Утони — я тебя спасу

«Давай-ка, дружок, ты где-то не здесь, мысли под потолок». Два года прошло, а я так и не вышел с её похорон. Синяя — лучше б пьяна была, Не успел, не приехал, не повидал. Теперь дальше по жизни окурком: Ты сестре хату купил, а я — урну.

Loqiemean — Одинокий каннибал

Вы замерзли — я купил на всю зарплату керосина, Чтоб зажечь вас, но вы тлеете у мониторов, В хибарах арендованных делите коридоры. […] Завтра зеваки толпами повалят в то кафе, Где я за завтраком усну навеки — аутодафе.

Хаски — Пироман‘17

      — Да все с ним нормально будет, — раздалось откуда-то сверху.       Просыпаться было очень тяжело. Мир прогружался катастрофически медленно, будто у Сережи слетел пинг: сначала появилась жуткая головная боль, потом заболела и рука, неудобно подвернутая под тело и явно затекшая в таком положении. Звуки тоже появлялись не сразу: Разумовский слышал тиканье механических часов, и если сначала этот звук успокаивал, то совсем скоро начал нещадно бесить. Голоса появились последними. Кто именно разговаривал, понять сразу не удалось. Сережа слабо помнил события последних осознанных часов. Он точно разговаривал с тем врачом, точно вернулся домой, кого-то там встретил… дальше вспоминать было больно.       Будто ему по темечку стучали небольшим молоточком с чудовищной скоростью.       — Боюсь, он не отличается особенно крепким здоровьем, Евгений Борисович, — бесцветно ответил другой голос. — Вы уверены?       Даже пошевелить пальцем не получалось — сил не было совершенно. Сережа продолжал лежать все в той же неудобной позе и отчаянно пытался понять, на чем же его оставили. В щеку упирались жесткие ворсинки, которыми только кожу драть, да и мягкости не ощущалось, значит, это точно была не кровать.       — Я знаю его карту наизусть, — продолжал упираться первый голос, — я его лечащий врач. Ты правда думаешь, что имеешь право выговаривать мне за неправильный подход? Ты, адский кусок невежества?       Разлепить веки не получалось. Не то чтобы они были тяжелыми, нет, просто сил не хватало, будто Сережа не глаза открыть пытался, а автомобиль голыми руками поднять.       В комнате стоял аромат залакированного дерева, старых, еще советских книг и затхлой влажности. Единственным Сережиным развлечением оставались попытки разложить этот запах на отдельные нотки, чтобы понять, где он все-таки мог находиться. Перед глазами поразительно отчетливой картинкой стал шифоньер в квартире Елизаветы Михайловны, большой, со стеклянными створками и такими же стеклянными сервизами пополам с фигурками животных за ними, выкрашенный темно-коричневым лаком и со свисавшими металлическими ручками. Сережа, будучи девятилетним ребенком, так впечатлился им, что на всю жизнь запомнил. Он был таким… величественным? И красивым. Будто много поколений повидал.       Был ли в этом месте такой же шифоньер?       Прямо напротив его лица послышалось копошение. Сереже бы открыть глаза и посмотреть — но тело все еще не слушалось.       — Ты сильно его приложил? — зло спросил первый голос. — Отвечай!       — Он сопротивлялся, — все так же скучающе ответил второй. Будто они состав освежителя воздуха обсуждали, а не… что они обсуждали, кстати?       — И что?! — рявкнул мужчина — мужчина же? — прямо перед Сережиным лицом. Разумовскому даже показалось, что пол под ним завибрировал в резонанс с этим криком. — Это повод нарушить приказ?       Они явно говорили о нем, и Сереже это не понравилось. Надо было срочно вспоминать, что случилось, как он вообще тут оказался и кто переругивался над его бренным телом.       Он пообщался с тем врачом с трахеотомией, пытался врать, но, как всегда, не преуспел. Пошел он туда, потому что его проводил демон, сказав, что в этом здании их маньяк. Сережа же… расследовал убийства. Хоть он и был программистом, вау! Потом он пошел домой, планируя поспать, но дома его ждала блондинка в брючном костюме со вселенской скукой поперек обычного лица. Обычного настолько, что, попроси Игорь составить его словесное описание, Сережа бы не смог, настолько не за что глазу было зацепиться.       — Я вижу, что ты в сознании, — продолжил мужской голос, уже гораздо нежнее, — давай просыпаться. Нам еще разговаривать долго, а выходной не бесконечный.       Чья-то ладонь аккуратно потрясла плечо, Сережа только болезненно простонал в ответ — по горлу садануло так, будто там все до мяса разодрано было.       Блондинка дала Сереже в челюсть с ноги — в последний раз или до этого? Кинул он в нее любимой кружкой, это он точно помнил. Потом Разумовского уронили спиной на журнальный столик, что-то треснуло. После — пустота. Ни как выбрался из квартиры, ни как оказался здесь, Сережа уже не помнил, так что скорее всего пришел он не на своих двоих.       Как только Сережа собрался с силами и открыл глаза, стало очень больно. Было так ярко, что пришлось сразу же жмуриться обратно, и, когда он снова решился посмотреть на мир, прямо перед ним стоял стакан воды.       А за стаканом воды на корточках сидел врач. И улыбался.       — Доброе утро, брат мой! — Кто, блядь? У Сережи не было родственников, родители умерли раньше, чем успели сделать второго ребенка. — Ты извини этого адского ебаната, он порой не понимает, что от него требуется.       