Утони — я тебя спасу

Ночь. Огни. И этот сильный-сильный дождь. Мы одни. Я точно знала — ты придешь. Не уходи. Пожалуйста, не сегодня. Не уходи. Не сегодня. Моей любви хватит на нас — я знаю. Не уходи. Я за себя не отвечаю. Я за себя не отвечаю. Я за себя не отвечаю.

Мария Чайковская — Не уходи

Мои будни, будто короб Без дверей, пали заборы: Частокол из той свободы, Что ты сыщешь на беду Трупы на камне пред дорогой Копятся дамбой, попадя в прорубь; Выбор — обман, по типу Пандоры. Попади в прорубь, пропади тут.

Loqiemean — Прорубь

      — Я сам помою, — заявил Олег и выдернул у Сережи тарелку буквально из-под носа. Сережа с таким заявлением согласен не был. Он помнил, как чувство реальности ускользнуло тогда, на складе, и обратно оно до сих пор не вернулось. Сереже все еще казалось, что все вокруг — лишь дурной сон: и маньяк с дробовиком по лестницам бегает, и трупы из могил восстают, и Кошки нет — все сходилось.       Сережа посмотрел на Олега, не особо скрываясь. За последние недели он привык молча пилить его спину взглядом и не считал необходимым как-то это комментировать. Он думал.       Олег, склонившись в три погибели над слишком низкой для его исполинского телосложения раковиной, натирал тарелки. Средство расходовал экономно — дай бог каплю уронил на губку, будто у них дефицит какой. Сковорода лежала в замочке, в нее некрасиво хлопьями падала розоватая от остатков томатного соуса пена, пачкая прозрачную слегка маслянистую воду. Сережа, даже окажись он под дулом того дробовика снова, не смог бы сказать, зачем ему эти детали. В последнее время он предпочитал молчаливое наблюдение разговорам на повышенных тонах, что напрягало Олега.       Внешне Олег оставался буддийским идеалом спокойствия: тут покровительственно опустит большую ладонь на плечо, там — тепло улыбнется одними уголками глаз, ведь губы закрыты аккуратно подстриженной и уложенной бородой, не повышает голос, не использует резких формулировок, не давит. Он всегда таким был, но за годы разлуки Разумовский успел, оказывается, отвыкнуть и подрастерять связь с человеческим в Олеге. Тем не менее мелкие признаки его напряжения Сережа все еще видел. Например, когда Сережа отворачивался и Волков думал, что боковым зрением его не видят, тот терял лицо. Он отводил взгляд, напрягался всем телом, сжимал челюсти — кто-то чужой даже внимания не обратит на такие мелочи, а Сережа видел.       Олег домыл тарелки, аккуратно сложил их на полотенце рядом с раковиной: большие к большим, маленькие — к маленьким, ложки — к ложкам, вилки — к вилкам. Сережа наблюдал за его руками. Они не то чтобы сильно изменились. Олег с раннего детства был охоч до подтягивания, трудов и иной активности, дарившей потрясающие мозоли, которые он потом, будучи во фрустрации над очередной задачкой по геометрии, бездумно сгрызал. Его руки остались все такими же большими, мозолистыми, ни разу не изящными, но отчего-то притягательными. Сереже они могли бы сломать шею без особых усилий — а кому-то уже ломали.       — Как лагман? — спросил Олег, и после надолго повисшего молчания его вопрос прозвучал почти кощунственно.       — Я думал, лагман — это подлива. А ты курицу с перцем и помидорами потушил.       Олег улыбнулся; Сережа даже решил, что вполне искренне.       — Его можно готовить и так, и так. Мне больше нравятся куриные кусочки с болгарским перцем в пряном соусе.       — К нему бы рис, — вздохнул Разумовский. Ему спагетти нравились исключительно в пасте.       — Наподобие карри? — увлекся Олег, доставая телефон. Заметки открыл, скорее всего.       Сережа тут же осекся — он не был готов к такому. К… живости? Он слишком привык к фрустрации, его затянуло в эту трясину ирреальности. Любая попытка добавить в застывшую картину динамики была сродни богохульству.       Олег, уловив каким-то образом Сережин настрой, осекся следом. Потом пробормотал что-то невнятное, убрал телефон, вздохнул. Отвернулся. Будто это Сережа виноват, что не складывается ничего. Будто он старается изо всех сил, а Сережа его раз за разом тормозит на разгоне из чистой вредности и детской обиды.       Но не Сережа тут пытался приладить старый штекер к новому разъему.       Олег снял с плеча полотенце и принялся обтирать посуду. Сережа так никогда не делал — сама высохнет, физика беспощадна. Но Олегу надо было все высушить сразу и убрать по местам, видимо, чтобы Сережа посреди ночи, слегка задыхаясь, долбился головой об открытые дверцы шкафчиков в поисках кружки для воды.       Сережа вздохнул. Он устал, Господи, как же он устал.       — Оставь одну кружку рядом с графином, пожалуйста.       — Зачем? Доставать высоко?       — Не хочу хлопать по ночам.       — Ты спишь плохо? — Олег тут же обернулся, откладывая посуду. Посмотрел так вкрадчиво, будто ищейка, напавшая на след преступника, будто Игорь Гром, снова решивший Сережу арестовать, только мягче, с обеспокоенностью вместо злобы. Сережа не хотел говорить. Напротив, ему хотелось о важном молчать так же по-партизански самоотверженно, как это делал Олег.       — Да, — бесцветно отозвался он в итоге. Надо было разговаривать, Сережа понимал это прекрасно, это им поможет выплыть. Но он будто со стеной, а не с живым человеком разговаривал.       Нет, не так: он будто разговаривал с изображением Олега на стене. Вроде руки-ноги на месте, улыбается, глаза привычно покровительственно-добрые, словно и не было этих лет, а задашь вопрос — пресекает сразу. Ни ответа, ни привета. Где ты был, Олег, все эти годы? Почему не писал? Откуда чертова похоронка? Тебя ранили, ты ведь поэтому не смеешься громко и частенько за бок хватаешься?       На что ты меня променял?       Оно того хотя бы стоило?       «Подписка», — говорил Олег каждый раз. Подписка — и все тут. А кроме этой подписки ничего не произошло, Сереж, просто выкинь пару лет из своей памяти.       Олег вел себя так, будто он только вчера со скандалом собрал вещи и ушел в направлении военкомата, а уже сегодня пришел и лег под бок, как верная псина, и между этими событиями лежала всего одна нервная ночь. Но между ними лежали годы, долгие, тягучие, как мазут, и такие же темные. Олег не хотел не только про себя рассказывать, но и у Сережи так ничего и не спросил. Пришел, обнял, рисом накормил, в макушку поцеловал — и продолжил жить, будто ничего не произошло.       У него всегда были проблемы с выражением глубинных чувств. Олегу говорить словами через рот было почти физически тяжело — он кривился каждый раз, как воспитательницы пытались докопаться до глубинных причин его решения побить того или иного детдомовца.       