Утони — я тебя спасу

C'mon and lie to me, lie to me Tell me that you would die for me, die for me So will you stay with me and we can play pretend? And you can be my next imaginary friend.

Night Club — Imaginary Friend

Какая-то гнида всю ночь под балконом Истошно вопила тебе серенады. Ты вылила сверху семь литров помоев И обматерила того трубадура. Сопливый Ромео, беззубый уродец, Так преданно смотрит сквозь гроздья отходов, И тихо сигналит синий троллейбус, Последний, случайный — так пел Окуджава.

Радиопомехи — Синий троллейбус

      Размышляя о выбранных убийцей референсах, Сережа четко решил для себя, что был бы идеальным христианином: теорию знает лучше некоторых попов, навык всепрощения за годы пребывания в детдоме прокачался на максимум. Но увы, от христианской веры он был далек, да и всепрощение в последнее время подводило.       Прощать Грома вот не хотелось. Попытки рационализировать ситуацию привели в ценностно-эмоциональный тупик: работать с Игорем придется, если Сережа не хочет винить себя за бездействие до конца дней своих, а значит, придется и терпеть постоянное подозрение, засунув собственные справедливые хотелки подальше. Но подвергать себя опасности Сережа тоже не собирался — из камеры он точно никому не поможет, так что пока решено было дать Игорю время перебеситься. Может, думал Сережа, выкидывая в мусор сожженную картошку, тот своими гениальными детективными мозгами додумается, что Сереже эти убийства вообще не всрались.       Ладно, Сережа никогда не умел готовить. Прощать умел, готовить — не умел. Кухню не спалил к черту — и на том спасибо.       Сковорода полетела в раковину и приземлилась с отвратительно громким звуком, Сережа поморщился. Шура крякнул откуда-то из гостиной.       Шура вообще у него будто поселился в последнее время. Пришел, как Кошка в свое время, разлегся и уходить отказался. Его, видите ли, выселили за неуплату аренды. Сереже оставалось только вздохнуть и впустить — не гнать же его взашей на вокзал.       — А Гром что? Просто на тебя кинулся?       Сереже не надо было смотреть на него, чтобы наблюдать болтающиеся в воздухе ноги, воображения было вполне достаточно. Ребенок синеволосый.       — Ну, не просто — с кулаками.       Пригоревшая картофельная корка отдираться не желала никак, и Сережа, начавший нормально мыть сковородку, уже через пару минут яростно долбил лопаткой по антипригарному дну. Кажется, антипригарным оно больше не будет. Да и не было никогда.       — Думаешь, он все-таки на премию за раскрытие серийки позарился?       Лопатка с грохотом полетела прямо в сковородку, а Сережа принял волевое решение залить все это безобразие кипятком. Обжегся еще, проверяя температуру воды, отдернул руку.       — Да ничего я не думаю. Захочет — сам объяснит.       — Мент-то? — Послышалось характерное копошение — Шура ворочался, пытаясь принять удобное положение. Сереже было не до диванных посиделок, жрать было нечего в квартире. — Да нихуя он тебе не объяснит. Объяснения вообще не в ментовской природе. Как там капитан говорил? «Легальное право на насилие атрофирует уважение к чужим потребностям».       Сережа нахмурился. Цитата показалась смутно знакомой, что-то обеспокоенно заворочалось в груди. Слышал, наверное, где-то.       — И кого твой капитан цитировал?       — Да хер его знает, — хихикнул Шура, но тут же задушенно хрипнул и закашлялся. Слюна не в то горло пошла. — Капитан был тот еще скрытный хуй. Умный не по годам, год в унике пошароебился, погоны менял с какой-то чудовищной скоростью. Вад его обожал. Хотя обожание Вада — это скорее приговор, чем благословение.       Сережа задумчиво покивал, созерцая полки в холодильнике. Продуктов было много, но приготовить из них что-то съедобное не представлялось возможным.       — Погоди, — Сережа оторвался от капусты, выпрямился, уперев ладони в столешницу, — ты служил?       — Дошло наконец? — Шура рассмеялся уже в голос. — У тебя сегодня подгрузка чудовищно медленная, чувак.       Сережа только вздохнул в ответ. Ну вот так. Сложно поддерживать высокий уровень производительности на настолько голодный желудок.       — Всего одна горячая точка, — продолжил Шура, — зато целых три года. Сирия, мать ее.       Непроизвольная дрожь спустилась вдоль позвоночника. Сирия. Олег лежал где-то там, всеми забытый, в чужих песках.       Сережа судорожно выдохнул. Ну какова была вероятность…? Жизнь — поистине удивительная штука.       — Ты чего там затих? Военных не жалуешь?       — С чего ты взял?       Вопрос вышел далеко не таким уверенным, как Сережа планировал. Он скорее звучал как испуганное мяуканье посреди улицы, и Сережа от греха подальше зажмурился и вернулся к своим шкафчикам. Мука смотрела призывно и предлагала простое решение проблемы посредством блинчиков, но сковорода была вне зоны доступа. Рядом лежал рис, но к нему Сережа даже прикасаться не хотел — мало того, что готовить его было настоящим проклятием и он постоянно превращался в клейкий суп имени повара с руками из жопы, так еще и об Олеге напоминал.       Много вещей в последнее время начали напоминать об Олеге. Сосредоточившись на расследованиях и похоронах Кошки, Сережа умудрился наконец отвлечься и задвинуть эти мысли куда подальше, а сейчас подобное решение здорово ему аукалось. Олег был везде: в купленном на выпуск кактусе, который еле пережил халтурный Сережин уход, в упаковке плавленого сыра с ветчиной и грибами — «грибы не так уж и плохи, Серый, просто попробуй», — в барахлящей лампочке над унитазом, которую Волков поменял бы моментально, а без него все тянулось уже месяца два.       