Врач — Стрелков, кажется, — приветственно протянул руку. Шестеренки в Сережиной голове завертелись с невиданной ранее скоростью. Чтобы сообразить, кто перед ним, пришлось потратить несколько долгих секунд, в течение которых он озадаченно пялился на сухие длинные пальцы.       Перед ним стоял серийный убийца. Маньяк. Человек, вскрывший Лене глотку.       Стрелков завлекающе махнул рукой, решив, видимо, что Сережа ее не заметил. Разумовский подорвался, но ноги подкосились сразу же, как он на них встал — затекли, как и рука, на которую он попытался опереться. В итоге он некрасиво упал спиной к Стрелкову. Оборачиваться не хотелось. Он прекрасно знал, что в спину ему упиралась эта чертова улыбка, сразу смутившая, еще тогда, в больнице. Обычные люди так не улыбаются: не то чтобы плотоядно, не то чтобы зло, а как-то отстраненно, словно Стрелков вообще не здесь.       Но не смотреть на него тоже было плохой идеей. Сереже претило не видеть, что именно врач делал. Вот вдруг он уже достал скальпель?       В паре сантиметров от лица в пол ударили каблуки. Сережа не сразу сообразил отшатнуться, а как только сделал это, демоница — демон? — уже присела на корточки, сложив красивые ладони на коленях. Она по-птичьи склонила голову, внимательно разглядывая его лицо.       — Не советую пытаться сбежать, — сказала она в итоге, раздосадованно хмыкнув следом. — Надеюсь, в третий раз ты этой ошибки не совершишь. И слушай Евгения Борисовича.       Сережа еле уговорил себя повернуть голову в сторону Стрелкова. Тот с отстраненным видом пил воду из спортивной бутылки и что-то бормотал под нос, кажется, к операции готовился, про Марию Федоровну и ее аллергию на наркоз вспоминал. Сережу замутило: этот человек насиловал и убивал, а потом с чистой совестью шел резать бессознательных людей, спасал жизни, сразу после того как отбирал. Это не укладывалось в голове. В его парадигме можно было делать или одно, или другое, но никак не все сразу.       Сережа был обязан ему жизнью. Немыслимо.       — Хочешь? — спросил Стрелков, приподнимая бутылку. Сережа хотел, очень хотел пить, но попросить о помощи его было равносильно капитуляции от лица всего человечества. — Я вижу, что ты волнуешься. Не стоит. Я не причиню тебе вреда, брат мой.       Сережу замутило еще сильнее. Желчь поднялась из желудка вверх по пищеводу, осела в ротовой полости, и пришлось ее шумно глотать. Сережа непроизвольно поморщился — вкус был так себе.       — У меня нет родственников, — сказал он в итоге. Вышло уже не так хрипло — неудавшаяся рвота слегка смочила горло. Хоть что-то хорошее.       Стрелков весьма настойчиво вручил ему бутылку, и Сережа попытался нарисовать благодарное выражение на лице. Он был уверен, что у него не вышло, но Евгению Борисовичу было феерически плевать, что Разумовский на самом деле чувствовал — он продолжил вещать, будто они на кофебрейк забежали:       — Ну не по крови, разумеется! Брат мой, ты разве не понял еще, что являешься точной моей копией? Еще скажи, что приветствие мое не заметил! — Стрелков нехорошо сверкнул глазами и с какой-то чудовищной скоростью приземлился на корточки прямо перед Сережей. Тот рефлекторно пополз назад, и дополз бы до стены, наверное, если бы не врезался в точеные голени, обернутые свободными брючинами. Блондинка смотрела на него сверху вниз все тем же абсолютно пустым взглядом. — Хотя нет. Чалый докладывал, что сопровождал тебя в течение всего похоронного процесса. Ты не мог не заметить.       Он… что он только что сказал?       Сережа мог вспомнить только один похоронный процесс, на котором присутствовал после начала всей этой череды убийств. И это…       — Вы убили мою кошку? Чтобы поздороваться? — Последние слова Сережа выплюнул ему в лицо, душа непрошенные слезы. Чтобы не плюнуть уже в прямом смысле, потребовалось стиснуть зубы до ноющей челюсти. — Это живое существо!       — Да брось, — развел руками Стрелков, картинно вздыхая, — всего лишь теплый ком шерсти, слишком громкий и наглый. Еще и крови мало — вообще ни на что не годная скотина.       То есть… то есть кошка погибла ради вот этого? Ради психопата, считающего ее бесполезным комом шерсти?       Она дышала, терлась о Сережины ноги, согревала по ночам, любила поспать у него прямо на лице, забивая нос шерстью, носилась как угорелая из угла в угол и смотрела с максимально глупым выражением мордочки, если ее окликали в этот момент, она охотилась на мух летом, на пауков — зимой, она любила стоять на задних лапках и забавно махала передней, когда просила вкусняшки. Сереже нравилось наблюдать за изменением ее зрачков в зависимости от света, нравилось вычесывать ей шерсть, когда сама она охотилась на расческу и Сережины пальцы, нравилось почесывать ей шею во время работы. Он любил ее, и она точно не заслужила такого отвратительно отношения.       — Это моя кошка! — процедил Сережа, смаргивая одну предательскую злую слезу. Та быстро скатилась по щеке, мазнула по челюсти и залезла за воротник.       — Еще заведешь, — безразлично отозвался Стрелков, — велика наука! В паре кварталов отсюда окотилась похожая скотинка, бери не хочу.       