинуть надо было? Или к интернет-экстрасенсам за консультацией идти?       Хазин раздраженно цокнул. И глаза еще закатил для верности.       — Ну уж явно не сидеть на жопе ровно, лелея собственную исключительность.       Сережа выразительно выгнул бровь, но ничего не сказал. Спорить не было сил, да и смысла особого тоже. Хазин же вперил в него выжидающий взгляд, но, не получив, видимо, нужной реакции, разочарованно цокнул и вскочил с кресла.       — Я к твоему врачу, договариваться об отмене мозголома, — отсалютовал майор. — На тумбе визитка — звони, если что-то срочное. После выписки идем разбираться с нашим дерьмом, параллельно и твое захватим. Там такая ебанистика началась — закачаешься, дядь!       Сережа после его ухода недовольно заворочался на подушках. То одеяло лежало не так, то рука застыла в неудобном положении и противно чесалась, то подушка впивалась в шею горячим краем — в общем, житья не было. Вставать он не рискнул. Мало ли, призовет тут армию медперсонала, а те вставят ему всякого куда не надо.       — Забыл спросить, — влезла в дверной проем растрепанная голова Хазина; на фоне что-то про часы посещения возмущенно вопил грузный женский голос, — а ты колеса глотаешь из-за способностей или еще хуйня какая?       — Это от тревожки, — сглотнул Сережа. — Курс должен скоро закончиться. Хотя, — он усилием подавил нервный смешок, — скорее всего, уже закончился. У меня таблеток осталось на пару дней.       — Хуево, дядь, — резюмировал Хазин. Демонстративно зачесал волосы — лучше не стало, все такое же фешенебельное гнездо. — Дай мне тайтл колес своих, я достану. Игорь сказал, у нас третий труп, нам твой синдром отмены вообще не всрался сейчас.       Сережа хотел поправить, что трупов больше, но только поджал губы. Это еще успеется. Сейчас важно было прийти в себя и как можно скорее свалить из больницы. Работу никто не отменял, Гром вон к себе на ковер требовал. Олег… о нем думать было нельзя. Сережа знал себя слишком хорошо: позволь он развиться мысли об Олеге — непреднамеренная попытка суицида обязательно повторится. Только на сей раз преднамеренно.       Олег вообще часто просил его не думать. Когда видел, что Сережа слишком глубоко ушел в себя или грыз себя на ровном месте, всегда говорил: «Не думай». Потом нежно целовал в шею, иногда, уже когда съехали на дешевую государственную квартирку и поступили, щекотал, прижимал к себе и жарко дышал вечно распущенным рыжими волосами. Когда Олег уехал, Сережа состриг их сам. Обрезал себе каре, прямо как в поганых клише про расставание, криво орудовал кухонным ножом и плакал, как в последний раз. Олега увозил от него поезд, а Сережа стоял в ванной в ореоле рыжих обрезков и не мог остановить слезы.       Из больницы он буквально бежал, когда его закончили лечить от какой-то там особой пневмонии, что возникает часто после попыток суицида. Каким образом майор Хазин выклянчил для него эту выписку, оставалось лишь гадать, но даже его лечащий врач — подозрительного вида экстраординарно улыбчивый мужчина — прекратил намекать на весь идиотизм его попытки суицида.       Квартира встретила Сережу орущей от голода кошкой и давящей пустотой. Холодно было до ужаса — окно осталось открытым с той злополучной ночи. Кто именно его открыл, было совершенно неважно. Скорее всего, это был Гром, звонок которому Сережа нашел в журнале вызовов.       Каким именно образом во всю эту историю вписался скандально известный — Сережа погуглил — майор питерского наркоконтроля, еще предстояло выяснить, и Разумовский собирался делать это при личной встрече. Напоминание о посещении небольшого кафе где-то на отшибе было уже как три дня забито в приложение календаря.       Покормив кошку, Сережа сел работать. Мысли об Олеге приходилось насильно душить и переключаться на рабочие аспекты и размышления о третьем найденном трупе. Ну не явился и не явился, бывает. Это утверждение стало мантрой, впору было покупать четки и накладывать каждый слог на узелок. Развивать мысль было равносильно смерти, и позволить сейчас такую вольность Сережа не мог. Не тогда, когда надо было подхватывать летящую в тартарары жизнь, а от него самого могли зависеть другие люди, потенциальные жертвы. Он обязательно ударится в рефлексию, но только когда на счет капнут еще деньги, а маньяк будет за решеткой. И когда он наконец найдет инвесторов и запустит почти готовую соц сеть.       