Утони — я тебя спасу

Себя за тучкой прячет, Там по небу где-то катится Маленький бурый мячик, Но явилось второе солнце — И первое рядом с ним даже кажется не горячим. Его зернышко упало Когда-то еще давно прямо в сердце поля тюльпанов И выросло из цветов, В лицо горя тебе, И светится грибами ядерными. pyrokinesis — Черное солнышко Winding down your emotions Family and friends becoming ghosts to dream of And pass on, time will erase every face, every name We are alone, no one to blame Bernadette, you are my liberty I celebrate the day that you changed my history of Life and death will always lead you into love and regret But you have answers, and I have the key To Bernadette IAMX — Bernabette

      Вечерний Питер был так же прекрасен, как в тот день, когда они впервые встретились.       У города всегда было свое лицо. Его личность складывалась как из внешнего архитектурного лоска, чудес планирования, доступных архитектурным гениям своего времени благодаря научным прорывам, так и из нелицеприятных частей, запрятанных глубоко в колодцы, чтобы ни один случайный прохожий не распознал их, не содрал с идеального инженерного прорыва, любимого детища самого неординарного из властителей земли Русской, вылепленную за годы кропотливой работы маску. Люди! Люди для этого города всегда значили слишком много. От дворянина, вальяжно разлегшегося на самой верхушке сословной пищевой цепи, до костей безымянного рабочего, похороненного под очередным потрясающим воображение дворцом.       Империи бездушны.       Несмотря на эту прописную истину, у самого яркого детища Российской душа была, да еще какая! Что град Петров, что Петроград, что Ленинград, что демократический Санкт-Петербург — одна развивающаяся с годами личность. Старый друг, много раз менявший имя, облик, тон и вокабуляр — но оставшийся все таким же родным.       Птица, в принципе, тоже много чего за эти пару столетий поменял.       Для начала, Птица — это… своеобразный подарок от Лисенка. Когда-то у него было имя. Никита, кажется, с этой отвратительной приставкой «сын». Никита Иванов сын Кривошеев. Его всю жизнь раздражало, что даже отчество в одно слово надо было заработать: не родился в боярской семье — быть до самой смерти не Ивановичем, а именно Ивановым сыном. Но он уж давно не возвращался к этому раздражению, да и сейчас оно казалось таким чудовищно незначительным. Вообще воспоминания о такой далекой жизни чуть подыстрепались за годы, к тому же наискучнейшая слободская жизнь второй половины просвещенного века не шла ни в какое сравнение с событиями, произошедшими уже после безвременной кончины. Даже сама казнь как-то не запомнилась: ну, забили до смерти и забили, дело житейское. Даже казнью так-то не считалось никогда. Вон, Николай Павлович гордился, что при нем никого, кроме декабристов, не казнили, а умершая после публичной порки кнутом девка — это так, издержки, да и не от кнута же она умерла, в самом деле.       Итак, у него когда-то было имя. Был пол — он ведь точно знал, что является «душой мужескага полу». Но у рядовых демонов нет ни пола, ни точного имени, а Лисенок дал ему такую удачную характеристику, что грех жаловаться. Он всегда любил птиц, особенно — синиц на рассвете, когда еще стоит туман и пахнет ночной влагой.       Вообще Лисенок ему нравился. Он был пока совсем юн, даже не приступил к реализации своего потенциала, но Птица был по-наставнически влюблен в его совершенно искреннее, идеалистическое чувство справедливости и незамутненный, живой и яркий интеллект, которым сияли огромные голубые глаза. Лисенок был пуглив, недоверчив, долго привязывался, но так, черт возьми, крепко, что Птица потом годами отвязать не мог. Совсем как дикий зверек. В руки не давался, забивался в угол, испуганно шипел, но стоило проявить хоть каплю доброты — сразу же ластился, пытаясь вылить на случайно подвернувшегося человека всю нерастраченную нежность.       Лисенок нежным был до ужаса. Ласковым таким, мягким, несмотря на костлявость. Этот его хахаль совсем не заслужил такой красоты. Да, иногда он делал за Птицу работу, да, Лисенок чувствовал себя с ним защищенным, и Птица даже верил ему какое-то время, пока он одним своим решением не подорвал все мосты.       Приключений ему, видите ли, захотелось. Это же все равно что бросить щенка на произвол судьбы и уехать греть косточки да хлебать водицу в Кисловодск!       Птице было глубоко побоку, что у них там с Лисенком за драма развернулась, его заботила только жизнь подопечного и его реализация как личности. И этот его Олег мало того что все мечты пододвинул, выдернув опору из-под ног, так еще и жизнь Лисенка опасности подверг, и этого Птица ему никогда не простит.       