Он сел на пол прямо перед Сережей, попытался подобраться к нему ближе. Сережа инстинктивно подался назад, только чтобы блондинка вдавила колени ему в плечи, не давая двигаться дальше. Зло дыша, он оглянулся в поисках хоть чего-то полезного. Вокруг них раскинулась небольшая, стандартная донельзя комната прямиком из позднего СССР: платяной шкаф с глянцевым лаком и торчащим из-под обломанной ручки чугунным ключиком, торчащие из стены и тоже лакированные оленьи рога, обои в цветочек, ковер на стене, под ним — кровать, застеленная покрывалом с вышитым геометрическим узором. Все они втроем находились на ковре такой же расцветки, что и на стене. Большие окна в деревянных рамах смотрели во двор, Сережа, даже сидя на полу, видел высоченные березы и полностью завешенные разномастным бельем балконы. Штор не было.       Сережа готов был поставить сто баксов на хрущевку подвида комфортабельная.       — Гораздо важнее, — тем временем продолжил Стрелков, а демоница одной рукой повернула Сережину голову к нему и так зафиксировала, — то, что мы теперь будем работать быстрее. Только представь: такой же успех, только увеличенный в два раза! Разве это не великолепно?       Он продолжал что-то восторженно щебетать, тогда как Сережа зацепился за одну фразу и тщетно пытался понять, правда ли врач имел в виду именно это:       — Мы?       Стрелков глянул на него, как на идиота, а потом снисходительно махнул рукой:       — Ну конечно! Ты и я. Я и ты. Мы. Как и было предначертано судьбой.       — Какой еще судьбой? — Стрелков, снова разочарованно глянул на него, будто Сережа только что Землю плоской назвал, и хотел было рот открыть, но Разумовский опередил: — Не надо мне объяснять значение слова «судьба», пожалуйста. Я не собираюсь убивать людей!       — Ну конечно же собираешься.       — Нет! — Сережа попытался вскочить, но руки демоницы надавили теперь на плечи. Что-то хрустнуло, Сережа непроизвольно выгнулся, пытаясь вывернуться из захвата.       — Чалый! — гаркнул Евгений Борисович. Хватка мгновенно ослабла. — Не перегибай. Сереж, почему ты так категоричен?       Он выглядел так… обычно, будто спрашивал, почему Сережа наотрез отказывается покупать черную рубашку, когда она по скидке. Ни один мускул на его лице не дрогнул, никакое сомнение не проскользнуло, он ни на секунду не задумался, что только что сморозил. Для него убийства были чертовой обыденностью! Как поссать сходить или кофе сварить.       Сережа долго молчал, с каждой секундой сердце билось все чаще и чаще. Не моргая, он смотрел на такого же застывшего Стрелкова и отказывался понимать, как его вообще земля носит. Как… как такие люди вообще могут существовать? Жить? Функционировать? По улицам ходить? За проезд передавать?       — Не ответишь? — не выдержал в итоге Стрелков. — Но мне правда интересно: почему ты так категорически отказываешься заканчивать чью-то жизнь?       — Потому что это человеческая жизнь! — рявкнул Сережа. Он и сам уже чувствовал себя идиотом, будто пытался стене объяснить сложные морально-этические конструкции.       Стрелков только вздохнул.       — Это я знаю. И?       — Она бесценна. Нельзя ее просто брать и… заканчивать. — Формулировки самого Стрелкова резали слух. Сереже до дрожи претило такое отношение к чужой душе. Закончить можно катку в КС, закончить можно домашку или надоевшие отношения, когда вам обоим по пятнадцать-шестнадцать лет, но никак не жизнь.       — У всего есть своя цена, — впервые заговорил «Чалый» все тем же приятным, но абсолютно сухим голосом. — Тебе разве ведьма ликбез не проводила?       — Умолкни! — шикнул Стрелков. — А ты, Сереж, брат мой, не мели чепухи. Конечно же, она не бесценна. Твоя жизнь дорогая, моя — тоже, поэтому нам и дали охрану. Обычный же людской мусор стоит дай бог копейки, понимаешь? Даже бог назначает человеческой жизни цену. Или ты дерзнул считать себя лучше бога?       Он бросил на Сережу такой взгляд, что тот на секунду перестал дышать: столько ненависти, откровенной, кипящей злобы вкупе с маленькими смешливыми морщинками в уголках глаз ему еще видеть не приходилось. Он съежился. Стрелков помучил его этим взглядом некоторое время, а потом заливисто рассмеялся, приближаясь, чтобы хлопнуть Сережу по плечу.       Плечо будто загорелось в ответ на прикосновение, зачесалось. Сереже захотелось срезать тот участок кожи, которого Евгений Борисович коснулся, причем прямо сейчас, чтобы не чувствовать этот капающий на нервы зуд.       — Шучу, — хихикнул он, вставая и блаженно потягиваясь. — Даже если дерзнул, ничего против не имею. Хваленый бог — всего лишь тупая баба, тысячелетия назад закрывшая Рай и положившая хер на все копошения людишек.       Сережа прикрыл глаза в попытке абстрагироваться от ситуации. Надо было подумать обо всем, решить, что делать дальше, успокоиться хотя бы. Он все еще прерывисто дышал, сердце колотилось где-то в глотке, а на затылке застыл внимательный взгляд. Стоило пошевелить хотя бы пальцем, как колени за спиной двигались следом, не давая расслабиться ни на йоту.       Стрелков тем временем продолжал:       — О люди, сколь бедные создания! Даже творец отвернулся! Именно поэтому мы, дорогой мой брат, просто обязаны держаться вместе. Если уж создатель не желает пестовать собственные шедевры, это сделаем мы. Мы положим начало новому, достойному человечеству, свободному от пороков и немощности своих предшественников.       