Выражать свои чувства действиями или прикосновениями ему было сподручнее. Особенно удалось разойтись, когда они поступили в вузы в Москве и малюсенькую однушку на двоих. Олег тогда устроился на полставки поваром в забегаловку в трех шагах от метро, а дома оборудовал себе кухню — то, о чем мечтал все 18 лет детдома. Его, конечно, поварихи пускали помочь, картошку там почистить, лук порубить, но так, чтобы готовить всласть и что хочется — об этом оставалось только мечтать. И в Москве он дорвался. Сережа выучил назубок: если Олег экспериментирует с кухнями разных стран, то он в отличном расположении духа, если готовит сладкое, вроде трубочек с кремом, — настроен кокетничать и можно покупать дешевое шампанское в продуктовом на цокольном, а если просто сварил пельмени и влил в них полбанки сметаны — недоволен.       Сереже казалось, что они счастливы. Олег учился туризму в Плешке, фантазировал, как поедет по странам учиться у местных поваров и как возьмет подающего надежды айтишника, окончившего МГУ с красным дипломом, с собой, ведь кодить можно не только из Москвы, но и, допустим, из Гуанчжоу. Все складывалось так хорошо! Это было замечательное время. Пока в один прекрасный вечер Олег не пришел с работы мрачный и не сказал, что уволился, отчислился и собирается пойти на контракт.       Сережа бы слукавил, если бы сказал, что на то не было никаких оснований. Олег всегда любил военку: шагал строем, пел «Прощание славянки», из пневматики стрелял, химзащиту надевал за считанные секунды, на олимпиадах по ОБЖ всегда минимум призера брал. В восьмом классе уговорил физрука обучить его дзюдо и исправно бегал на каждое занятие до конца одиннадцатого. Когда он в шутку говорил, что Сережа будет женой солдата, Разумовский только смеялся и несильно пихал в плечо. Что ж, в каждой шутке есть доля шутки.       Сережа плохо помнил, что тогда случилось. Он точно наорал на Олега, выговорил все, что думает по поводу смерти за Отечество и вот этой всей героической шелухи. Сережин внутренний убежденный пацифист обиженно выл на одной ноте откуда-то из заболевшего желудка. Олег тогда попытался разрядить обстановку: поймав Сережины руки до того, как те ударились ему в грудь, сказал, что обязательно привезет ему медаль. Разумовский, мигом отойдя от истерики, прямо спросил, что ему с ней сделать. Съесть, что ли? В цинковый гроб к трупу засунуть? На Авито толкнуть за символическую плату? Какой толк от чертового куска металла на ленточке, если Олег может приехать по частям?       Они тогда разругались в пух и прах, Олег, хлопнув дверью напоследок, ушел, забыв телефон на зарядке, но не вернулся за ним. Сережа в слезах криво обрезал волосы, просто потому что Олегу они нравились, заварил чай и сел у раскрытой форточки. Очнулся он уже под утро, обдумав все произошедшее.       Если бы Сережа сказал ему тогда, что без него не проживет, он бы остался. Остался рядом, но навсегда несчастливый. Трясущимися руками моя заварник, в котором кроме подкрашенного кипятка последние пару часов ничего и не было, он думал, что все было правильно. Удерживать Олега от его мечты было бы преступлением. Поступить, отучиться — это Сережины хотелки, Олега же всегда влекли приключения, а не однообразные вечера в однушке на тридцать квадратов посреди каменных джунглей окраин столицы. Разумовский, как бы ни старался, не мог дать Волкову то, чего он так сильно жаждал.       Надо было поддержать. Надо было стать для Олега, всегда поддерживавшего Сережу во всех его начинаниях, такой же опорой, когда она больше всего ему нужна была. Сережа опорой быть не умел, и об этом эпизоде больше всего сожалел. Что уж там вынужденный переезд из квартиры в общагу, что до необходимости устроиться работать хоть куда-то, чтобы с голоду не помереть, когда он обидел Олега.       Волков не писал пару месяцев. Сережа успел устроить свою пошедшую наперекосяк жизнь, как-то обжил новую комнату, что-то там, отдаленно напоминавшее дружеские отношения, выстроил с соседями, но постоянно пребывал не в этом мире, думал много. Может, это просто почта долго письмо доставляла, на самом деле, Сережа не знал, а Олег не написал дату, чтобы можно было посчитать. Но в письме он звучал вполне доброжелательно, как обычно, будто ничего не случилось: спрашивал, как у Сережи прошла сессия, как ему новые курсы, что с квартирой, как он питается. Рассказал, какие классные у него сослуживцы, пожаловался, что только ночами дыру в заборе охраняет да картошку чистит — даже готовить не пускают.       Это письмо, как и остальные пять, до сих пор хранились у Сережи в папке на верхней полке тумбы в прихожей. Он иногда их перечитывал, ну, когда становилось особенно погано. Может, если сейчас показать их Олегу, он скажет хоть что-нибудь?       Подписка же охраняет только гостайну или еще какую-нибудь юридическую муть, она не запрещает Олегу говорить о своих чувствах. Он сказал, что скучал, но этого было так чертовски мало. Сережа тут извелся, похоронив его несколько раз, а он… просто соскучился? В ответ на просьбу рассказать подробнее он снова перевел разговор в другое русло. Подобные маневры раздражали до зубовного скрежета: мало того, что Олег считал, будто Сережа в силах куда-то слить его тайны, так он еще и опрокидывал его раз за разом, ничего толком не объясняя.       Он старался — Сережа никогда на зрение особо не жаловался. Но он воевал не в ту сторону, изводя их обоих. Вместо того, чтобы наконец-то проговорить наболевшее и двигаться дальше, начать узнавать обновленные версии друг друга, Олег упорно строил иллюзию прошлой жизни и даже не желал объяснить, почему это делает.       Может, думал Сережа, ему просто надо созреть. Все-таки горячая точка, мало ли что там произошло.       — Сереж? — обеспокоенно переспросил Олег, сначала пощелкав пальцами у него перед глазами, а потом и вовсе проверив лоб на наличие жара. — Ты как себя чувствуешь?       — Отлично, — моментально отреагировал Сережа. Его отключило, надо же! — Извини, слишком задумался. Ты что-то спрашивал?       — Да. Ты обращался к специалисту по поводу бессонницы?       Сережа вздохнул. Какая к черту бессонница, Олеж?       — По поводу ночных кошмаров и панических атак, засыпаю я нормально. И нет, пока не обращался.       Олег поджал губы, явно неудовлетворенный таким ответом.       — Хочешь, я могу спать рядом?       — Не хочу.       Помрачнев еще сильнее, Олег отошел к вскипевшему чайнику. Конечно же, он обиделся. Сережа бы тоже обиделся, услышь он такое в ответ на искреннее беспокойство.       — Прости, — вздохнул он, поднимаясь. Волков как раз повернулся в его сторону с двумя чашками. Черный с чабрецом и лимоном — идеально к торту из медовых коржей и сметанного крема с орешками. Сережа помнил. — Я пока не готов к чему-то такому. Может, сначала снова привыкнем друг к другу?       Олег, слишком уж слабо улыбнувшись, поставил чашку перед ним, но Сережа только головой покачал. У него (на самом деле, не у него, а у товарища майора со свежим пулевым) на этот день были грандиозные планы. Гром давно звал снова осмотреть склад и поискать какие-нибудь зацепки «этой его сверхъестественной мутью», в первый раз аж до выписки на уши присел, от Олега подальше Сережу таскал, чтобы произошедшее обсудить.       