Сережа вздохнул и достал халву с изюмом. На десерт пойдет.       — Фу, изюм, — поморщил нос завалившийся на кухню Шура. Растрепанный, как выпавший из гнезда воробушек, он забавно отфыркивался от лезущих в рот волос.       И не скажешь же, что с боевым опытом человек.       Олег, кстати, изюм обожал и доедал все, что Сережа выковыривал из каждодневных мелких детдомовских булок. И целоваться еще лез потом, смеясь.       — Увы, до ресторана мне еще далековато, — вздохнул Сережа.       Рейд по холодильнику дал несколько идей: порубить капусту на закуску, заказать что-то готовое и дать Шуре затрещину, потому что тот полез следом, втиснувшись между Сережей и открытой дверцей. Под руку еще пролез, чудище.       — Так и говори: «жри че дают». Ты меня обидеть не сможешь такой хуетой, дядь.       — Я себя «такой хуетой» обижу. Вылезай давай, закажу пожрать.       — Я приготовлю, только сгоняй за филиным куре.       Сережа сначала хотел спросить, за чем сгонять ему там надо, но быстро сообразил и вполне искренне рассмеялся. Шурик нелепым был до невозможности, но это даже мило.       Собрался он быстро. Присутствие другого человека в квартире заставило отказаться от излюбленных аляповатых халатов на голое тело, так что Сережа скакал между комнатами уже в джинсах и футболке. Шура, насвистывая что-то незатейливое под нос, с усердием ювелира отмерял рис и воду кружками.       — Только шедевра кулинарии не жди! — крикнул доморощенный повар. — Капитан так и не научил меня кашеварить, хоть и пытался.       Да Сережа и не ждал. Он не ел домашней еды настолько долго, что ему уже и сравнивать особо не с чем.       Накинув плащ, он в незашнурованных кроссовках выскочил на лестничную клетку, только чтобы неаккуратно пнуть башенку из пластиковых контейнеров. Верхняя уныло поехавшая вбок коробочка смотрела на Сережу укоризненно, и тот поспешил ее поймать. Вместо нее рухнули все остальные.       Сережа, настороженно повертев контейнер в руках, решил все-таки его открыть. Внутри обнаружился любовно уложенный рис с овощами пополам с куриной грудкой в сливочном соусе. И даже сливки не свернулись!       — А кто мне ворчал, что у нас тут не лифт? — засмеялся Шура, тенью вырастая в дверном проеме. — Ну я закрою, мне не западло.       Сережа молча продемонстрировал контейнер, на что Шура красноречиво присвистнул.       — Это у тебя соседи такие крутые? А ну делись!       Присев на корточки, Разумовский проверил содержимое других контейнеров: пюре с пожарскими котлетами, гречка с мясом по-купечески, мясо по-французски, шоколадно-вишневый мусс и даже фонданы. По виду домашние. Кто-то очень сильно заморочился.       На крышке одного из контейнеров висела записка: «Пожалуйста, питайся хорошо, любовь моя». Сережа тяжело сглотнул, замерев со стикером в руках. Его так называл только Олег, но делал это очень редко, в основном ограничиваясь привычным с детства «Серым». И почерк вроде был его: широкий, округлый, будто танцующий по бумаге, но все еще понятный.       На плечо мягко опустилась рука, и Сережа испуганно вздрогнул.       — Смотри-ка, у тебя еще поклонник появился. — Шура улыбнулся как-то грустно, неумело попытавшись скрыть разочарование, и Сережа каждой клеточкой своего тела почувствовал подступающий серьезный разговор. В очередной раз пришлось жалеть, что не родился с нулевым эмоциональным интеллектом. — Да ты просто нарасхват, дядь, прямо-таки горячий пирожок.       Сережа промямлил что-то совсем уж невнятное в ответ, поднимаясь. Ситуация вырисовывалась абсурдная донельзя.       Что ж, зато у них есть ужин.       — А если еда отравлена? — Шура обеспокоенно схватил Сережино запястье.       — Ну ты мою важность-то не переоценивай. — Сережа собрал все пластиковые коробочки, придерживая верхнюю подбородком, и направился в квартиру. Этот жест вызывал на каком-то интуитивном уровне доверие, будто произошло нечто когда-то привычное, давно позабытое. И записка эта… — Кто ж меня травить соберется? Я вроде не оппозиционер, в президенты не метил, на коррупционеров не гавкал.       — Еще скажи, что в организации соответствующие не донатил, — вздохнул Шура. Сережа уязвленно поморщился. Донатил, конечно же. — Во-о-от, я поэтому и решил, что ты военных не жалуешь.       — У меня, к твоему сведению, дражайший без пяти минут супруг военным был, — вздохнул Сережа.       — О, — еще более расстроенно выдохнул Шура. — Понятно. А теперь что?       Сережа сгрузил контейнеры на стол и задумался. А что теперь-то?       — А теперь вот помер. — Сережа развернулся в сторону Шуры, бесшумно прикрывшего дверь, оперся бедрами о стол. — Тоже в Сирии где-то, кстати. Где именно, не написали.       Шура попытался совсем уж неловко соболезновать, и в ответ на подобное оставалось только улыбнуться. Ему явно не приходилось часто выражать сочувствие, слишком уж неумело он подбирал слова и разговаривал какими-то заученными простейшими фразами.       Он как начал резво сожалеть, так и прекратил резковато. Смотрел виновато, будто тот факт, что беседа пошла именно в эту сторону, — целиком его вина. Но Сережа готовился к подобному еще с кафе: если уж Шура и правда решил за ним ухаживать, надо было объяснить ему ситуацию, прежде чем выдавать категоричное нет.       — Обидишься, если спрошу, как звали? — Шура пододвинул табуретку и присел напротив. В глаза старался не смотреть, гипнотизируя так и не использованные стаканы с крупой.       — Отчего же? Олег Давидович Волков.       Шура аж крякнул, весь подобрался, а потом моментально сник.       — А я-то думал, чего это капитан на связь не выходил в последнее время.       Ну вот и поговорили.       Сережа молча разложил по тарелкам неожиданно свалившуюся на их головы еду, подготовил приборы. С удивлением заметил, что даже руки не трясутся, хотя раньше тремор был главным его спутником по жизни.       — Я бы все-таки проверил на наличие яда, — подал голос Шура, протаскивая свой табурет по полу с отвратительным звуком. — Убийца тобой заинтересован и знает, где ты живешь.       — Не слишком ли быстрый разгон от «привет» до «любовь моя»? И как ты собрался это делать?       Шура только плечами пожал.       — Ну я попробую, а ты подежуришь с телефоном рядом.       Сереже оставалось только вздохнуть. Шура очень напоминал ему Олега: если решил, то уже не отступится, так что спорить бесполезно.       В итоге поужинали они только через час, когда Шура авторитетно заявил, что все нормально. Блюда были удивительно вкусными, хоть Сережа и смог впихнуть в себя только немного риса и курицы.       Шура весь вечер предавался сирийским воспоминаниям, рассказывая об Олеге вещи, которые Сереже так и не довелось узнать. Например, Волков, оказывается, был потрясающим руководителем: понимающий, слушающий и слышащий, заботливый, хоть и немногословный. Кажется, он все-таки смог найти именно то, за чем в армию и пошел, — себя. Сереже оставалась лишь печальная радость.       Под конец вечера Шура попытался его поцеловать, и это, пожалуй, стало самым неловким моментом в Сережиной жизни. Более неудачный момент придумать было сложно, но Шура выглядел слишком отчаянно. Тем не менее, наступать себе на горло Сережа не планировал.       — Я не могу, — сказал он и встал мыть посуду.       — Не можешь или не хочешь?       Сережа не ответил. Вытерев и сложив все тарелки с ложками, он впервые за слишком долгий период сел за свою соцсеть. Денис из Москвы еще две недели назад спрашивал, есть ли правки по дизайну, но Сережа так завертелся в сверхъестественной части своей жизни, что забыл ответить.       Вчера ему написал кто-то из горсовета, предложил дать контакты заинтересованных лиц. Сереже предстояло решить, стоит ли связываться с госфинансированием. В общем, дел было навалом, да и Шура нехарактерно молчаливо ушел спать на диван.       Вечером пятницы Сережа стоял перед слепящей вывеской какого-то среднего ресторанчика рядом с метро. Петя приложил колоссальные усилия, пытаясь затащить его сюда, чуть ли не ксивой размахивал. Идея была проста: им с Громом надо было поговорить. Петя клялся и божился, что Игорь остыл и продуктивный диалог у них все-таки получится, так что Сереже оставалось лишь выдохнуть сквозь зубы и назначить время. Место выбирала уже другая сторона.       Дубина не было — дежурство встало на неудачный день. Пчелкина нервно потягивала шампанское, кидая косые взгляды на Петю с Игорем, а те держались слишком далеко друг от друга и не переглядывались. Напряжение висело в воздухе густым туманом, когда безбожно опоздавший Сережа наконец сел на свое место напротив товарища майора. Юля сразу же хлопнула его по ноге под столом, видимо, в знак поддержки, но Разумовский только вздрогнул в ответ, кинув на нее испуганный взгляд.       Майор смотрел грозно — брови нависли шторами над глазами. Сережа, даже если тушевался сначала и пытался проявлять дружелюбие, скоро плюнул на эту затею и только криво усмехнулся в ответ.       — Я не получу премию за это дело, — припечатал Гром так, будто это им сейчас весь диалог завершит.       — Так ты из спортивного интереса дела шьешь?       Беседа явно не задалась с самого начала. Сережа грешным делом рассчитывал на Петю в роли арбитра, но тот что-то притих и разве что изредка затравленно на Грома поглядывал. Потом, видимо, наконец решившись, вздохнул:       — Поговорите вы нормально, пожалуйста. Смысла в этой вашей ссоре никакого. Мы буквально грызем друг другу глотки вместо того, чтобы заниматься поимкой убийцы. — И, подумав еще пару секунд, добавил: — Я Сереже доверяю.       Гром как-то презрительно хмыкнул и откинулся со сложенными на груди руками. На Петю даже не глянул.       Странно все это было, Сережа даже нахмурился в ответ. Они с Громом повздорили, это понятно, но с Хазиным-то у них что произошло?       К столику подошел улыбчивый паренек в длинном черном фартуке и спросил про заказ для новоприбывшего. Раньше, чем Сережа озвучил свою небольшую хотелочку в виде фондана, Гром отвадил парня с просьбой принести воды. Сережа непроизвольно потянулся к серебряному кольцу — этот разговор с каждой секундой шел не в ту сторону все быстрее и быстрее.       Заозиравшись в поисках какого-нибудь оружия, Сережа увидел только вилки и ложки, ни одного ножа. Юля виновато поджала губы в ответ и отвернулась к окну. Ага, они готовились к подобному и решили ограничить Сереже возможности самообороны.       — Я тебе не доверяю, — тем временем сказал как отрезал Игорь. Сереже и так это было ясно как божий день. — И я продолжу тебе не доверять, ты и сам прекрасно знаешь почему. Ты ходишь на свободе только до следующего убийства — как только оно произойдет, я сразу же забираю тебя и запираю. Мы пришли к тому, что ты как, прости Господи, личность можешь и не быть соучастником, но если это поможет сохранить хоть одну жизнь, будь уверен, я это сделаю.       