Сколько Птица работал с Лисенком, столько его приоритетом была и до сих пор остается жизнь подопечного. Однажды это сыграло злую шутку, и повторять эту ситуацию не хотелось.       Когда Лисенок только поступил под его крыло, Птица уже успел позабыть, каково это — заниматься совсем маленькими детьми. Львенка дали ему, когда тот уже был во вполне сознательном возрасте, Олененок же был так чертовски давно, что уже позабылся к тому моменту почти полностью. Лисенок понравился ему сразу: способный, любознательный, не по годам эрудированный, да еще и огневик. Его самого беречь от способностей не надо было — тот при всем желании себя сжечь не смог бы — а вот до других людей Птице не было никакого дела. Его вообще мало заботило все, что не было его подопечными. А зря.       Лисенок не мог сжечь себя, но случайно подпалить штору во время очередного кошмара мог легко. Со шторы пламя могло быстро перекинуться на весь дом, а дома могли находиться другие люди, не имевшие, разумеется, никакого иммунитета к огню. Решение никак не ограничивать способности Лисенка было очень недальновидным: Птица не принял во внимание тот факт, что его подопечный был самородком — его родители даже не представляли о существовании потустороннего мира, проигнорировал и то, что гибель семьи очень сильно скажется на жизни самого Лисенка, причем очевидно не самым лучшим образом.       После того происшествия пришлось огонь Лисенка запечатать, и вернул его Птица совсем недавно.       Так-то подопечных у Птицы было совсем уж мало по меркам среднестатистического демона, но к каждому из них он находил особый подход, в отличие от мнящих себя главными знатоками всея Ада и диктовавших всем желающим и нежелающим, как правильно курировать человеческую душу. Такие, как правило, ничего не делали, отводили три-четыре угрозы за восемьдесят лет, но ходили с таким важным видом, будто это их людишки космос бороздят и правительства свергают, тогда как они нянчились с детьми да марки на ежемесячные письма матушкам клеили. Были и фанатики. Такие Птице были ближе, но не все: был один потрясающий кадр, особенно активизировавшийся в Гражданскую войну, бегавший от красных к белым, зеленым, бесцветным, оголодавшим, только чтобы пролить побольше крови. Это его в экстаз вводило, а Птице каждый раз хотелось то ли несдержанно фыркать, то ли смеяться, то ли плакать. Вот тоже недавно объявился в городе, снова, видимо, кровь проливать пожаловал. Глядишь, война не за горами.       Был, конечно, еще Пимен — но это уже совсем из ряда вон. В Аду нечасто встретишь пресытившихся интеллектуалов, проживших две жизни одной душой — и того реже, а этот всего понабрал. Все пойдут прямо по дороге, Пимен же упрямо полезет на стену слева. Вот и теперь на безмозглого экзорциста глаз положил — туда бесполезной интеллигенции и дорога.       Ему и подопечных-то не давали никогда — вот дед и развлекался, как мог. Еще и имя, полученное после пострига, сохранил, божий, прости Дьявол, человек!       Птица, наверное, окочурился бы без подопечных. Проводить дни, просто наблюдая за городом, было приятно, но жить так столетиями — это слишком. Птице всегда нужна была динамика, ему надо было двигаться в сторону своих идеалов и тащить за собой весь этот чертов мир, даже если он сопротивлялся.       Поэтому он особенно любил своих подопечных.       Хотя… Олененок ему не то чтобы нравился. Слишком уж любил порыдать о горестях жизни своей да переложить ответственность на кого угодно вокруг, только не на себя любимого. О, Олененок был настоящей королевой драмы! Способен был раздуть из малейшего повода трагедию общемирового масштаба, и делал это мастерски. Ежели дама смела не ответить столь галантному кавалеру взаимностью, значится, была самим диаволомъ во плоти. Птице даже как-то довелось побыть такой дамой — зрелище, надо сказать, презабавное было!       Писал Олененок, правда, великолепно. Птице по-хорошему надо было стать ему музой, но музой он быть не умел и учиться желанием не горел. Ну, «музой» в традиционном понимании. Он правда вдохновлял Олененка, только творения, выходившие из-под его пера, все как одно были пропитаны только душевной болью, страданиями обреченного на одиночество, лишнего, не нашедшего себе места в традиционной придворной любовной игре человека.       Не то чтобы Олененок совсем уж неприглядным был. Да, ростом не вышел, характером — и того хуже, но были у него эти огромные карие глаза. Оленьи. Настолько запоминающиеся, что Птица для себя увековечил эту красоту так, как мог — в дорогом душе прозвище.       