Они ни к чему конкретному не пришли, кроме того, что лаборатория на складе была оставлена задолго до их визита. Если верить полиции, в небольшой комнатке на втором ярусе были найдены следы крови нескольких жертв. Само помещение было тщательно очищено. Стены и полы были отмыты почти идеально, оборудование вынесено, и за исключением пары пустых столов там ничего не было. Гром нашел маньяка именно в этой комнате: он стоял к нему спиной и осматривал что-то на одном из столов, Игоря заметил не сразу, но как только услышал скрип ботинок — обернулся и выстрелил. В первый раз не попал, во второй — прострелил бедро, остальные два тоже ушли в молоко. Стрелял их убийца плохо, но Гром принципиально стоял слишком близко, так что ему повезло попасть.       Коллеги товарища майора изучили все, что на складе было, но в итоге нашли только кучи стройматериалов и все тот же ящик с медицинским оборудованием, но на весь товар были документы. Всякие скальпели-стетоскопы привлекали внимание больше всего, и Игорь занимался их отслеживанием.       — Не расскажешь, откуда шрам на шее? — спросил Олег, держа в руках Сережин рюкзак, пока тот обувался.       — Не расскажешь, откуда похоронка? — Волков нахмурился. Сережа сходу мог сказать, что эта тема его достала, хоть они на нее так и не поговорили ни разу. Но Сергей Дмитриевич Разумовский всегда был упрямцем. — Любезность за любезность, свет очей моих. Я до вечера.       Он закутался в шарф, поправил свитер, застегнул пальто. Олег помог нацепить рюкзак и потянулся за объятиями. Сережа никогда не смог бы ему в этом отказать, тем более Олег все еще был таким же теплым и большим. Даже стал массивнее немного за годы, и обнимал тепло и мягко, словно лучшее в мире одеяло. Блаженно положив голову ему на плечо, Сережа думал, что все у них будет нормально, как только они обговорят наконец все наболевшее. Да и Олег это, наверное, понимал, так что оставалось только ждать.       — Береги себя, любовь моя, — шепнул Олег на ухо, а следом уткнулся Сереже в макушку, дыша его волосами. Он любил их до беспамятства, перебирал перед сном, запускал в них руки, массируя кожу головы. Как-то даже сказал, что рисовал бы их каждый день, если бы рисовать умел, а Сережа на следующий день подарил Олегу эскиз его великолепных рук. — Я буду ждать с ужином.       Сережа улыбнулся ему в шею. Ужин — это очень хорошо.       Гром ждал его, хмуро дымя у входа на склад. Вообще, его фотографию надо было поместить в словарях рядом со словом «хмурый» для наглядной демонстрации — Сережа ни разу не видел его другим. Он даже улыбался и смеялся как-то мрачно, будто на него постоянно что-то неподъемное давило. Товарищ майор, будто серая скала порицания, возвышался надо всеми своими друзьями и коллегами, натянув на глаза такое же серое кепи. Быть может, если их дороги не разойдутся после этого дела, Сереже удастся узнать, что же творится у него в голове.       — Чего ты ждешь от моего визита сюда? — покончив со стандартными приветствиями, в лоб спросил Сережа. — Если тут никаких призраков нет, я бесполезен.       — А вдруг есть? — хмыкнул Гром. — Я-то их, слава богу, не вижу. А, еще Петя просил кое-что тебе передать при встрече.       Майор протянул сложенную втрое записку на обычном тетрадном листе в клеточку. Сам текст записки был коротким:       Сереж!       Even if ни одного мертвого там не будет, не спеши уходить. Попробуй довериться интуиции. Если кто и сможет обнаружить что-нибудь важное, что проглядела полиция, it’s you. Совет не с потолка взят, я с матерью проконсультировался по этому вопросу.       Она, кстати, желает с тобой познакомиться. Wouldn’t recommend rejecting this offer, sweetheart. Она может сильно помочь практически в любом начинании, а где сама не поможет — найдет того, кто в состоянии.       Love,       Petya       P.S. извини за английский, впопыхах пишу.       Сережа, дочитав, сложил листочек обратно и отдал Игорю.       — А прислать это сообщением он не мог?       — Спроси чего полегче, а.       Закашлявшись из-за продувающего до костей осеннего ветра, Сережа прошел вслед за Игорем на склад. Внутри ничего не поменялось, несмотря на прошедший обыск: все те же бесконечные башни коробок, контейнеров и прочих упаковок. Подошвы липли к странной коричневой луже на полу, и Сережа вопросительно глянул на Игоря.       — Цветков наследил, — неодобрительно вставил майор. — Зайцева укладку сделала с макияжем, и этот дебил кофе пролил сразу, как увидел. Узнал, что женщины красивыми могут быть, бедненький.       Сережа безостановочно вертел головой, проходя все глубже. Пейзаж не менялся от метра к метру, потеряться в этом месте было раз плюнуть.       — Где-то здесь есть твоя кровь, — сказал Игорь. — Не пугайся только, когда увидишь.       — Она была у лестницы.       — Да. А еще будет тут на этаже, где тебя по челюсти пизданули. Ее вроде затерли, но она в этот пол впитывается, как вода в губку, так что пятно осталось.       Названное пятно они нашли спустя минут пятнадцать: уже коричневатое, выцветшее из-за попыток отмыть, оно смотрело Сереже в лицо и усмехалась его бесполезности. Не потеряй он ту карту, скорее всего, расследование продвигалось бы быстрее, но Разумовский в драках был так же полезен, как программист для починки холодильника.       — Не забивай себе голову, — уловив его мысль, подал голос майор. — Если зациклишься на неудачах, ничего толкового дальше не сделаешь. Лучше сосредоточься на задаче и выполни ее.       Сережа вздохнул и еще раз осмотрелся, на этот раз гораздо внимательнее. Башни стояли не на своих местах, но это было связано с обыском, а больше на складе ничего и не было. Их с майором опять окружала эта бесконечная тишина, такая же, как и в тот день. Кроме них, в здании не было ни единой живой души — Сережа чуть ли не кожей это чувствовал.       Но и мертвых тоже было не видать.       Сережа, поморщившись, прикрыл глаза и прислушался к телу. Было холодно — на складе не было отопления, но это точно были не призраки. Они тоже холодные, но у них холод какой-то свой, не похожий на то, чем обычно тянет с многочисленных питерских водоемов. Он влажный, гниловатый, тянущийся к живому, словно мотылек, летящий на свет. Могильный. У него нет запаха, его не приносит ветер, он, кажется, вообще находится в иной плоскости, нежели воздух. Этот холод существует параллельно всей жизни на планете, притом следует за ней по пятам, будто зная, что любая жизнь однажды обернется смертью. У него словно… есть сознание. Примитивное, неразвитое до сознания человеческого или — Господи прости — демонического, но есть.       Бездумно походив из стороны в сторону, все, что Сережа почувствовал, — это осуждающий взгляд майора Грома. Вообще все присутствие майора в помещении забивала все его органы чувств: он кожей ощущал его взгляд, носом — запах его неодобрения, перед закрытыми глазами стояла высокая сгорбившаяся фигура с сигаретой между пальцев. Игорь его чертовски сбивал.       — Да боже, просто уйди отсюда, если так бесит! — простонал Разумовский, открывая глаза. У него даже голова разболелась из-за этого чертового осуждения. — Ты меня сбиваешь.       — Но я молчал, — тут же возразил Игорь. Сережа на секунду подвис, ища, как бы ответить на такое логичное заключение.       — Но ты думал.       Игорь поднял руки, фыркая.       — Окей, Шерлок, буду ждать у входа. Пиши, если нужна будет помощь, только имей в виду, что думаю я всегда, как любой нормальный человек.       Сережа проводил его спину раздраженным взглядом, а Игорь будто на зло ему пнул первый подвернувшийся ящик. Вот и сработались.       Обратно вернуть концентрацию стоило немалых усилий, но Сережа справился. Теперь стало попроще: он почувствовал еле слышные потоки воздуха, услышал отдаленный скрип металла, бьющиеся о причал волны — Игорь, конечно же, не закрыл дверь. Осторожно шагнув, Сережа сразу же прислушался к своим чувствам: ничего, кроме совсем мизерного прикосновения такого знакомого могильного холодка. Он будто мягко погладил по непокрытой тканью тыльной стороне ладони, поманил за собой куда-то вглубь.       Сережа осторожно шел, куда его вели, и подумал бы, что все-таки спятил окончательно, если бы Петя не просил прислушиваться к интуиции. А интуиция просто вопила, что он на правильном пути. Могильный холод потихоньку становился сильнее, обретал форму, приветственно извивался, будто только Сережу и ждал. Он, как нить Ариадны, тянулся от одного конкретного ящика, и этот ящик Разумовский уже видел.       — Игорь! — крикнул он. Сразу же заскрипела дверь — в этом предположении Сережа не ошибся, значит, вероятность ошибки в основном снижалась. Этот ящик был связан с убийцей, а могильный холод стал той самой связующей нитью.       — Слушаю, — еще не дойдя до Сережи, деловито заявил Гром.       — Это же ящик с инструментами, да?       — Ага. По документам все в поряде, доказать, что он связан с убийцей, мы не в состоянии, так что он стоит, кукует тут, на своем законном месте. А что с ним?       — Он связан с убийцей, — уверенно заявил Сережа. — Откроешь?       — Это немного незаконно.       — Оставление гражданского в опасности тоже немного незаконно.       Игорь аж присвистнул, почему-то весело и даже одобрительно, хотя Сережа прямо угрожал ему уголовкой. И ящик открыл сразу же.       — Да вы шантажист, Сергей Дмитриевич, — хихикнул он, прислоняя крышку к соседней башне из стройматериалов. — Я такое обычно не одобряю, но от тебя прямо приятно. Почаще зубки показывай — они у тебя дюже красивые.       Сережа недоверчиво на него глянул, но странное заявление никак не прокомментировал. Игорь стал к нему… добрее, что ли? Все месяцы сотрудничества между ними возвышалась стена из взаимного недоверия и неодобрения, а тут майор Гром вдруг таким дружелюбным стал, что аж боязно. Комплименты вот делает, а Разумовский думал, что он в принципе этого не умеет. Воистину, люди — удивительные существа, Птица был прав.       В итоге, раздраженный собственными мыслями, Сережа только глаза закатил и уставился на содержимое ящика. На напоминавшей солому подложке лежали многочисленные инструменты: скальпели, зажимы, кюретки, иглодержатели… стетоскоп один. Сережа пялился на них озадаченно.       — Убийца с медицинским образованием.       — Мы это по надрезам поняли, Шерлок, — игриво подметил Гром, слегка похлопав Сережу по плечу. — Чего нового скажи, а?       — Кому должно отправиться оборудование?       — Одной частной клинике в Гражданке. По документам все чисто, хирургическая практика есть, клиника заказ подтвердила.       Сережа нахмурился только сильнее. Это не имело смысла — инструменты точно были связаны с убийцей. Откуда клиника?       — Он работает там, — твердо заявил Сережа. — Могу я взять что-нибудь? У меня есть идея.       Игорь взял скальпель, повертел в руках. Потом оценивающе глянул на Сережу.       — Да не воткну я его себе в глотку, — снова закатил глаза Разумовский. Будто он реально суицидент, ей-богу!       — А если клиника скальпеля недосчитается?       — Потерялся при транспортировке? Продавец не положил? — вздохнул Сережа. — Мне ненадолго, потом вернем.       Гром снова попытался вывернуть его взглядом наизнанку. Сережа в ответ поджал губы и вопросительно приподнял брови. Игорева скорость обработки информации и принятия решений откровенно раздражала.       В итоге Гром недоверчиво протянул скальпель Сереже, и тот с благодарностью его принял. Но глаза все равно снова закатил. Игорь провоцировал у него новые плохие привычки, ужас!       После ужина Сережа сразу сорвался работать. Идея мелькала у него перед глазами сломанной лампочкой, прося поторопиться, да и Грому он обещал, что постарается поскорее вернуть скальпель. Книга все еще была тяжелой до жути, красивой и почти нечитаемой, но с помощью Шуры Сережа какой-никакой навык работы с этим почерком получил.       — Ты с каких пор со скорописью работаешь? — недоверчиво спросил Олег, присаживаясь на пол с другой стороны журнального столика. Сережа сначала растерялся, следом напрягся: Олег-то откуда знает, как эта штука называется?       — Это… — Сережа осекся; он, будучи человеком не самым дальновидным, даже не подумал над возможным оправданием, — это по просьбе друга.       Олег напротив приподнял одну бровь — не поверил. Сережа никогда особо врать не умел, а Волков и подавно видел его насквозь. Но эта ситуация была даже немного обидной, потому что по большому счету он сказал правду. Он ведь по Игоревой просьбе об участии в расследовании этим занимается? Да, именно поэтому. Так почему же все равно прозвучало так неуверенно?       — Расскажешь?       Опершись на один локоть, Олег с нескрываемым интересом наблюдал, как Сережа тихо матерился в попытках понять, что за буква перед ним и одна ли она вообще. Просьбу рассказать Разумовский благополучно проигнорировал, но Олег, кажется, и не думал настаивать. Просто сидел напротив, наблюдал, о чем-то своем думал. И правда как в старые-добрые времена, когда Сережа впахивал перед экзаменами, а Олег просто восхищался им, как сам любил говорить.       В книге понятного было мало. Сережа примерно разобрал следующее: найти хозяина вещи можно было, попросив помощи у некоего «духа пожитков». Далее описывалась история, как некая сельская девка-травница по просьбе помещика вахмистра отыскала ему этого духа пожитков, с потрясающими подробностями вроде имени покойного мужа ее покойной матери. Сережа читал этот сравнительно небольшой отрывок три часа.       Олег заснул, облокотившись на кресло. Сережа бы не трогал его, но после сна в таком положении шея ему спасибо точно не скажет, так что Разумовский ласково потрепал его по плечу, отчего-то улыбаясь. Дальше все произошло чертовски быстро: Олег вскинулся, схватил Сережу за руку и потянул на себя, а как только опора ушла из-под ног, опрокинул на пол. Затылком Сережа приложился знатно — голова аж отскочила от пола, как попрыгунчик. Олег навис над ним, тяжело дыша, и смотрел еще заспанными, но уже злыми глазами.       