Серебряное кольцо жгло кожу сильнее обычного, но снимать его Сережа не решался. Что бы ни произошло, от Олега он никогда не откажется, тем более заочно. Это просто… надо было пережить. Перетерпеть, перемолоть в мясорубке рутины. Забудется. Все забывается. Если Россия в свое время напрочь забыла всю Первую мировую, хотя она положила конец целому государству, то и Сережа справится.       День встречи наступил как-то слишком быстро. Сережа почти не спал, разгребая собственные завалы, и лишь изредка переключался на игры с кошкой. Призраки больше не появлялись, что, наверное, было к лучшему: баба Шура и так задерживалась тут уже непозволительно долго, проведя с Разумовским больше трех лет.       От кофейно-энергетической диеты желудок неприятно завязывался в узел, но Сережа все-таки умудрился покончить с делами, прежде чем падать с головой в расследование.       Условленное кафе на отшибе встретило его почти пустующим залом. За столиком в углу сидели двое мужчин, в которых Сережа безошибочно узнал дуэт доблестных майоров. Хазин щеголял извечным гнездом на голове, глотал чай и громко матерился, а Гром рядом с ним прикидывался ветошью и украдкой любовался собеседником. Таким грозного блюстителя питерского правопорядка Сережа не горел желанием видеть, пожалуй, никогда. Эта сцена казалась слишком интимной, чтобы демонстрировать ее кому-то настолько постороннему, как программист-фрилансер, затянутый во всю эту свистопляску с серийным убийцей по чистой случайности.       Желание развернуться и уйти обратно к своей полосатой когтистой бестии пришлось душить с особой жестокостью.       — Добрый день, — тихо поприветствовал Сережа, истуканом замерев у стола. Услышал его только Гром, кивком пригласив сесть.       Хазин подтянулся с опозданием, но разулыбался сразу, засиял, как начищенный хрустальный графин.       — Господин медиум изволил явиться, — протянул он, все еще скалясь. Это подобие улыбки не выглядело враждебным, но было в нем что-то отталкивающее.       На телефон тут же пришло новое сообщение. «Задержись после того, как Игорь уйдет, обсудим твою ситуацию», — гласила надпись на экране. Сережа нервно покивал, пристраиваясь на диванчике.       Запястья нестерпимо зачесались.       — Итак, — начал Гром, моментально подбираясь, — у нас третий труп. Тебе что-то об этом известно?       Сережа почти отчаянно прочистил горло.       — Не то чтобы. — Голос все равно звучал немного… по-другому. Он не слишком много разговаривал после больницы, но все равно замечал, что со связками было что-то не то. Обычно он звучал на пару тонов выше. Доктор сказал, что голосовые связки могли задеть хирурги при трахеотомии, а пластику по окончании основных процедур никто не проводил — просто зашили. Шрам остался прямо под кадыком, уродливый такой, чесался постоянно. Сережа подумывал накупить шарфов или даже декоративный ошейник, чтобы не пугать людей. — Эта умершая со мной не связывалась. Так что могу с уверенностью сказать только, что трупов у вас не три, а минимум четыре.       Гром умудренно хмыкнул, чиркая что-то в блокнот. Хазин же смотрел только на Сережу. Изучал.       — Ну или вы нашли кого-то из более ранних жертв, — грустно добавил Сережа через какое-то время.       — Нет, — однозначно отрезал Гром. Пояснять он, видимо, ничего не планировал, но Хазин выразительно пнул его под столом, и майор сразу как-то оживился. — Жертва умерла за день до того, как ее нашли, если верить криминалистам.       Сережа вздохнул. Беседа застопорилась. Хазин выразительно мял вилкой свой чизкейк, а Игорь смотрел в окно, ожидая чего-то.       Через пару минут рядом с Сережей плюхнулась красноволосая девушка — Юля, услужливо подкинула память. Она сразу принялась сдувать с лица непослушную прядку, а та из раза в раз приземлялась обратно на глаза.       — Денек добрый! — бодро отрапортовала она, выпутавшись из кожанки. — Мои контакты ничего путного не сказали.       — Еще бы, — насмешливо вставил Гром. Такой интонации Сережа от него точно не ждал, уж больно каменным тот выглядел. Прямо-таки памятник маскулинности.       — Посвятите нашу дражайшую гадалку в подробности, — безапелляционно потребовал Хазин. Сережа был ему удивительно благодарен — сам он в жизни не озвучил бы подобную просьбу.       Гром насупился.       — Итак, — начала Юля, размяв пальцы, — у нас серийник, на счету которого три найденных трупа и неустановленное количество ненайденных. Он убивает молодых девушек. Установлено, что перед убийством он их похищает, насилует и избивает. Потом перерезает им глотки.       — При этом разрез ровный, будто скальпелем резали, — дополнил Сережа. Гром выжидающе уставился на него, мол, объясняй. Хазин засиял, аки гордый родитель. — Призраки носят на себе все следы собственной смерти. Побои, порезы, дырки от пуль — я все увижу, как только они появятся.       — И что, выпавшие из окна как лепешка ходят? — уточнила Юля. Ее глаза как-то нездорово засияли.       — Не знаю. Ни разу не встречал выпавших из окна.       Юля разочарованно поджала губы, отворачиваясь.       — Мы знаем очень мало, — продолжила она, хлебнув из принесенного из другой кофейни стакана. — Он оставляет девушек в безлюдных местах без камер, вроде мусорных баков в трущобах или дальних лавочек в самой глубине парка.       — При этом он не наплевательски к ним относится, — вставил свои пять копеек Хазин, указывая вилкой прямо на Сережу. Его чизкейк так и остался неприкаянным и смотрелся слегка осуждающе. — Он аккуратно усаживает или укладывает их, чтобы не повредить лишний раз. И оставляет так, будто они просто передохнуть тормознули. Слипин бьюти, блядь.       — Он их любит, — вздохнул Игорь. — Может, компенсирует отсутствие женского внимания или заботится о них. Ну, в пределах собственной больной морали.       Хазин втихую уплетал чизкейк. Юля рядом хлюпала кофе. Игорь так выразительно на Сережу смотрел, будто ждал от него имя убийцы, и Разумовскому так неуютно стало, что захотелось кожу сменить. Он слишком поздно заметил, как бессознательно вертит кольцо на пальце. Этот жест все еще его успокаивал, даже спустя столько лет.       — Я мало чего знаю, — сдался он в итоге под тяжестью громовского взгляда. — Лена ничего особо не сказала. Из важного: она, находясь у него, видела, как тот расчленял и выносил предыдущую жертву. Там же она познакомилась с Василисой и сунулась ко мне в надежде, что я успею каким-то образом ее спасти. Я, ну… не успел.       — Да, ты просто ничего не сделал.       Гром безжалостно рубил с плеча. Это, видимо, была его личная особенность. Сережа моментально стушевался, уходя в себя, и Хазин подскочил:       — Кому-нибудь взять вкусняшек? Сереж?       Сережа не ответил, только покачал головой с какой-то вымученной улыбкой.       Начинать знакомство с полицией своего города с допроса и резких претензий, наверное, не было лучшим вариантом развития событий. Но Сережа вообще не особо привык знакомства начинать. За всю жизнь он усвоил только три способа взаимодействия с живыми людьми: бегство, решение исключительно рабочих вопросов и любовь. На последний у Олега была монополия. Сколько-нибудь дружеское общение было ахиллесовой пятой верного служителя российского айти.       — А что я мог сделать? — тихо спросил он у Грома. Майор явно расслышал и заранее нахмурился. — Ну, чтобы вы не упекли меня в клинику?       Игорь раскрыл было рот, точно чтобы ответить что-то не менее резкое, но рядом с ним плюхнулся парень — и это явно был не Хазин.       — Хаюшки! — обворожительно хихикнул их непрошенный синеволосый гость. — Вы такие красивые тут все, познакомимся?       Гром уставился на него, как баран на новые ворота; Сережа таких выразительных глаз-блюдец не видел, даже когда Олег за него впервые побил мальчишек-задир, когда им было по двенадцать. А парень вылупился на Разумовского и, несмотря на Юлины попытки тактично отшить, продолжал смотреть исключительно в его сторону. Смотрел еще так настороженно и вдумчиво, что совершенно не вязалось с небрежным тоном главного пикапера на районе.       Парень производил двоякое впечатление. Сережа отчетливо видел татуировки, выглядывавшие из-за ворота небрежно накинутой поверх черной футболки рубашки. Яркие синие волосы сбивали, перетягивая на себя все внимание, на шее болтался ассортимент средненького по размерам ломбарда, пальцы клацали как кастаньеты и чудом не ломались от навешанного на них металла. Все это отвлекало, не давало сфокусироваться на проницательных голубых глазах, но Сережа всегда был мальчиком усидчивым.       — Дядь, а ты берега-то не попутал? Или зубки лишние? — Хазин стоял в позе заварника прямо за плечом их нового синеволосого знакомого, вытянув руку с очередным чизкейком перед собой. А по нему и не сказать было, что сладкоежка. — Я-то тебе их так подправлю, что новые из унитаза себе нарезать будешь. Андестенд?       — Никогда не видел таких рыжих волос, кайф, — непринужденно прощебетал парень, обескураживающе зачесывая пятерней яркие волосы. — Как зовут тебя, чудо?       Чизкейк над его плечом опасно затрясся.       Сережа сам поправил волосы трясущейся рукой и попытался нарисовать на лице дружелюбное выражение. Этот парень напрягал его ужасно, но причина все никак не хотела приходить на ум. Интуиция, что ли, давала о себе знать?       — Ты, блядь, глухой, угашенный или просто туповат? — обманчиво спокойно спросил Хазин. Парень смотрел только на Сережу, с миролюбием самого Будды игнорируя бесящуюся сзади катастрофу. Голову еще по-совиному наклонил. И смотрел, смотрел, смотрел… Что увидеть-то хотел? Второе пришествие?       Чизкейк приземлился на его улыбающееся лицо внезапно.       Сережа моргнул, тут же почувствовав жуткую сухость в глазах. Сколько же он смотрел в ответ?       — А теперь, когда ты меня слушаешь, — все еще спокойно продолжил Хазин, — запоминай: сейчас ты встаешь, откатив яйца и от моего мужика, и от моих друзей, уебываешь задорненько в закат и никогда мне на глаза не попадаешься.       — Петь… — недовольно начал Гром, но Хазин тормознул его на разгоне одним жестом.       — За испорченную еду я, так и быть, денег с тебя не возьму. — Он наклонился к уху синеволосого, обманчиво доверительно шепча: — Еще раз уши свои греть тут будешь — в еблет получишь кое-чем другим.       Парень спокойно убрал кусок чизкейка с глаза и встал. Взгляд от Сережи он оторвал явно нехотя, задержавшись на лишнюю пару секунд.       — Я знаю один неплохой курс по контролю гнева, лапуль. А то ты красивый, конечно, до пизды, но смысл в этом, когда на говно исходишь с такой силой? Ни один мужик не позарится.       Хазин терпеливо указал на дверь. Крайнюю степень гнева выдавали только ходившие под кожей желваки, оскал бойцовского пса и подрагивавшая вытянутая рука.       — Ну что, дорогой мой позарившийся мужик, — с удовольствием начал Хазин, когда непрошенный гость наконец-то хлопнул дверью, — ты к Прокопенычу?       Гром смотрел на него, как на восьмое чудо света — с восхищением, почти не дыша. И улыбка еще тупая с губ не сходила. Перед уходом он украл Хазина на пару слов и целомудренно поцеловал в лоб, прощаясь.       Юля тоже ушла, сославшись на неотложные дела.       — Поздравляю со вступлением в команду, свити, — Хазин приветливо протянул к Сереже руку и убрал за ухо выбившуюся прядь. Нежно так. Сережа в ответ посмотрел на него с неприкрытым удивлением. — Я добавлю тебя в чат вечером. Как ты вообще себя чувствуешь?       — Будто меня прополоскали?       — Ну, это нормально. Втянешься.       Майор налил чай и протянул Сереже. Он был вкусным. Что-то цветочное, слегка кисловатое.       — Давай пообщаемся о твоих способностях немного. Выясним, что умеешь, чего не умеешь.       Демоны бывают разные. Глупо полагать, что, если все люди индивидуальны, демоны — нет. У каждого из них собственная история и мотивация. Есть те, кому скучно, есть ревностные любители и защитники людей, есть ревностные исполнители обязанностей по душам, а есть просто наблюдатели — и это далеко не исчерпывающий список.       Призвать демона до смешного просто, а вот прогнать его, раз уж вызвал, непозволительно тяжело. Избавиться от такого приобретения в одиночку едва ли возможно, иначе такой организации, как церковь, и не появилось бы, наверное. Хотя церковь на нынешнем этапе ее развития едва ли одержимому помочь чем-то сможет, разве что воды в лицо плеснет и сделает вид, что так надо.       Но демоны не так уж и опасны. Не так страшен черт, как его малюют. Люди любят культивировать собственную значимость — опомнитесь, никому даром не сдалась ваша прогнившая душонка. Но если на вашу душу обратили внимание, не стоит отдавать столь ценный товар за бесценок.