Сережа не видел смысла защищать себя. Такие люди, как Игорь Константинович Гром, патологически уперты и считают, что альтернативной позиции в природе существовать не может. Если уж они что-то решили, они доведут это до конца.       Был у него кое-какой опыт с подобным. Еще в детдоме приобрел — и всю жизнь старался избегать повторения, и вот он где, сидит в ресторане с копией отбитого Генки, который сначала его избил, а потом обвинил в крысятничестве, ибо Светлана Ивановна как-то прознала о драке. Придурок решил тогда, что это побитый Сережа побежал стучать на всю честную братию, но он забыл, видимо, что у Светланы Ивановны в голове не голубиный помет и связать огромные ссадины поперек лица своего воспитанника с тем, кого этот самый воспитанник шугается, она в состоянии.       Но как Генке объяснять что-то в перерывах между пинками в ребра было бесполезно, так и сейчас Грому как о стенку горох. Решил — и все тут, у таких пресловутая презумпция виновности на основе собственных домыслов.       Хазин демонстративно пробил лбом стол и измученно застонал.       — Ты стебешься, дядь? Я же сказал, что доверяю ему. Не он это, блядь, очнись!       — Мало ли кому ты доверяешь, — раздалось в ответ поразительно холодное шипение, — я, может, тебе не доверяю, а значит, все твои авторитеты дружной гурьбой следуют нахуй.       Хазин вскинул на него болезненный взгляд и одними губами прошептал что-то, не поднимая головы со стола.       Юля вскочила:       — Я в туалет, — сказала. — К моему возвращению приведите мысли в порядок и прекратите пороть горячку, иначе вообще меня не увидите.       Хазин поднял голову, размял шею. Сережа с упоением наблюдал за каждым движением, ожидая взрыва в любой момент. Не надо было соглашаться на встречу — он же сам думал, что слишком мало времени прошло, никто еще не остудил свою бедовую голову. Случится чудо, если Сережа наконец научится к себе прислушиваться.       — Повтори, — попросил Петя, сложив руки на стол. Смотрел он куда угодно, только не на Игоря. — Последнее предложение повтори.       — Петь, не начинай здесь. — Гром снова нахмурился, но на Хазина тоже не взглянул. — Дома поговорим.       — Тебя моя мать в жопу ужалила? Повторил, блядь, по-человечески свое последнее утверждение!       — Петь…       — Че «Петь»? Тридцать два года «Петь», не переводи стрелки!       Сереже под руку подвернулась какая-то салфетка, и он неосознанно начал складывать ее в три погибели, чтобы отвлечься. Перед глазами снова разворачивался какой-то кромешный кошмар, но, в отличии от уже ставших привычными мертвецов с их историями смерти, с этим непонятно, что надо было делать. Сережа, может, и подорвался бы им помогать, да у него ни опыта, ни авторитета — он что одному, что второму никто и звать никак.       Тем не менее смотреть на разваливающиеся отношения было невыносимо. Сережа бросил салфетку и вернулся к кольцу, снимая и надевая его обратно, пока два майора собачились и Хазин зверел с поразительной скоростью. Если бы их с Олегом не разделила смерть, были бы у них такие же моменты? Они ссорились, конечно, в основном по мелочам и по Сережиной вине, но недоверие — слишком уж громкое слово.       Гром, выслушав очередной матерный ушат, просто не ответил. Когда Юля вернулась, Хазин просто встал из-за стола и ушел, Сережа подорвался следом — оставаться наедине с уверенным в его виновности майором без тормозов он не собирался.       — Вот и поговорили, — горестно хмыкнул Гром им вслед.       Уже ближе к ночи Сереже категорически не спалось. Он все думал о случившемся и пытался построить планы на дальнейшее существование.       Итак, Сережа еле уснул ночью, только чтобы проснуться от настойчивого стука в дверь вперемешку с перезвоном. Орущий звонок моментально молотом дал по мозгу — Сережу аж затошнило от головной боли, глаза защипало от слишком яркого света люстры. А ведь девушка на строительном рынке предлагала ему мягкий белый для спальни, а не это вырвиглазное нечто.       Еле поднимая ноги, Сережа донес свое тело до двери. Сознание пока не включилось в работу, так что, прислонившись плечом к неубранному еще с зимы пуховику, он задумчиво смотрел на дверь. Стук продолжался.       Попытка посмотреть в глазок закончилась Сережиной щекой на приятной кожаной обивке. Из-под гвоздика выбилась одна из многочисленный кожаных ленточек, грустно повиснув. Узор из идеальных ромбиков портился.       Вздохнув, Сережа оторвал щеку от двери и все-таки принялся за все свои замки и шпингалеты. Если раньше паранойи в его жизни почти не было, то теперь каждую секунду казалось, что за ним наблюдают. Не то чтобы Сереже было, что скрывать.       За дверью обнаружился Хазин. Штормило его как в приличную тихоокеанскую бурю — амплитуде и направлениям покачиваний позавидовал бы маятник Фуко. Хотя… Петя, кажется, его паттерн движений и воспроизводил. Вот тебе и демонстрация вращения земного шара.       Сережа уперся рукой в косяк, пытаясь уложить происходящее в голове. Винтики не то что связанными и исправно работающими не ощущались — они вообще не желали функционировать.       Петя глупо хихикнул:       — У тебя след на подушке от щеки. — А потом подумал и пораженно добавил: — Ой.       Помотав в ответ головой, Сережа пропустил его в квартиру — не оставлять же человека на промозглой лестничной клетке. А о причинах столь позднего визита он сможет осведомиться и с утра.       