Сережа, наверное, смотрел в ответ испуганно. Олег, яростно подышав на него пару секунд, сам в страхе отшатнулся, отпуская его руку, на которой точно останутся синяки от железной хватки.       — Прости, — дрожащим голосом затараторил Олег, — прости, прости, пожалуйста, блядь, Сереж, я не специально, я просто…       Сережа, все еще пребывая в глубочайшей прострации, пару раз моргнул. Что ж, это было неожиданно. Потолок ему согласно мигнул родной уже трещиной.       — Ничего, — прочистив горло, ответил Разумовский, — я сам виноват. Надо было предвидеть подобное.       Он медленно сел, ощупывая затылок. Вроде ничего серьезного, влаги никакой не чувствовалось. Болело, правда, жутко. Он в последнее время будто снова в атмосферу «Радуги» окунулся — столько травм за такой короткий срок!       Олег сорвался помогать. Поднял его, придерживая за талию, сам голову осмотрел, потом поднял к глазам пострадавшую руку. Сережа тоже глянул: вокруг запястья кожа уже покраснела, но ничего смертельного не было.       — Боже, прости, пожалуйста! — продолжал Олег, сжимая Сережины холодные пальцы. — Я еще от рефлексов не избавился. Мне очень, очень жаль, Сереж.       — Все нормально. — Сережа пару раз качнул головой, морщась. Боль не проходила. — Я понимаю. Просто… я хотел отправить тебя спать в горизонтальном положении, Олеж. Мой диван свободен.       — Я лучше к себе, — расстроенно запротестовал Олег. — Мало ли что. Обед занесу часов в двенадцать.       — Я завтракаю в это время.       — Тогда завтрак.       На этом и расстались. Олег с потрясающей скоростью собрался — и его как ветром сдуло из Сережиной квартиры. Сережа только вздохнул в ответ. Он никак понять не мог, чего хотелось больше: чтобы Олег остался или чтобы оставил его наедине с собой ненадолго?       В любом случае, второе он получил.       Спать Сереже не хотелось совершенно, так что он с беспокойной душой ушел выслеживать «духа пожитков». Ритуал отличался простотой, но снова включал чертову воду. Куда уж без воды в мире сверхъестественного? Пете, конечно, с этим повезло.       Разумовский, гипнотизируя взглядом супницу с фильтрованной водой, пытался сосредоточиться на полтергейсте. Для этого надо было хотя бы на час задвинуть подальше мысли об Олеге, а они все никак не задвигались. У него налицо было образцово-показательное ПТСР, и не Сереже, пробивающему сессию за сессией, было советовать ему лечиться. Ситуация становилась все поганей и поганей с каждым их разговором, но, подумав битых два часа, Сережа пришел к выводу, что разговор по душам — все еще их вариант.       Может, им удастся отыскать семейного психолога, работающего с ЛГБТ+ парами? Было бы очень даже неплохо. Денег сожрет, конечно, много, но раз уж Олег не желает разговаривать с Сережей, то пусть хоть со специалистом пообщается.       В итоге Сережа ушел варить кофе. Невесело все было. Как Игорь вообще сосредотачивался на работе в такие моменты?       Нормально провести ритуал удалось только под утро. Сережа задействовал тот хрусталь на нитке, что Шурик любезно ему подарил, и как-то вот так он оказался в пятом часу идущим с натягивающим нитку, как собака поводок, куском камня. Увидел бы его кто сейчас — глазам бы не поверил: где это видано вообще, чтобы подвеска стояла параллельно земле, да еще и куда-то тянулась? Сережу вот подобное даже в фантазиях не посещало.       Камень вел его по дворам и улочкам. Он показывал четкое направление, к сожалению, не удобный маршрут, а Сережа ходить сквозь стены пока не умел, так что пару раз ошибся с поворотами. Погода стояла приятная: свежо, но не особо холодно. Безлюдно. Горожане в большинстве своем спали, даже дежурные гоп-стопы устали и отправились на боковую, так что гулять было сплошное удовольствие. Мягко светили уличные лампы, периодически меняясь, где-то лаяла дворняга, совсем уж далеко-далеко заливисто смеялись.       Конечной точкой стала малюсенькая кофейня в одном из колодцев. Совсем неприметная, полтора окна, дешевая вывеска и такое же дешевое название. «Нежность» — гласил бесплатный шрифт. Сережа, мысленно сделав заметку прийти сюда завтра же, перестал вливать в камень силу, и тот повис у него в кулаке, как, собственно, и подобает камню на нитке.       По дороге домой он во все глаза смотрел по сторонам, наслаждаясь любимым городом, будто в последний раз. По ночам Санкт-Петербург был другим — спокойным, размеренным, дружелюбным. При свете дня что величественная имперская архитектура с бесконечными колоннами и лепниной, что человейники на окраинах не пылали приязнью, а в пасмурную погоду так вообще в тоску вгоняли. Ночью все будто преображалось. Может, виноват был теплый желтый свет уличных ламп в противовес холодному серому, может, отсутствие потока хмурых пролетарских лиц на каждом углу делало свое дело. Сережа в ночной Санкт-Петербург был безответно влюблен.       Заснуть удалось лишь к половине седьмого, и проснулся Сережа разбитым, проспав всего пять с половиной часов.       Разбудил его звук домофона. Олег принес завтрак, как и обещал.       — А пошли на свидание? — сонно, но уверенно заявил Сережа сразу, стоило Олегу прикрыть за собой входную дверь. — Не разувайся, еду давай сюда, я в холодильник засуну.       Олег удивился, но беспрекословно последовал инструкциям и послушно рассматривал коллекцию пальто в шкафу, пока Сережа, стабильно раз в минуту зевая, путался в свитере. Надо было срочно выпить кофе, и желательно побольше шотов эспрессо туда влить.       В кофейне Сережа блаженно потягивал через трубочку свой большой флэт уайт с дополнительным шотом эспрессо и миндальным сиропом, чуть не стоная от удовольствия. Название и дизайнерские решения были отвратительными, но кофе здесь делали божественный. Может, весь бюджет на хорошие зерна ушел, кто знает.       — Как ты? — осторожно спросил Олег, придвигаясь ближе.       Сережа на него только рукой махнул:       — Все хорошо! Даже не болит ничего.       Олег же горестно смотрел на руку, которой Сережа так опрометчиво помахал у него перед лицом. Там на запястье цвел буйным цветом огромный синяк.       — Не волнуйся так, — уже более осознанно продолжил Сережа, — я прекрасно понимаю, что именно случилось. И сразу понял, что подобное произойти может, как только тебя за порог пустил.       Олег выглядел так, будто теперь Сережа его приложил обо что-то. Сложно.       — Не грызи себя. Лучше подумай, как не допустить повторения истории, а я отойду на минутку-другую.       Отходил он, конечно же, не на минутку и даже не на две, а минимум на пятнадцать. Туалетная комната здесь была великолепной, для задуманного подходила просто идеально. В который раз Сережа благодарил ограниченный бюджет заведения, потому что поставь они несколько кабинок в комнате, было бы гораздо труднее.       