Птица всегда держал Олененка в подавленном, депрессивном состоянии. С другой стороны, счастливые не создают шедевров. А его Олененок написал столько шедевров! Один «Герой нашего времени» стоил всего, что Птица в него вложил.       Но особенно творения Олененка пригодились, когда Птица остался один-на-один с совсем маленьким, напуганным до смерти Лисенком. Надо было что-то делать, чтобы рыженькое создание чувствовало себя в безопасности, и размеренные, легко ложащиеся на простейшую мелодию стихи стали идеальным решением. Лисенку они особенно нравились.       Петербург Олененка — град Петров, уже подрастерявший в былом налете прогресса и приобретший имперский напускной лоск — был потрясающе холодным и двуличным. За всеми роскошными экипажами, воздушными платьями, портретами в образах греческих богинь скрывалось гнилое, лицемерное нутро города, чья глубинная суть есть ложь и бравада. Его Петербург был золотой клеткой, в которую люди заточали себя добровольно и упорно делали вид, что получают от пребывания в ней удовольствие, а за малейшее отклонение от общественной нормы человек выкидывался, как не встающий на место элемент в уже отлаженном механизме.       Отпустить Олененка было легко. Он прожил красивую, но короткую, яркую, но грустную жизнь, и Птица сопроводил его по ней, как мог.       Птица по Олененку не скучал, но иногда и его насквозь черную душу пронимала тоска по какому-никакому живому существу рядом. Бытие демона весьма одиноко — развлечения, хоть и безграничны, не приносят такого удовольствия, как банальная коммуникация, а ее получить почти невозможно. Даже кота не завести — в Ад с собой не возьмешь.       Тем не менее, все эти переживания в последний раз вспыхнули ярким пламенем и померкли на долгие десятилетия, когда у него появился Львенок.       Львенком заинтересовались не сразу. Обычно, как только рождался человек, способный стать выдающейся личностью, об этом сразу же узнавали все возможные инстанции, а тут до четырнадцати никто даже не знал о существовании некоего Льва, сына Давидова. Мальчик просто жил свою маленькую еврейскую жизнь в не самом антисемитском, но и не самом дружественном государстве. В школу ходил, читать любил. Ничего необычного — таких еврейских детей в Российской империи много было.       Когда Птица получил его в качестве подопечного, ничего не предвещало последующих событий. Мальчишка был обычным. Талантливым, безусловно, но обычным. Потом увлекся марксизмом — но кто тогда марксизмом не увлекался, в самом деле? Вон Птица тоже в свое время идеи Французской революции в массы продвигал, за что и был порот насмерть. Просвещенный век оказался лишь красиво расписанной ширмой обыкновенного империализма, благо, век научный уже не скрывался. Напротив, кичился! Единственными глотками свежего воздуха в то жуткое столетие были Александр Николаевич да 1848 год, и оба схлопнулись.       Но Львенок оказался феноменом, к которому ни Российская империя, ни мир, ни Птица готовы не были. Он говорил. И говорил так, что противостоять его харизме можно было, разве что будучи глухим с рождения.       Возможно, у Птицы все-таки больше общего было с женским началом, потому что любил он определенно ушами. У Львенка была такая же свербящая жажда справедливости, и, в отличие от Птицы, который с этой жаждой всю недолгую жизнь носился, как с горячей картошкой, Лев Давидович потрясающе умел ей заражать. Птица обожал все, что его подопечный делал, что явно было нездоровой обсессией. Почему его тогда никто не снял с этой должности и не отправил проветрить голову, до сих пор оставалось загадкой.       Но Птица мало вмешивался, на самом деле он больше наблюдал и восхищался до боли в несуществующей физически груди. Его каждый раз чуть ли не наизнанку выворачивало, когда Львенок произносил речи в Петросовете времен что первой, что второй революции. Что 1906, что 1917 годы — все одно, его Львенок был великолепен. Он звал на баррикады — Птица готов был бежать за ним сломя голову, не оглядываясь назад, наплевав на все свои запреты и обязанности. Он звал сражаться за новообразованную РСФСР — Птица готов был взять в руки автомат и убить любого за правое дело революции, возродившей человеческое достоинство.       Ильич, в принципе, тоже неплохим человеком был, но все то короткое время, что Птица находился в человеческой личине и сопровождал своего подопечного уже так, заметно для него, демон только и делал, что глаза закатывал. Ильич был умным мужиком, но даже в половину не таким харизматичным, как его Львенок, да и переобувался в воздухе поразительно часто. С другой стороны, едва ли можно запрыгнуть в часто меняющий направление вагон общественных настроений, не умея делать этого грамотно. Своим фундаментальным убеждениям Ильич был верен, но на публику мог нести что угодно, лишь бы получить поддержку. Политиком, в общем, был чистой воды. Будь он в 1996 вместо одного известного православного коммуниста — глядишь, советы бы вернулись.       