Петю накренило в сторону кухни, но он врезался в стену, не дойдя до арки пару шагов; Сережа следом запнулся о собственные кроссовки. Из гостиной медленно выплыло сонное и не особо довольное лицо Шуры.       — Вы че устроили посреди ночи? — сипло зашептал Шура, потирая щеки. Те с поразительной скоростью краснели.       — О, экзорцист! — отозвался Хазин, и вот он уже голос не контролировал совершенно. Сережа скукожился от очередного громкого звука. — Вот это люди в Голливу… В Питере. Йа, ав мувд олрэди. Вор э шейм.       Петя явно был вдрабадан, но язык у него функционировал ровно так же, как и раньше. Речь была чистой, размеренной, звучал он разве что обреченно весело, даже немного истерично. Сереже оставалось лишь удивляться, как Хазин умудрялся выдерживать идеальный американский акцент и переключиться между языками как по щелчку пальцев.       Шуру пришлось отправить спать на собственную кровать, освобождая гостиную для полуночного гостя. Петя пытался отодрать себя от стены, упирался обеими руками, разгибал локти, но по итогу только сполз, удачно сев на берцы Шурика. Взгляд у него был жалобный, но сам он при этом посмеивался и вообще всячески пытался выразить собственное счастье.       — А я отпуск взял неоплачиваемый! — Сережа притащил ему кружку чая. Стоило отвернуться, как его тут же схватили за рукав и усадили рядом с собой. — Прикинь, Прокопеныч даже не сообразил, что я ужратый.       — Не могу его винить.       Сережа устроился удобнее, подперев затылком многострадальную стену, но в спину все равно тыкалась проклятущая вешалка. Верхний острый кончик с шарообразным набалдашником давил в кожу, не давая расслабиться, и от центра к периферии расходились волны резкой, но несильной боли. Еще и непричесанное каре лезло в глаза, заставляя Сережу отфыркиваться, как лисицу. Зато спать больше не хотелось.       Петя с размаху закинул голову Сереже на плечо.       — Пиздец, — изрек он задумчиво, будто вселенскую мудрость открыл. — Пиздец. Ни на одном другом языке точнее не скажешь. Мне уже за тридцать.       Сережа даже не пытался проследить логическую цепочку, протянутую Петей от попойки через оплачиваемый отпуск до собственного возраста. Вместо этого он вплел пальцы в отросшую русую шевелюру, но поглаживать не посмел, да и вообще весь по струнке вытянулся. Не то чтобы ему было неуютно, но они с майором Хазиным пока явно не настолько близки.       Хазин завертелся, оперся на Сережу спиной, закинув очень уж высоко голову. Сережа хотел приподнять его бедовую головушку — шея, должно быть, затекала просто ужасно, — но Петя шлепнул по руке.       — Представляешь, я ему все рассказал. Файнали, мэн.       Сереже не надо было уточнять, кому и что рассказал наконец Петя. Он давно догадывался, что майор Гром не совсем представляет, с кем делит постель. Сережа прекрасно понимал: он сам так и не рассказал Олегу о призраках, о чем теперь жалел. Но вот что делать и говорить сейчас, он решительно не представлял. Это был тот шаг, который Разумовскому никогда не довелось сделать в силу независящих от него обстоятельств.       — И он тебя выгнал? — осторожно поинтересовался Сережа, пытаясь уйти от чертовой вешалки. Еще и развороченные Шурины берцы неприятно упирались прямо в ягодицу. Великолепное, конечно, место выбрал Петя для беседы по душам.       — Да. — Петя посидел несколько секунд, втыкая в Сережин подбородок, потом капризно захныкал: — Нет. Не ебу, дядь, я вердикта дожидаться не стал, сам дверью хлопнул.       Сережа вздохнул. С какими же феерическими идиотами ему приходилось общаться по воле случая.       Хазин в итоге так и заснул на Сережином плече. Он был из небуйных алкашей, за что смело можно было благодарить провидение — с буйными в своей квартире Разумовский никаких дел иметь не хотел. Но тащить его до дивана все еще было тяжело: Петя, несмотря на низкий рост и кажущуюся субтильность, весил прилично, в то время как Сережа и правда был субтильным. Хазин еще отказывался просыпаться, ногами передвигал через раз, пускал слюни в подставленную шею. Но не буянил.       С утра Петя подорвался было готовить в знак извинений, но быстро сменил планы, увидев пресловутые контейнеры с едой. В ответ на Сережино «от преданного поклонника с великолепными кулинарными способностями» только сильнее нахмурился, но попробовать не отказался. А потом, черт его дери, попросился пожить на время.       Сережа правда хотел отказать, чтобы не разводить у себя гостиницу — помещение явно не позволяло подобных вольностей. Перспектива спать в одной кровати с Шурой или Петей его не устраивала совершенно, так что первым условием стало их совместное обитание на разложенном диване. Те пошипели друг на друга, но с горем пополам согласились, а Шура еще и состроил особенно горестную моську. Сережу не тронуло.       И вот примерно таким образом Сережина квартира превратилась в проходной двор. Шура притаскивался весь в грязи и гнили, потому что выслеживал какого-то болотного демона по всем промышленным каналам Питера, Хазин носился по своим адвокатским конторам, всерьез задумавшись о смене профессии, постоянно бесился, матерился как рота сапожников и выпил весь кофе. Сереже оставалось только со скорбным видом (в большей степени напускным) наблюдать за всем этим балаганом, но это было даже весело. Особенно забавно цапались Хазин с Шурой, но у них это выходило как-то беззлобно.       