Включив слабую струйку воды и опустив крышку унитаза, Сережа уверенно уселся. Мочиться каждый божий раз, когда надо было позвонить на тот свет, ему категорически не нравилось. Петя на ночную жалобу утром ответил, что с опытом от воды как проводника можно будет отказаться, и это успокаивало.       Пока Сережа настраивался на полтергейста, пытаясь всеми правдами и неправдами его дозваться, за спиной непроизвольно сдвинулась крышка бачка. Ну, как непроизвольно? Перед Сережей предстала абстрактная фигура ребенка лет семи-десяти, вопросительно склонив голову на бок.       — Ты звал? — прозвучало у Сережи в голове бесцветным высоким голоском.       — Да, — улыбнулся Разумовский в ответ. — Поможешь мне, пожалуйста?       — С чем? — уже более заинтересованно спросил голос. Сережу даже не напрягало, что звук попадал на улитку как будто не с той стороны — не снаружи, а изнутри. Он был готов к чему-то такому после похожих выкрутасов от Птицы.       — Мне нужно отследить хозяина одной вещицы. Подсобишь?       — Я так не умею, — расстроенно, чуть не хныча отозвался голос. — Так умеет Горбатик, но Горбатик далеко, а я боюсь отходить от мамы.       — А кто твоя мама? — уже предчувствуя ответ, спросил Сережа. Если призрак сюда вернулся, значит, его тут держал кто-то.       — Мама сидит в кабинете с бо-о-ольшим компьютером, где много бумаги! — голос повеселел. — Она тут самая главная!       Сережа мягко улыбнулся. Мальчишка хоть и был совсем ребенком, призраком стал непропорционально сильным, раз так легко вселялся в вещи и передвигал их.       Кто-то постучался в дверь, намекая, что Сереже пора бы уже закругляться.       — А если я пообещаю, что верну тебя маме сразу, как ты познакомишь нас с Горбатиком? Точно не хочешь прогуляться?       Силуэт перед ним померцал немного, плавно перекатился то в одну, то в другую сторону. В дверь снова постучались.       — Клянешься?       — Клянусь.       — На мизинчиках? Мама говорит, это самая прочная клятва.       Сережа оттопырил мизинец и протянул кулак полтергейсту. В ответ кожу обволокло уже знакомым живым холодом, мазнуло по пальцу и сразу пропало.       — Тогда следуй за мной, когда я соберусь уходить. Давай так: не будем разговаривать до моей квартиры. Справишься? Или сил не хватит?       — Справлюсь! — бойко отозвался голосок, и Сережа наконец смыл воду в унитазе, закрыл кран и покинул туалет, сразу же натыкаясь на недовольный взгляд тучной дамы бальзаковского возраста. Робко ей улыбнувшись, он поспешил вернуться к Олегу.       Волков ждал его все там же, рассматривая зал. Стоило ему Сережу заметить, как он тут же подорвался идти к нему, но Разумовский жестом попросил его оставаться на месте. Последнее, что им нужно, — это любопытные взгляды.       — Все точно хорошо? — как можно более серьезно спросил Олег, стоило Сереже приземлиться на стул напротив.       — Да! Ночные чебупели были не лучшим решением.       Сережа постарался как можно убедительнее улыбнуться, но Олег только грустно вздохнул и завел уже подзабытую шарманку про нормальную пищу и ее благоприятное влияние на все аспекты жизни. Голосок в его голове все оставшееся свидание восторженно попискивал о том, какой Олег красивый. Как будто Сережа этого не знал, ей-богу!       Расстались они у Сережиной парадной. Видно было, что Олег хотел на чай, но, стоило только заикнуться о головной боли, он тут же отступил. Сережа уже начинал себя ненавидеть за эту манипуляцию, да и вообще за то, что сегодня просто использовал Олега в своих целях. Это был первый раз, когда он проворачивал такое — раньше он с Волковым был честен в любых вопросах, но если уж рассказывать про все сверхъестественное дерьмо, то только вместе с Олеговой историей. Пока явно рано было: устоявшееся в «Радуге» доверие подкосилось и на место пока не встало.       Дома Сережа первым делом полез гуглить кофейню. У нее был сайт — такая боль для глаз, как и вывеска — а на сайте были контакты и имя ИП. Забив в поисковик Зиновьеву Екатерину Алексеевну, Разумовский сразу же наткнулся на некрологи, посвященные сбитому насмерть посреди собственно двора Зиновьеву Павлу Владимировичу и его безутешной матери-бизнесвуман, отдавшей себя полностью делу после кончины единственного ребенка. Погрустнев, Сережа оглянулся — абстрактного силуэта нигде не было видно.       — Паш? — обеспокоенно позвал Сережа. Ох, надо было меньше внимания отдавать Олегу! К такому ритму работы пополам с укрывательством правды от самого близкого на свете человека он пока не привык.       — Откуда ты узнал, как меня зовут? — раздался веселый голос в голове. Сережа облегченно выдохнул.       — А я экстрасенс, — хихикнул Сережа. — Как, думаешь, я тебя вижу и слышу? Бу!       Паша рассмеялся у него в голове, звонко так, но на живого голосом все еще не походил. Разумовский сразу приметил эту бесцветность его голоса, которую не слышал ни у одного живого человека. Будто из него выкачали все отличительные черты и оставили пустой набор звуков без души за ними.       — А почему моя мама не экстрасенс? — уже грустно спросил Паша. — Я бы хотел с ней поговорить. А то я скидываю ей бумажки со стола, а она все равно меня не видит.       Сережа поник, пытаясь придумать доступный ответ.       — Вот у тебя какого цвета глаза? — начал он издалека.       — Коричневые.       — А у бабушки твоей?       — Зеленые! — еще активнее отозвался Паша. — Понял!       Удивительно сообразительный ребенок, подумал Сережа. Воспитанный, любознательный, такой живой даже после смерти — ему бы наслаждаться детством да с мамой мороженое кушать, а он… мертв.       Как же все несправедливо в этом мире.       Паша повел Сережу к так называемому Горбатику той же ночью. Привычка вести «мистическое» расследование ночами уже становилась плохой, как и закатывание глаз.       Горбатиком оказался мелкий демон. Он и правда был горбатым, смахивал на гремлина и разговаривал соответствующим голосом — скрипучим, недовольным. Будто Сережа решил со ржавой дверью побеседовать, а та на него злилась.       Кое-что про демонов он узнал от Шурика. Тот любил под баночку пива почитать лекцию о плачевности собственного положения и абсолютно неблагодарной работе. Например, рассказывал, что в мире в основном находятся демоны самых низших рангов — слабые, в большинстве своем безобидные и изгнания не требующие, вещичники всякие, демоны перекрестков и прочая шушера. По сравнению с большими и сильными демонами, вроде Птицы, они питались жалкими огрызками. Перекресточникам, конечно, перепадало иногда, когда попадался особенно наивный клиент, а вот вещичники перебивались огрызками душ из всякого барахла.       