Продолжая нести какую-то откровенную муть про эволюцию, мешая все это со словесным плевками в сторону не устроившего его бога, Стрелков уже вовсю размахивал руками, расхаживал из стороны в сторону по ковру. Один раз, правда, запнулся о складку, но даже внимания толком не обратил, и возобновил рассказы о собственных мечтах, граничащих с шизофренией или еще какой болезнью.       — Ну что, брат мой? — Закончив, Стрелков протянул Сереже руку. Он улыбался, господи боже, он все еще улыбался! Сереже эта улыбка точно будет в кошмарах сниться, если удастся пережить эту встречу. — Ты согласен? Хотя нет, стой, знаю, это глупый вопрос. Разумеется, согласен! Мы были рождены для этого. Всю жизнь мы…       — Мы не братья, — еле вставил Сережа. Стрелков, когда заводился, начинал говорить быстро и много, ни на секунду не затыкаясь.       — Ну как же это? — Стрелков аж лицом вытянулся, потом рассмеялся. Глянул еще на Сережу, как глядят на котенка, не рассчитавшего траекторию и упавшего в тряпки вместо грациозного приземления на комод. Как на глупышку. — Разумеется, братья! Ты медиум — и я медиум, тебе дали хранителя, оценив по достоинству — и мне тоже дали, тебя не принимает чертов бесполезный муравейник, что мы гордо зовем обществом — и меня тоже, у тебя не осталось в этом мире дорогих людей– и у меня нет, ты убил своих родителей — и я тоже убил своих.       Сережа моргнул. Голова непроизвольно дернулась в сторону, блондинка вернула ее на место моментально. Сказанное никак не усваивалось.       Это же, ну, глупость? Сережины родители погибли в пожаре. Он не… он же не мог его устроить. Он до встречи с Петей даже не подозревал о каком-то там огне, что уж говорить о поджоге целого дома. Это бред. Причем бред чистейший, нефильтрованной — Сережа бы никогда и ни за что.       Голова дернулась еще раз, но на сей раз на место ее возвращать никто не стал. Сам Разумовский заметил это не сразу, а только спустя пару секунд активного ей мотания.       Он этого не делал. У Стрелкова была неверная информация.       — Ты что, не знал? — Евгений Борисович даже не пытался звучать сочувствующе. Напротив, любой робот его манере речи мог бы позавидовать. Сережа смотрел куда угодно, только не на него, продолжал изредка мотать головой, повторял сам себе, что попросту не мог этого сделать. Не мог. — Ну, это легко проверить, брат мой! Мы не видим души убитых нами же. Просто позови на ковер чету Разумовских — и сам убедишься в моей правоте. Я никогда тебе не совру.       Он продолжал, и продолжал, и продолжал.       Рассказывал, как матери всегда навещают собственных детей после смерти и как его не явилась. Описывал, как эта жертва их с Сережей роднит, мол, они, словно древние, более развитые люди, принесли самое дорогое сердцу на алтарь природы как высшей силы, отдавая и не требуя толком ничего взамен. Как это прекрасно-великолепно-неебически высокоморально, настолько, что тупая челядь со своими искаженными собственной слепотой нравственными ориентирами никогда понять не сможет сего замысла, что выше даже божественного.       Сережа слушал его вполуха. Отворачиваться окончательно ему все еще не давали, но он и не смотрел толком: в глазах стоял полнейший расфокус, Стрелков что-то там руками махал, но Сережа наблюдал только отблески света, отскакивавшие от его идеально наглаженной рубашки.       Следующие дня три Стрелков стабильно навещал его дважды в день: сначала утром, до работы, раздражающе бодрый, поднимал Сережу из постели и ссал в уши фирменным бредом про предназначение и новую ступень эволюции, потом вечером, уже не такой бодрый после смены, продолжал это дело, пока макарошки в отвратительном алюминиевом ковше варил. Сережа мало ему отвечал, но разговор поддерживать пытался, чтобы вытянуть побольше деталей для будущего следствия и суда. Так он узнал, что Стрелков убил двух похоронных агентов, что приехали к его умиравшей матери за два часа до скорой, и прикопал где-то по частям в пяти шагах от пригородной трассы.       — Пуля, — говорил Стрелков, от души потряхивая дуршлаг, — до жути неудобная штука. Контролировать ее сложно, если не сказать невозможно: ни тебе место четко подобрать, ни глубину, да и пространства для маневра нет. То ли дело скальпель! Полный контроль и тотальное послушание, если правильно за ним ухаживать. Хочешь, научу?       Сережа не хотел, но приходилось. Вообще, тот факт, что Стрелков носился с ним, как с писаной торбой, раз за разом вворачивал своего чертового «брата» куда надо и не надо, до сих пор не укладывался в голове. Евгений Борисович думал, что они похожи, что только Сережа в состоянии и достоин его понять и что Разумовский моментально встанет на его сторону верным союзником, как только он рот откроет на тему плана по преобразованию всего человечества.       Сережа начал задаваться вопросом, откуда все это вылезло, только на исходе третьих суток, так как в первые несколько дней у него были немного другие приоритеты. Сразу, как Стрелков свалил на работу утром следующего дня, Сережа подорвался набирать воду для ритуала. Руки тряслись, и ковшик чуть не полетел обратно в раковину, но цель того стоила — ему срочно надо было понять, врал ли ему Евгений Борисович.       Чалый на фоне болтал ножкой в аккуратной черной лодочке и совершенно незаинтересованно наблюдал за Сережиными попытками совладать с собственной паникой. Он продолжил заниматься тем же самым и после трех часов попыток, и во время Сережиной легкой истерики, когда стало ясно, что Стрелков не врал, и когда Разумовский, уже более-менее придя в себя, с заплаканным лицом цедил дешевый чай.       