Все было хорошо, пока на проходной двор имени Сергея Дмитриевича Разумовского не решил заглянуть один небезызвестный майор полиции по городу Санкт-Петербургу. Тоже пьяный вдрабадан. Кажется, у них с Петей подобное поведение стало славной семейной традицией.       Забавный факт: Игорь не долбился в дверь. Он орал под окнами, как мартовский кот, даром что на дворе был уже сентябрь. И делал это не один — вместе с ним был тучный низкорослый паренек ушлого вида с ярко выраженным одесским говором и просто катастрофически широким матерным запасом.       — Айоу, бедолага! — орал этот парень, встав аккурат напротив Сережиного балкона. — Мой друг общаться изволит. Не по-пацански это — игнорировать любовь всей своей жизни.       Друг, который «общаться изволит», с умным видом ходил загзагами за спиной у громкого одессита, в одной руке держа бутылку водки, во второй — надкусанную шаверму. При этом целью явно было стоять ровно.       Сережа опер подбородок на локоть, удобно устраиваясь у подоконника. Соседи, наверное, будут в ярости, зато скорее всего сами полицию вызовут и сдадут ополоумевшего майора в обезьянник.       Кстати, Сережа отстраненно подумал, что давненько никто из соседей богу душу не отдавал. Хотя пока бедной квартире и так жителей хватало.       — Пе-е-еть, — позвал Сережа, намеренно капризно растягивая гласную, — тут к тебе. Любовь всей твой жизни, говорят, пожаловала, общаться изволит.       Петя совсем уж замученно простонал, но начал собираться, ворча себе под нос что-то про состояние этой самой «любви». Вот Сережа и дождался буйных алкашей.       О чем они там полтора часа по ночной прохладе говорили, Сережа не знал, но Петя вернулся грустный, очень злой и замерзший, а на улице кто-то выразительно пнул урну. Судя по всему, оставаться Сереже отрезанным от дела еще какое-то время, пока они с Петей не наладят хоть какое-то сотрудничество.       После Игорь появлялся еще дважды. Каждый раз накануне своего выходного — Петя выудил график у Прокопенко — и каждый чертов раз пьяный. Во время крайнего своего визита еще и в дверь долбился, прямо как образцово-показательный алкаш-абьюзер из российской глубинки. С Петей они вели диалоги более-менее конструктивные, никто не агрессировал, но они, судя по всему, так ни о чем и не договорились. Шура ментовку вызвал по майорову душу — даже глазом не моргнул. Петя обиделся.       Сережа чувствовал себя матерью бедной женушки, сбегающей от мужа-алкаша: сидел, поскрипывал, ворчал, наблюдал, короткие глубокомысленные комментарии отпускал. Шура же явно представлял собой собачку, подобранную с мусорки. Дружная семья.       В какую-то из суббот Сережа спокойно поливал цветы, когда раздался очередной, ставший уже до головной боли знакомым стук в дверь. Игорь стучался по-своему: долбил кулаком, упираясь второй рукой в стену у косяка, будто коршуном над дверью нависал и старался бедную железку с ручкой напугать. Открывать, конечно же, не подорвался никто: Шура, сыпавший сахар в кофе, заинтересованно поднял голову, повел носом и сразу же уткнулся обратно в свои пол-литра будущей панической атаки, а Петя, грязно выругавшись, с новой силой стал листать хэдхантер. Он так давил на кнопки, что Сережа почувствовал всю компьютерную боль.       Вздохнув, он отложил лейку на подоконник и намеренно медленно пошел по коридору — глядишь, Игорь сообразит, что ему тут не рады.       — Товарищ майор, у вас что-то срочное? — не открывая дверь, прикрикнул Сережа. Стук прекратился.       — Типа того. — Послышалось копошение и сдавленное ворчание. — И я абсолютно трезвый, это по делу.       Сережа поднял глаза к небу, моля всех возможных богов о пощаде. Этот мент доведет его когда-нибудь, ей-богу, и Разумовский добровольно в двери клиники скрестись будет.       — У вас нет оснований для ареста.       — Да я не арестовывать, новости есть.       Сережа прагматично зацепил цепочку за щеколду, чтобы майору было как минимум тяжелее сносить ему дверь с петель. Игорь вообще отличался какой-то глубинной ненавистью именно к дверям всех видов и размеров, будто это они лишили его чего-то важного. Жену там отбили или отца грохнули, черт его знает. Петя говорил, что еле заставил Грома поставить дверь в туалет.       Гром в небольшую щелку смотрел как-то побито. Он никогда особой красотой не отличался со своими постоянными ссадинами и синяками поперек лица, но сейчас он осунулся, обзавелся красивыми недосыпными фонарями под обоими глазами, немытой отросшей шевелюрой, которую невозможно было скрыть даже под излюбленным кепи. Само излюбленное кепи тоже будто сникло, аккомпанируя хозяину.       — Юля доложилась. У нас еще две пропавших, идеально подходящих под типаж жертв.       — А Юля-то откуда знает?       Игорь неодобрительно нахмурился.       — У нее потрясающее сарафанное радио среди подписчиков.       Сережа нахмурился в ответ, стараясь понять, что же конкретно Грому не нравится. Информационный источник же отличный, много чего выудить можно. Он видел аналитику Юлиной базы — там преимущественно женщины от 16 до 30, их голоса среди уличных недобандитов не услышишь, а как раз они и есть группа риска.       — Что, делится нечасто?       Игорь оскорбленно фыркнул и настоятельно посоветовал не лезть не в свое дело. Еще и зыркнул фирменным угрожающим взглядом, обещавшим все прелести российской судебной системы.       Примерно в этот момент Сережа окончательно бросил попытки с майором договориться до чего-то продуктивного.       — Я Пете передам.       — Он сейчас здесь? Можно с ним пообщаться?       С Грома моментально спала вся напускная злоба, он снова стал напоминать промокшего под дождем щенка. Сережа, хоть и не хотел, но все равно проникся к майору сочувствием.       — Он вроде не горит желанием.       — Ты это… — Игорь неуверенно поправил кепи, натянув его ниже на брови, — передай там ему, что я вспылил. Херни наговорил, не подумав, и мне очень, очень жаль. Пусть мне хоть пишет иногда, что с ним все хорошо. Его ебанутых стикеров с рысью будет достаточно.       Закрыв за майором все многочисленные замки и щеколды, Сережа сразу же направился в гостиную к Пете. Новости не радовали совершенно. Игорь дал ему фору до следующего трупа, и, раз уж их маньяк решил набрать новых подопытных, старые закончились. Скоро найдут новый труп с перерезанной глоткой — как пить дать. А то и не один.       Петя оторвался от ноутбука моментально — уставился отчаянно, ожидая новостей. Шура тоже подгреб со своей супницей кофе, присел сразу на пол и подогнул ноги в смешных носках с арбузными мордочками.       — У нас две пропавшие. Судя по всему, наш маньяк пошел на новый круг в поисках матери для своего ребенка.       Оба вступили в диалог одновременно:       — Игорь приходил?       — Новых трупов нет?       — Игорь приходил, на сей раз трезвый, напомни кое-что передать тебе потом, — кивнул Сережа. — Новых трупов нет, иначе меня уже загребли бы. Майор свято уверен, что это я бедных девушек пачками режу.       Со стороны Пети раздался измученный стон.       — Он баран, — Хазин с видом преисполнившегося философа помотал головой. — Если какую хуйню решил, до конца пойдет, пока рога об стену не переломает.       Помолчали. Петя бездумно покликал по вакансиям, Шура хлюпнул пару раз своей сладкой жижей. Сережа закинул в стиралку кухонные полотенца — конечно же, криворукий экзорцист оставил на каждом по яркому пятну.       — Надо что-то делать, — глубокомысленно изрек Шура, вертя в руках пустую уже кружку. По кофейной гуще, что ли, гадать собрался?       — Браво, генерал, еще какие-то гениальные изречения будут? Я запишу, книгу потом выпустим. Сунь Цзы переплюнем, отвечаю!       Петя даже открыл новый вордовский файл, многозначительно кивая на каждое Шурино кряхтение.       — Предлагаю позвать Сережиного личного демона на продуктивную беседу.       — Мы пытались, — Сережа замер в проеме с мерным колпачком для жидкого порошка в руках, — у нас не вышло ничего путного.       Последнее, что Разумовский увидел, прежде чем завернуть обратно на кухню, — это мотающий головой Шура. Запустив стиралку, он пошел закидывать грязную посуду в раковину. Шурик для военного был потрясающе небрежным.       — Я не говорю про какую-то дебильную фразочку, я предлагаю полноценный ритуал.       — Угу, — уныло отозвался Петя. — Со всей одержимой сантехникой разобрался и решил перейти на ритуалы для взрослых дядь?       — Тот факт, что ты старше меня на пару лет, не дает тебе право относиться ко мне, как к мелкому пиздюку. — Шура оскалился, демонстрируя два ряда ровных зубов с острыми клычками. Ответный оскал Хазина все равно выглядел внушительнее.       — Ты за всю карьеру обезвредил один чертов сифон, гений мысли, куда ты, нахуй, лезешь? Откинуться раньше времени захотел? Так с крыши сбросься, на кой хуй и нам проблемы устраивать?       — И что предлагает грандиозный опыт всея рода ведьмовского?       Петя захлопнул крышку ноутбука, потом подумал немного и обратно открыл. Быстро вбив имя страницы в адресную строку, он активно замахал рукой, вторя словам:       — С демоном и правда связаться надо, но тебе я это дело не доверю: мы, во-первых, не ебем, какие у него там хотелки и намерения, во-вторых, что это вообще за зверь и с чем его едят, ю гет ит?       — И кто нам с этим поможет? Ты много экзорцистов знаешь?       — Матери напишу, у нее связи всяко получше моих.       — А.       Шура ни разу не выглядел убежденным. Напротив, он схватил телефон и сам начал кому-то писать.       — Пока мы ищем способного провести ритуал, давай попробуем понять, видел ли ты своего адского друга хоть раз, — обратился Петя уже к Сереже. И только Сережа открыл рот, чтобы ответить, добавил: — Не спеши, ты мог и не понять, что именно произошло. Он с тобой всю жизнь, Серег, ставлю все свои счета — хоть раз вы говорили.       Сережа задумчиво прикусил губу. Возможно, если бы он точно знал, на что похоже взаимодействие с демоном, было бы проще вспомнить нужный момент.       — А на что это похоже?       — Веришь-нет, не ебу, — хихикнул Петя. — Я с демонами знаком постольку-поскольку, то есть только в теории. И теоретически это могло быть что угодно: хоть призрак, хоть живой человек, хоть говорящий горящий куст, — только непохожее на привычное. Дьявол, дядь, в деталях.       Следующие часа два они скрупулезно перебирали все возможное в поисках зацепок. Поначалу Сережа никак понять не мог, что именно от него требуется и где искать среди многочисленных воспоминаний чертового демона, но, стоило лечь в постель и накрыться одеялом, как он позволил себе прислушаться к ощущениям.       В его жизни было много таких моментов, когда ощущалось эта фантомная неправильность ситуации. Когда все, казалось бы, шло как обычно, но на коже легким покалыванием оставался осадок несоответствия. Сережа и под дулом пистолета не смог бы перечислить все эти моменты, да и вспомнить детально хоть один не представлялось возможным — больно уж давно это было.       