Тем не менее Птице не импонировали такие люди. Слишком уж он непримиримым был сам, чтобы уважать гибких.       Львенок вот в вагоны общественных настроений не прыгал — он менял направление движения на нужное ему. И делал это так мастерски, что Птица сам себе напоминал влюбленно вздыхающую гимназисточку.       Заниматься сексом с мужчиной в женской личине ему не понравилось совершенно. Каким бы прекрасным-великолепным интеллектуалом Львенок ни был, его познания в женской анатомии оставляли желать лучшего. Впрочем, у кого они вообще в начале того века были обширными? Даже скандальный Фрейд считал, что женщины думают анусом.       Энтузиазм окупал. Наверное.       Да и для Птицы мало что значило физическое удовольствие, ведь тело даже не было его собственным — собственное гниет где-то под бесконечным московскими кольцами, замурованное и тысячу раз перемурованное безрукими рабочими, способными положить асфальт в лужу. Оно никогда его не заботило, что, кстати, было странным. Он знал парочку демонов, после пожалования сразу побежавших глядеть на свой полуразложившийся труп. Птица уже знал, что увидит там обыкновенный человеческий скелет, таких миллиарды по земле раскидано. Так зачем смотреть на этот конкретный?       Нет, важно было душевное единение, пусть единоразовый секс и не способен его нормально обеспечить. Но Птица не жаловался. Вообще за один факт произошедшего его должны были лишить Львенка и передать его кому-нибудь другому, но все просто спустили с рук. Ад вообще работал из рук вон плохо в противовес насквозь зарегулированному Раю.       Вот Львенка отпускать было тяжело. Тяжелее было только наблюдать, как все его труды уничтожаются одним определенным гадким грузином, возомнившим себя чуть ли не коммунистическим мессией. Вот за тем, как уже все его хотелочки рушатся, когда даже сорок дней еще не минуло, наблюдать было уже приятно. «Не рой другому яму», как говорится. Народная мудрость касается всех, даже великих вождей с головокружением от успехов.       Ледоруб! Ледоруб в затылок окончил Львенку жизнь. Птица, наблюдавший за всей сценой, лишь горестно вздыхал. Самые яркие всегда безвестно кончают.       Конечно, Птица знал. Рамон Меркадер скрывался хорошо для человека, но Птица человеком не был. Отпускать надо было. Львенок уже давно не только величественной кометой пронесся по небосводу мироздания, но и сгорел в атмосфере, оставив после себя нечто не то чтобы жалкое… скорее ценное только прошлыми заслугами.       Питер Львенка был великолепным: сильным, волевым, гордым, готовым сражаться за свою свободу. Живым и искренним. Разрушенным, бедным, с грустью смотрящим за льющимся в каналы дорогим вином из императорских запасов, с надеждой — в казавшееся безоблачным будущее. В Питере Львенка модернизм и футуризм наступали на пятки имперской помпезности, конструктивизм — бесконечному золоту дворцов, народ — отрезавшему самого себя от жизни семейству, которому исторически повезло с фамилией. О Дьявол, Питер Львенка Птица любил до дрожи! Этот уверенный в собственных безграничных силах, бурлящий жизнью даже на грани гибели город навсегда отпечатался у него в памяти, как нечто безвозвратно прекрасное.       Питер Лисенка еще не открыл бедному старенькому демону свое лицо. Пока он, как истинная кокетка при дворе очередной просвещенной императрицы, скрывался под тысячью вуалей, но уже призывно помахивал веером. Птица уже знал, что Питер Лисенка будет особенным, но каким?       Наблюдая за бесконечными потоками машин и яркими огнями Невского, Птица все никак не мог предсказать, что же он увидит дальше. Вообще, предсказания — глупое занятие для самых отчаянных ведьм, так что ему надо бы прекратить тратить время на такую ересь.       Но куда же его еще тратить, если запас бесконечен?       Птица вздохнул. Самое главное — не превратиться в Пимена, а с остальным он справится. Да и Лисенок только начинает преподносить великолепные подарки, демонстрируя наконец, за что был удостоен такой чести, как личный демон-проводник. Глядишь, он еще и Львенка переплюнет! Птица давно не пытался предугадать собственное будущее — просто плыл по течению, прекрасно зная, что поток не остановится — а тут его вдруг пробило на подобного рода спекуляции.       Однако…       Будущее выглядело вполне безоблачным. На удивление.