Он не мог увидеть собственных родителей. И проблема явно была не в том, что те не желали приходить — у них не было выбора. Как Петя и говорил когда-то, не ответить на зов медиума нельзя, значит, он не был в состоянии их видеть.       Все еще нельзя было верить той части, где Стрелков говорил про причины такой ситуации, но Сережа уже как-то заранее смирился с этим фактом. Он убил своих родителей. Как — вопрос открытый, но их смерть была связана с пожаром, а он в теории был способен его начать… Надо бы допытать Птицу по этому поводу, но Птица на вызов не ответил.       — Ты его не дозовешься, — сказала сидевшая все в той же позе блондинка. — Если я дал тебе возможность позвать пару призраков, это совершенно не значит, что можно так наглеть.       Сережа тогда обессиленно сел прямо посреди комнаты и измученно простонал. Чалый даже бровью не повел.       На следующий день Сережа подорвался проводить обыск. Он уже понял, что Птицу ему не дают позвать, чтобы он ненароком не выдал свое местоположение, так что следующим вариантом стал Игорь. Не получается со сверхъестественным правоохранением — звони в обычный, как говорится. Номер его Сережа помнил хорошо, оставалось только найти точку для выхода в интернет и скинуть геолокацию товарищу майору, а там уж дело было за ним.       Чалый наблюдал за ним ровно так же, как и за день до этого: абсолютно, катастрофически незаинтересованно. Даже на рутину не смотрят настолько отсутствующим взглядом, да даже ненавистная, самая гадкая рутина вызывает какие-то эмоции, а у блондинки будто ничего за душой не было. Ее не привлекало ничего. Сережа пытался заговорить с ней, но его или игнорировали, или отвечали односложно, Сережа попытался потренироваться с огнем и чуть ковер на стене не сжег — на него даже не взглянули.       Удивительное существо.       Найденный в большой комнате еще пузатый персональный компьютер работал исключительно от провода, а провода не было. Сережа перевернул вверх дном всю стенку, чуть не получил по голове чугунной статуэткой балерины, лицезрел доисторический проигрыватель и милый каменный подсвечник в виде иглу. Вообще, эта квартира была довольно обычной; Сережа бы никогда не сказал, что она принадлежит маньяку. На обоях даже были кошачьи царапки! Сережа их и в беспамятстве узнал бы — его за такие заставили переклеивать все обои на съемной квартире. Темные плюшевые кресла прямиком из девяностых, с «хайтэк»-подлокотниками, завернутыми в плавную букву зю, фотообои с водопадом, всякие рамки-склянки, гравюра с девочкой у ручья, полуразвалившийся на кожаные лоскуты чемодан светло-коричневого цвета с одним отлетевшим замочком, пузатый телевизор, вручную переписанный сборничек стихов Лермонтова — все это так и вопило: «Здесь живет среднестатистическая семья со времен позднего Союза».       Еще и пыли не было.       Сережа повертелся бездумно в большой комнате, покривил лицо. Прозрения не приходило.       Зато интернет-кабель нашелся на кухне на пару с радиоточкой — Сережа аж несдержанно присвистнул, потом облился холодным потом и выглянул проверить, заметил ли Чалый. Чалому было феерически плевать: сидел все в той же позе на кровати, смотрел, слегка наклонив голову, в окно на то, как шевелятся березовые листья.       Сережа уже тихо вернулся обратно, попытался оценить длину кабеля. Его можно было протянуть дай бог до покосившегося шкафа в прихожей, что Разумовский сразу и сделал. Возле шкафа была розетка, так что можно было разместить системный блок и даже попытаться его оживить. Монитор он притащил сюда же, кое-как водрузил на высокую тумбу, наматерился себе на пару дней в Аду.       Чалый не реагировал. Приходилось кидать на него частые взгляды, чтобы убедиться в собственной безопасности, а тот все время так и сидел, уставившись в пространство. Он не мог не услышать всю эту возню, так что его молчание было… разрешением? Наверное.       Вставив штепсель в розетку, Сережа начал колдовать с монитором. Непонятно было, сколько разрядов было у этого старья, какая операционка стояла, но Разумовский морально готовился колдовать еще и с кодом, лишь бы передать простейшее сообщение. Вряд ли Игорь до сих пор не знал, что он пропал, ведь как минимум Олег точно его потерял, а потерявший его Олег всегда был самым опасным Олегом. Сережа не смог не улыбнуться: во-первых, вспомнил, как Волков поднял на ноги весь детдом и экстренные службы, когда он в лесу потерялся, доверившись какому-то случайно встреченному призраку, во-вторых, компьютер начал на что-то реагировать.       И именно тогда, когда радостный Сережа уже вызвал командную строку, его схватили за запястье. Хотя «схватили» — это слишком неподходящее, слишком человеческое слово. На кожу не давили, но от одного легкого прикосновения ее обожгло так, как не жег даже открытый огонь, и Сережа вскрикнул, сразу же изворачиваясь в попытке уйти от этого ощущения.       — Я же просил не наглеть, — абсолютно бесцветно проговорила блондинка, но руку не убрала. Напротив, кожу обожгло еще сильнее, и новая волна боли поднялась к плечу.       