Но особняком стояло во всем этом раннее детство. Сережа не любил к нему возвращаться: память подкидывала расплывчатые, неясные образы, полные чего-то пугающего и хтонического, чересчур молчаливые. Все вокруг пропадало в яростном пламени, а Сережа слышал лишь тишину, давящую на виски, и видел только с гигантским размахом черные крылья, обнимающие его. Это будто выйти в полдень в пустынное, перегретое поле, где штиль и слепящее солнце кажутся чем-то неправильным — иррациональное чувство тихого, ненавязчиво скребущегося внутри страха.       Понимая, что вот-вот провалится в бездну, из которой выбраться уже не сможет, Сережа босыми ногами прошелся до таблеток. Ступни неприятно липли к полу.       Если он и начал понимать что-то во всем этом сверхъестественном движе, то именно в раннем детстве он наиболее тесно контактировал со своим демоном. А вот образы, оставшиеся от него, продолжали быть загадкой: то ли еще несформированная детская психика адаптировала увиденное в ту форму, которая показалась ей наиболее приемлемой для усвоения, то ли и правда случилось что-то, связанное с пожаром и птицами.       Сережа точно помнил, что в детстве боялся огня. Не помнил, правда, почему, но само упоминание пламени заставляло вздрогнуть, чем пользовались малолетние задиры. Дети, увы, жестоки.       Помог Олег. Именно он подарил Сереже зажигалку и попросил просто смотреть на маленький огонек, чтобы понять: тот не причинит ему никакого вреда, пока послушно находится у него в руках. Олег только просил не упражняться без его присмотра, но Сережа тогда решил погеройствовать и закончил с сильным ожогом поперек ладони перед детдомовской медсестрой.       Олег, разумеется, зажигалку отобрал, но Сереже она и не нужна была больше — огня он с тех пор боялся не более остальных детей.       В любом случае, эта история не имеет никакого отношения к демону. Но с утра пораньше Сережа оделся, обулся и отправился на встречу с Елизаветой Михайловной.       Воспитательница всегда особенно любила своего юного гения и с теплотой принимала его пару раз в год, когда тот решался посетить невольно ставшие родными стены. Послушно проглатывала Сережины грандиозные планы по реновации «Радуги», наливала дешевого пакетированного чая и отчитывалась о положении бывших товарищей, как и подобает образцовому педагогу. Разумовского не интересовало, кто там женился, кто спиногрызом обзавелся, а кто благополучно сторчался и упокоился в канаве, но он благодарно выслушивал эти истории. Отвечал любезностью на любезность.       В этот же раз он не стал дожидаться традиционного марафона потрясающих историй, сразу залетел с двух ног:       — А вы не помните, как я очутился в детдоме?       Елизавета Михайловна хмуро дожевала пряник, потом окинула Сережу оценивающим взглядом.       — Ты решил поиском биологической родни заняться? Не поздновато ли, милый мой? — Она залила пряник чаем, собираясь с мыслями. — Да и не лез бы ты в это. Мутная история.       Сережа подпер рукой подбородок, готовясь слушать. Елизавета Михайловна всегда поначалу отказывалась делиться информацией, а потом вещала несколько часов кряду, если ее вовремя не останавливать.       — Пожар этот в свое время много шуму наделал. Это ж где это видано — вся семья в огне погибла, а ребенок нетронут, даже одежду не подпалило! Еще и два дня один провел, а когда спасатели откопали под рухнувшей балкой, даже не плакал. — Она аккуратно сложила отработанный пакетик на салфетку, тут же заваривая новый. Предложила один Сереже, но тот с вежливой улыбкой отказался. — Тебя тогда ни один детдом брать не хотел. Сколько б ни пели про коммунистический атеизм, а народец у нас суеверный. И нет бы чудо божье пестовать — сразу дьявола поминают, дурачье! Тебя наша тогдашняя директриса взяла, одна-единственная согласилась, и меня присматривать попросила. Я молодая совсем была, только институт закончила, боялась жутко, а ты вон какой лапочкой оказался. — Елизавета Михайловна лучезарно улыбнулась и потянулась потрепать Сережу по щеке. — Радость моя, я никогда не жалела, что согласилась. А люди по натуре своей глупые, уж прости им это.       Сережа сжал в ответ ее ставшую приятно морщинистой руку. Елизавета Михайловна когда-то успела сильно постареть, а он даже и не заметил.       Со своим уставом в чужой монастырь лезть не стоит, как и со своим самоваром катить в Тулу. Если выполнение операций в горячей точке чему и может научить, так это важности разведки. А к такими нежным и ранимым людям без предварительного разбирательства лезть никак нельзя — можно случайно задеть за живое и нанести непоправимый вред. Подобное уже случалось — ты, наверное, помнишь. И тогда я поклялся, что больше этой ошибки не повторю.       Раз уж все настолько изменилось, что ты не только не желаешь разговаривать, но и шарахаешься от одной моей тени, я предпочту сначала понять причины подобного поведения. Заодно и присмотрю за тобой, потому что ты, видимо, умудрился снова влезть в какую-то феерическую историю.       Ты ждал так долго, потому что я оказался неисправимым идиотом, Сереж, подожди еще немного, ладно? Я соберу информацию, чтобы подобрать нужные слова. Пока я не уверен, что смогу выразить все, что так долго хотел тебе сказать.       И помни, что, несмотря ни на что, есть в этом мире человек, который тебя любит и всегда будет любить.       Прости. Прощай. Привет.