Горбатик явно был вещичником: когда Паша подвел к нужному тупику, он досасывал маленького плюшевого зайчика. Сама игрушка была знатно потрепана, одна из лап на нитке безвозвратно утеряна, шерсть примялась в разных направлениях, да и сам заяц был не задуманного салатового цвета, а неприятного серо-зеленого. Стоял Горбатик, конечно же, рядом с мусоркой.       И если уговорить Пашу помочь было сравнительно просто, то Горбатик оказался крепким орешком.       Сережа вел переговоры по ощущениям часов десять: демон увиливал, ставил свои условия поперек его, отвечал вопросом на вопрос, стрелки переводил, да и вообще не особо горел желанием помогать. Если бы Разумовский мог, он бы отследил чертов огрызок души в скальпеле сам, но маньяк, к сожалению, был жив, а с живыми Сережа работать пока не умел, да и не факт, что когда-нибудь научится. Горбатик, к сожалению, занимал центральное место в его плане, так что пришлось со скорбным выражением лица слушать его условия.       — Я покажу только здание, — проскрипел демон; Сережа, поморщившись, кивнул — уже что-то. — Ты предупредишь Крамолу, что я не опасен, мне лишние проблемы не нужны.       — Кого? — Сережа аж вздохнул. Новые имена — это плохо, они за столько месяцев всех старых-то не узнали.       — Крамолу. Проводника своего.       Разумовский подгружался пару долгих секунд, пытаясь сообразить, о ком идет речь.       — Птицу, что ли?       — Какую птицу? — рявкнул Горбатик, а Сережа снова поморщился. Печальные речи Шуры о гадкой работе начали обретать смысл. — Крамолу, говорю, предупреди.       — Ладно, ладно, — сдался Сережа, даже руки подняв для верности, — господи, ладно, только не ори.       — Не поминай дуру всуе, — проворчал Горбатик, но все-таки продолжил ставить условия: — Я забираю ту вещь, которую посчитаю нужной, из твоего дома. Ты не снимаешь с нее никаких копий. Только потом я проведу тебя до нужного места.       Какой же неприятный демон!       — А если я дам тебе две вещи, укажешь на конкретного человека?       — Условия не менять! — рявкнул Горбатик сразу же, стоило Сереже договорить последнее слово. В ушах неприятно зазвенело. — Или так, или никак!       Пришлось соглашаться.       Сначала вся честная компания из медиума, полтергейста и демона-вещичника отправилась провожать Пашу домой, чтобы он не потерялся ненароком. Горбатик всю дорогу ворчал, что мог бы заниматься куда более полезными вещами и тратит свое драгоценное время впустую, а в ответ на Сережино: «Другую мусорку бы обчищал?» — окатил таким ушатом словесной грязи, что Разумовский заткнулся до самой квартиры. Наверное, весело думал Сережа, если пропавший дед-сталинист когда-нибудь решит перерождаться демоном, он станет вторым Горбатиком.       Попрощавшись с Пашей, Сережа повел демона к себе. В квартире Горбатик, как самый квалифицированный оценщик, осматривал каждую мелочь от привязанных к выдвижным кухонным полкам лент из-под тортов, с которыми играла Кошка, до парадных трусов и купленных, но так и не прочитанных, книг. Сережа сначала ходил за ним по пятам, наблюдая за работой, но через какое-то время, показавшееся вечностью, плюнул и пошел заниматься домашними делами: высохшее белье сложил на глажку, пыль с полок вытер, воды в фильтр залил, лазанью на ужин погрел. Горбатик все таскался по квартире, внимательно осматривая каждый угол. Сережа и представить не мог, что у него столько вещей.       — Это, — в итоге безапелляционно заявил Горбатик из спальни.       Сережа бросил лазанью наполовину недоеденной и пошел поглядеть, что там присмотрел себе господин многоуважаемый демон. Горбатик стоял напротив комода истуканом и указывал на одну из фотографий в рамках. Не сразу сообразив, какая именно ему нужна, Сережа подошел — и обреченно завис на какое-то время.       Горбатик указывал прямо на выпускное фото. На снимке Сережа с Олегом стояли в парадных костюмах и весело улыбались в объектив. Олег был еще не таким загорелым, молодым совсем, гладко выбритым, а у Сережи по правому плечу стекал низкий огненно-рыжий хвостик. Они были такими счастливыми… казалось, что впереди была счастливая жизнь без давления со стороны воспитателей и непрошенных соседей.       Сережа взял фотографию, осторожно провел пальцами по стеклу, отчего-то боясь сломать. Они с Олегом оба не особо любили фотографироваться, так что это — чуть ли не единственных их совместный снимок. Надо было идти провожать его, чтобы была запечатлена еще хотя бы одна веха их совместной жизни.       — Прощайся на здоровье, — скрипнул Горбатик и пропал из комнаты.       Сережа долго смотрел на фото, пытаясь запомнить самые мелкие детали. Возможно, копию он еще найдет где-нибудь, но именно с этой рамкой он пережил бок-о-бок столько всего.       — Чем больше ты по нему горюешь, тем вкуснее будет пир у падальщика, — шепнул на ухо уже знакомый голос. Сережа отшатнулся, только чтобы увидеть копию себя все с теми же ярко-желтыми глазами. По шее пошли мурашки. — Ему без надобности сам физический носитель, каждая капля твоих чувств по отношению к фото — это капелька твоей души внутри. Ты знаешь, что больше его не увидишь, поэтому вкладываешь в него больше переживаний.       Сережа устало вздохнул:       — Мне плевать, сколько вещичник из него получит, пусть хоть все забирает.       Птица в ответ только глупо похлопал глазами, а затем расплылся в широком оскале.       — Ты очень быстро растешь, Лисенок, — довольно промурчал он, прищурившись.       — Кто?       Но Птицы уже не было. Конечно, говори по-французски, уходи по-английски, веди себя по-уебански. Негласный девиз Птицы.       Сережа осоловело покачал головой и понес фото Горбатику.       На охоту пошли уже утром. Сережа по дороге зевал, запинался о каждый чуть смещенный кирпич и пару раз врезался в прохожих. Горбатик со скальпелем в руках упорно шел рядом и не затыкался, разглагольствуя, какой же Разумовский все-таки никчемный человек. Сережа только бездумно кивал иногда да головой после очередного зевка тряс, как собака.       Ему бы поспать лишних часа два, но Горбатик разбудил его в шесть утра, требуя выйти прямо немедленно. Пригрозил, что в противном случае уйдет и фото заберет как страховой взнос, сказал, что больше тратить время на него не намерен. Сережа решил, что при жизни мелкий пакостник скорее всего был банковским служащим — больно уж похож был риторикой.       От сигнала входящего сообщения Сережа снова запнулся, но уже о собственные ноги, и чуть не растянулся посреди улицы.       Олег писал, что сегодня пойдет встретиться с сослуживцами, и Сережа может его не ждать. Не то чтобы они о чем-то договаривались, конечно, но Разумовский все равно расстроился. Он хотел отчитаться Игорю о результатах, завезти скальпель и отвязаться наконец от этого дела хотя бы на пару дней, пока товарищ майор занимается там своей полицейской магией. Нет, он это все, конечно же, планировал сделать, только вот мечты о тихом ужине с Олегом, на котором можно было бы снова попробовать что-то узнать, пришлось забыть. Ну ничего, у них был еще завтрашний вечер, а Сергей Разумовский все еще был упрямцем.       