Сережа снова вывернулся, дернул руку на себя в отчаянной попытке прекратить, но Чалый наоборот протянул свою дальше. Он открыл Разумовскому больше места для маневра — его, судя по всему, забавляло наблюдать, как тот силится вырваться и прекратить боль. Сереже же хотелось вывернуть себе плечевой сустав наизнанку и оторвать руку, только бы больше этого не чувствовать.       Чалый выглядел мутно, щеки жгли слезы, которые сам Сережа заметил далеко не сразу. Он постепенно опустился на колени и прекратил попытки вырвать руку, но хватка никуда не девалась и не ослаблялась.       Блондинка больше не произнесла ни слова, просто стояла и смотрела, как Сережа корчился на полу, и в кои-то веки на ее катастрофически неприметном лице проступила какая-то эмоция. Ей наконец стало интересно.       Тем же вечером Стрелков схватил Сережу ровно за ту же руку. Он зацепился за пальцы, потянул на себя, а потом задрал рукав рубашки чуть ли не до шеи. Рассматривал огромный синяк он долго. С каждой секундой его и так не самое доброжелательное лицо становилось все мрачнее и мрачнее, пока он вертел Сережину руку, пытаясь зафиксировать даже самую мелкую деталь. Сам Сережа такой дотошности не понимал: сколько ни верти, огромное пятно в форме женской ладони останется огромным пятном в форме женской ладони.       — Чалый! — рыкнул Стрелков. Блондинка появилась сразу же, скучающая, как всегда. — Ты что сделал?!       — Он пытался связаться с другими людьми.       — И что?!       — Это могло стать причиной раскрытия вашей личности. Мой приказ — не дать раскрыть вашу личность. Я выполнял приказ.       Евгений Борисович зарычал на него уже открыто, зло поскрипел зубами. Сережа выдернул руку сразу же, как только у них начались гляделки, от греха подальше, и даже отодвинулся следом. Они сидели за крохотным столом на два места посреди такой же крохотной кухни дай бог полтора на два, Чалый же невозмутимо стоял в проходе.       Сережа с нарастающей тревогой наблюдал, как они собачились. Будто не людей похищают, насилуют и убивают, а просто домашние обязанности не поделили — Разумовский до сих пор не мог свыкнуться с мыслью, что их деятельность может быть обыденностью. Он не мог слушать их нормально, потому что стоило начать вникать во все эти детали, как становилось плохо.       После длительного скандала на тему «не трогай Сереженьку, он мой брат» они перешли к некоей Лидии. Судя по разговору, девушка была жива и здорова, но на грани… чего-то. Сережа так и не понял, что именно должно было случиться, но Стрелков не звучал испуганно или нервозно, скорее возбужденно, так что вряд ли они о смерти говорили. Хотя никакой уверенности в этом вопросе быть не могло.       — Сереж, — позвал Стрелков; Сережа грешным делом думал, что про него наконец-то забыли, но, видимо, рано было радоваться, — ты все так же категоричен?       Прочистив горло, Разумовский попытался улыбнуться. Раздражать маньяка не хотелось — в спокойном состоянии он активно шел на контакт, делился важными деталями и не являлся угрозой.       — Не вижу причин менять свое мнение, — сказал Сережа в итоге, ожидая какой-нибудь невеселый ответ. Но Стрелков на сей раз удивил слишком сильно:       — Оно и понятно! — воскликнул он, потом сразу же вскочил на ноги и заходил по помещению. Кухня была настолько маленькой, что позволяла сделать дай бог два шага в каждую сторону, но Евгения Борисовича это, судя по всему, мало трогало. — Мы начали наше знакомство неправильно!       «Еще бы! — против воли подумал Сережа, заводясь. — Ты убил мою кошку!» Стрелков тем временем продолжил после секундной заминки:       — Мы начали с убийств. Смерть — естественный процесс для любого организма, но все-таки она имеет сугубо негативную корреляцию. А мы все о смерти да о смерти, а я ведь предлагаю тебе не смерть, брат мой; я предлагаю жизнь! — Он замер напротив Сережи. Разумовский забился в небольшой диванчик, на котором сидел, и с неудовольствием обнаружил, что отодвинуться еще дальше у него не выйдет. Стрелков уперся руками в стол и наклонился, чтобы смотреть Сереже в глаза с очень — слишком! — близкого расстояния. Сережа готов был поклясться, что щека дернулась непроизвольно. — Хватит о таинстве смерти! Тебя ждет таинство жизни, брат мой! И после него, я уверен, ты поймешь, о чем я говорю. Ты, в силу своей профессии — на мой взгляд, весьма неудачной, но это твое дело, — ни разу этого не испытывал. Ну ничего! Завтра, брат мой, завтра все будет.       За сим Стрелков откланялся и утащил Чалого в большую комнату, где они благополучно заперлись. Сережа, просидев с полным вакуумом в голове пару минут, хотел их разговор подслушать, но его ждала только абсолютная тишина. Из спальни с коврами тикал пластиковый будильник с огромным циферблатом и отвалившейся ножкой, с улицы доносились крики детей — и все.       Всю ночь Сережа не мог сомкнуть глаз. Чалый сидел на столе напротив кровати, закинув ногу на ногу, и все так же смотрел в окно, добавляя нервозности. Мучило ожидание. Вряд ли Стрелков готовился преподнести Сереже что-то хорошее, правда? Он насиловал женщин, чтобы те забеременели, а потом убивал, если случался хоть какой-то сбой. Он убил женщину за выкидыш, так о каком «таинстве жизни» могла идти речь?       Был, конечно, один вариант, но Сережа даже думать об этом не хотел. Он не знал о женском организме вообще ничего, но с некоторой уверенностью мог предположить, что доносить все девять месяцев в таких условиях невозможно. Но если — просто если — речь была именно об этом, то Разумовский хотел бы держаться от процесса родов настолько далеко, насколько это возможно.       Уснул он совсем под утро, когда на треснутом циферблате большая стрелка перевалила за цифру четыре, но лучше бы вообще не спал — разбудили его уже в шесть.       Впервые за эти несколько дней его выпустили на улицу. Всю дорогу с ним провел Стрелков, а на вопрос, какого черта не ручной демон этим занимается, лишь отмахнулся, мол, у Чалого сейчас другие важные дела. Сережа чувствовал себя героем сюрреалистичного произведения: маньяк вывел его из советской квартиры, поругался с соседкой снизу по дороге на улицу, пнул разукрашенную кастрюлю, надетую на пень, ждал автобус, рассказывая о какой-то откровенной ерунде, хаял кого-то из коллег, вроде как человек криво составил запись, а потом, все еще травя анекдоты, повел Сережу к воде. Все это время Разумовский едва ли разговаривал. Скорее он наблюдал за Стрелковым и никак не мог дать этому человеку нужную ячейку у себя в голове — он вообще никуда не вписывался.       Сначала сонный Сережа по привычке следовал всем инструкциям, но на остановке вдруг понял, что это его шанс: Чалый занят, вокруг — куча людей, а Стрелков не настолько идиот, чтобы убивать посреди улицы. Ну, Сережа так думал. Однако, стоило сделать шаг не в ту сторону, как в живот справа уперлось что-то очень тонкое и даже сквозь ткань рубашки ощутимо острое.       Сережа замер моментально, уставился на проезжую часть и начал быстро соображать, как избежать инородного предмета в собственной печени. Бабка с лавочки сначала громко прокашлялась, перекрыв отвратительный звук дыхания Евгения Борисовича, а потом начала ворчать про содомию. Стрелков задышал на ухо усерднее и даже тихо рыкнул.       Сережа не сразу понял, на что бабка так взъелась — его собирались убить, а не трахнуть! — а потом, чуть успокоившись, заметил, в какой позе они стояли: скальпель упирался прямо в рубашку, значит, рука Стрелкова была под пальто, а второй он аккуратно держал рукав с другой стороны. Сам врач дышал ему в шею, и так погано Сережа не чувствовал себя еще никогда.       — Не торопись, — шепнул Стрелков прямо на ухо. — Сначала тебе надо увидеть то, что я хочу показать.       Сережа видеть не хотел, но, тяжело сглотнув, тихо согласился.       В итоге Евгений Борисович после нудной поездки с кучей пересадок широким шагом спускался к воде. Сережу замутило при одном взгляде на это проклятое место: склад, где они впервые встретились с маньяком, был в пяти минутах ходьбы, как и место обнаружения бедной Дианы. Стрелков даже не пытался скрываться — и его все равно не могли найти.       Сережа кутался в пальто, отчаянно обнимая себя руками, и не поспевал за мужчиной. Тот чуть ли не катился вниз по набережной, весело пружиня по дороге — противное зрелище, почти до слез способное довести. Предчувствие какого-то глобального кошмара так сильно и настойчиво долбило по черепу изнутри, что хотелось то ли проблеваться прямо тут, то ли упасть и уже не встать. В собственной коже до противного не было места, и желание выпрыгнуть из нее становилось все сильнее с каждым шагом.       «Не отставай!» — крикнул Стрелков и завернул в сторону какой-то откровенно полусгнившей халупы. Еще и хихикнул в конце. Сережа, насильно протолкнув желчь обратно в желудок, нехотя пошел следом.       Внутри неприятно стонала женщина. Она не кричала, но Сережа, даже не открывая дверь, мог точно сказать, что ей было больно. Срываясь на плач, она повторяла раз за разом, что не готова, и Разумовский был с ней полностью согласен. Он тоже готов не был.       В итоге дверь ему придержал Чалый. Сережа не стал ждать, пока его потащат внутрь за шкирку, и зашел сам, но тут же замер в дверях.       Комната была всего одна. Вдоль двух стен тянулись бесконечные столы со всяким ужасом, от хирургических инструментов до аккуратно отрезанной женской руки. Сережа очень хотел верить, что это был какой-то тренировочный манекен для хирургов. Слева от двери прямо на полу лежал матрас. Ортопедический, кинг-сайз, без кровати, на нем — девушка с несколькими слоями черной ткани поверх глаз и широко разведенными ногами. Заметив ее, Сережа сразу же отвернулся и уставился обратно на руку.       К сожалению, даже если он не смотрел, он продолжал слышать: она рыдала, умоляла подождать, почти задыхалась. Стрелков задавал ей базовые вопросы по самочувствию, гремел чем-то, клацал, языком цокал.       — Все в порядке, — объявил он в итоге. Сережа не смог заставить себя обернуться и посмотреть на него, хоть и хотелось плюнуть ему в рожу. — Первый этап родов. Схватки регулярные, интервал какой?       — Двадцать две минуты, — скучающе отозвался Чалый.       — Интервал двадцать две минуты. Чуть меньше обычного, но в пределах нормы. Сереж, брат мой, ты запомнишь этот день навсегда!       Да уж, Сережа определенно запомнит. Его уже тошнило от металлического запаха крови и прочих человеческих жидкостей, да и отчаянные рыдания задыхающейся девушки точно будут сниться ему в кошмарах.       Закрыть глаза и представить, что он был не здесь, а где-то далеко, в теплом месте без прогнивших насквозь деревянных стен, с кошкой на коленях, с чаем в руках и Олегом под боком. Он бы сидел, подогнув под себя ногу, чесал животное за ушком и улыбался. Картинка была красивой и притягательной, но в воздухе витал сломленный плач и отвратительный запах родов.       