Горбатик тащил его по оживленным улицам. Люди торопились на работу, сбивали друг друга с ног, стараясь поймать нужный автобус, а Сережа спешить не особо хотел, чем знатно бесил своего спутника.       В итоге остановился Горбатик напротив больницы, в которую попал Разумовский после неудачной попытки суицида, которая так-то и не была попыткой суицида. Что ж, это интересно: оказывается, он был в непосредственной близости от убийцы достаточное время, может, даже сталкивался с ним. В хирургическое же он попал на трахеотомию, может, ее и проводил этот маньяк.       От одной мысли, что у убийцы мог быть к нему неограниченный доступ, когда сам он был под наркозом, спать резко расхотелось. Сережа аж выпрямился и обнял себя руками, бездумно пялясь на здание хирургического отделения. Оно стояло отдельно — огромное, в девять этажей, но облезлое и неухоженное, оно будто было отвергнуто остальными корпусами. От остальных зданий больницы хирургию отделяла просторная аллея с высоченными деревьями и полумертвыми многолетними цветами, а также небольшое здание для обслуживания больницы. Своя котельная, может быть.       — Ну, вот тебе здание, — крякнул Горбатик. — Было неприятно поработать, больше ко мне не обращайся. Прощай.       Когда Сережа посмотрел в сторону звука, там уже было пусто. Возможно, такой способ прощаться был обязательным навыком для перерождения в демона — на Сережиной памяти уже третий так делал. Из трех.       Кое-как справившись с дрожью в руках, Сережа бездумно пошел в сторону здания. Вообще-то, свою часть он уже сделал. Больше он расследованию ничем не поможет, он и так Игорю откопал место работы их маньяка. Теперь надо было ехать скальпель возвращать — Горбатик перед уходом засунул его Сереже в карман, обернув носовым платком в голубой цветочек.       Тем не менее Сереже не хотелось уходить. Он смотрел на здание, щурился, наклонял голову в обе стороны, делал по паре шагов для другого угла обзора и все еще не понимал, что же хотел там найти. Серые блоки ничего ему не расскажут.       Когда, потратив впустую достаточно времени, он уже собирался уходить, на плечо аккуратно опустилась рука:       — Сергей Дмитриевич?       Сережа обернулся, чтобы рассмотреть своего внезапного собеседника. Им оказался мужчина. Не самый высокий, но чуть выше самого Сережи, идеально лысый, с щетиной, синеглазый. Он улыбался, и улыбался так пугающе неуместно и широко, что Разумовский вспомнил его сразу — его лечащий врач. Без белого халата он смотрелся чуть человечнее.       Имени Сережа, к своему стыду, не вспомнил, но постарался хотя бы улыбнуться в ответ.       — Помните меня? Стрелков Евгений Борисович, я вам трахеотомию делал.       — А, да, — прочистив горло, ответил Разумовский, и тут же первым протянул руку для приветствия. В конце концов, если бы не Евгений Борисович, он бы вообще тут не стоял. — Помню, конечно.       — Хорошо, хорошо! — Врач постоял, посмотрел по сторонам, потом снова уставился в упор на Сережу. Тот только губы поджал в ответ, потому что улыбаться не получалось. Слишком уж Евгений Борисович странным был. — А что вас привело сюда? Что-то не так со швом?       — Нет-нет, все в порядке. Я о нем даже забываю иногда.       — Это отлично! — громче необходимого воскликнул Евгений Борисович, а потом еще и в ладоши хлопнул. Настолько… экстраординарного поведения Сережа за ним не замечал, когда лежал здесь. — Вы все-таки решили посетить Софочку Александровну? Вы знаете, я дам вам контакты получше. Тут доктор Рубинштейн недавно вернулся из командировки, он руководитель Софочки — и вот он вам точно поможет. Хотите, попрошу Юленьку из регистратуры вас записать? Прямо на сегодня? Да хоть на сейчас!       — Не стоит, — выдавил Сережа, а следом попытался рассмеяться. — Я к… дерматологу. Да, к дерматологу. По поводу шрама.       — М-м, — как-то расстроенно протянул Евгений Борисович, — а что с ним?       — Хочу узнать, можно ли убрать.       — Так это вам на пластику, Сергей Дмитриевич!       Сережа чуть не выматерился ему в лицо. Слава богу, руками он все еще обнимал себя, иначе Евгений Борисович все сразу понял бы по жутко трясущимся рукам.       — Правда? — преувеличенно удивленно переспросил Разумовский. Переигрывал. Господи, он никогда не умел врать, за какие прегрешения ему такая ситуация? Как назло более внятная ложь никак не придумывалась, из черепной коробки будто высосали все содержимое, и Сережа просто пялился на врача в ответ, пока секунды все тикали и тикали. — Какой кошмар! Вы знаете, я программист, очень слабо все всем этом врачебном разветвлении разбираюсь. Спасибо, что сказали.       — Не забудьте запись отменить, — Стрелков похлопал Сережу по плечу, а потом, будто только что заметил часы у себя на запястье, воскликнул: — Да я ж опаздываю! Сергей Дмитриевич, надеюсь, еще встретимся. Если вдруг почувствуете, что с горлом что-то не то, записывайтесь сразу же. Трахеотомия — это не шутки!       Сережа, ответив любезностью на в кои-то веки адекватное прощание, тоже поспешил по своим делам. Мало ли, еще кого встретит.       Шок прошел, и сонливость навалилась с новой силой. За один разговор с Евгением Борисовичем он устал так, будто вагоны в одиночку разгружал, не меньше, так что перед тем, как ехать к Грому, Сережа решил поспать пару часиков. Все равно товарищ майор никуда из участка не сбежит, в крайнем случае Петя его из-под земли достанет.       В квартире Сережа с особенно большим зевком кинул ключи в блюдце на тумбе, кое-как стащил ботинки, налил себе воды в кружку и сразу пошел в спальню, даже толком не сняв пальто. Оно повисло на одном плече и, сколько бы он не махал рукой, соскальзывать не хотело.       В спальне его, к сожалению, ждали. На краю кровати сидела уже скучающая девушка в идеально отглаженном брючном костюме, та же самая, что вывихнула ему челюсть одним ударом. Проводник их убийцы. Она, закинув ногу на ногу, катастрофически скучающим взглядом обводила все уголки комнаты, и на Сереже не задержалась дольше, чем, например, на висящих на стуле рубашках.       — Собираться предлагать не буду, — сказала она наконец. — Удрать даже не пытайся: ты пойдешь со мной или в сознании, или без. Мой подопечный желает тебя видеть.       Сегодня, 12 ноября, без вести пропал программист Сергей Дмитриевич Разумовский, 26 лет. Соседи отметили, что видели, как рано утром он покидал свою квартиру и уходил в сторону автобусной остановки. Особые приметы: голубые глаза, ярко-рыжие волосы, прическа каре, низкий рост, худощавое телосложение, серебряное кольцо со славянскими языческими символами на безымянном пальце правой руки. Одет был в темно-коричневое пальто, черные свободные брюки и белую оверсайз рубашку.       Некоторые соседи утверждают, что он возвращался домой, и они слышали звон разбитой посуды и крики.       Полицией оперативно-розыскные мероприятия пока не начаты.