Да, он определенно запомнит этот день навсегда.       — Эх, как жаль, что я не смогу присутствовать!       Сережа сначала пропустил эти слова Стрелкова мимо ушей. Евгений Борисович вообще говорил чертовски много и все не по делу, любил пуститься в пространные рассуждения о несправедливости мира, так что прислушиваться к его словам можно было раз в пять лет и все равно ничего важного не упустить. Но как только до Сережи дошел смысл сказанного, он отчаянно завертел головой в поисках врача.       В смысле «не сможет присутствовать»? А роды кто принимать будет?       — Но я тебе доверяю, — припечатал Стрелков следом, застегивая куртку.       В смысле «тебе»? Сережа знал точно, что он угробит и ребенка, и мать, просто потому что он ничего не знал о родах. Он вообще голых женщин видел только на картинах эпохи Ренессанса, не знал, как они функционируют в… обычном состоянии, что уж и говорить про такое!       — Я себе не доверяю! — почти крикнул он и рванул к Стрелкову. Он и сам не понял, что именно хотел сделать, но, наверное, схватил бы врача за рукав, если бы тот не уклонился.       Каким бы ублюдком Стрелков Евгений Борисович ни был, он единственный в этом помещении имел медицинское образование, а на кону стояло две жизни.       Но он просто улыбнулся — да пропади пропадом эта чертова улыбка! — хлопнул в ладоши, потом пожелал Сереже удачи и направился к выходу. Сережа постоял с открытым ртом пару секунд, натурально охуевая, и подорвался следом, на ходу тараторя. Он пытался перечислить все причины не доверять роды ему, но список с каждой секундой становился все длиннее и длиннее, а Стрелков не слушал, Стрелков открыл дверь и даже не затормозил, чтобы попрощаться.       — Ну хотя бы короткий ликбез! — отчаявшись, крикнул Сережа ему в спину.       — Спешу! — крикнул в ответ Стрелков — и пропал за поворотом.       Сережа в панике повернулся к Чалому, но тот тоже исчез.       Дышать резко стало труднее, заболело горло. Сережа попытался прочистить его, но в итоге закашлялся, чуть не выплюнув легкие на местный пол. Ему чудилась кровь, перед глазами стояла мутная картинка чего-то неопределенного, но явно метрового, и голова кружилась.       Сережа оперся о стену, но долго так не простоял и съехал по ней вниз. Девушка на фоне все еще плакала, но не кричала — Разумовский думал, что рожать больно, а она не кричала, значило ли это, что все шло нормально? Или что-то пошло не так?       Надо было что-то делать.       Надо было встать и помочь ей. Девушке сейчас точно было в разы хуже, и рыдающий у стенки парень ей явно нужен был меньше всего.       Боги, Сережа даже не помнил ее имени! Люба? Лиза? Люда? Оно точно начиналось на «л», но у Сережи будто воспоминания путались, и ничего путного на ум не приходило. Хорошо, что он хотя бы свое имя помнил отчетливо, но зачем оно ему вообще сейчас нужно было?       — Эй! — слабо позвала девушка. Она уже была без повязки на глазах, и Разумовский не мог вспомнить, когда именно это произошло. Наверное, когда он за Стрелковым бегал? Сережа глубоко вдохнул и сразу пожалел об этом — вонь усилилась. — Эй, у тебя нет воды?       Голос у нее был тихим и очень усталым. Сережа заставил себя встать и обойти всю комнату, но воды тут не было. Зато были свежеотрубленные конечности, какие-то внутренние органы, дробовик и пара пачек наличных денег. Дробовик выглядел особенно соблазнительно, но кого стрелять-то? Разве что себя, но Сережа к такому явно готов не был, да и девушке нужна была помощь.       Вернувшись ни с чем, он присел коленом на край матраса, чтобы рассмотреть ее вблизи и дать ей сделать то же самое.       — Прости, — промямлил Сережа, — я не нашел.       — Ничего.       Она слабо улыбнулась и замолчала, но продолжила изредка всхлипывать. Вообще-то, она была очень красивой: большие карие глаза светлого оттенка, с редкими желтыми прожилками, будто светящиеся изнутри, красиво очерченные тонкие губы, слегка вздернутый нос, круглое кукольное лицо. У Стрелкова явно был типаж — девушка была пугающе похожа на Лену, только с огромными кругами под глазами.       — Я Сережа, — сказал он после пары минут раздумий и попытался улыбнуться. Девушке сейчас явно нужна была поддержка, так что пришлось задвинуть панику подальше. Не думать, где они сейчас и что происходит, было сложно, но в принципе реализуемо.       — Лидия, — ответила девушка. Точно. Лида. — А ты…       Она не договорила — вцепилась Сереже в руку и сжала, сильно поморщилась, болезненно застонала. Сережа запаниковал обратно, накрыл ее ладонь другой рукой в попытке успокоить. Он понятия не имел, что делать, как реагировать, нормально ли это вообще.       Это не продлилось долго. Лидия расслабилась почти сразу, спустя дай бог минуту, но руку не отпустила.       — Схватки, — сказала она, как будто Сережа, блядь, знал, о чем она, — не переживай.       У него на лице, что ли, написано было?       Сережа попытался выглядеть более уверенно: прочистил горло, выпрямил спину. Лида только снисходительно улыбнулась, но и это уже хорошо.       — Ты не мог бы… посмотреть? — неуверенно спросила она после еще нескольких схваток. — В порядке ли… ребенок?       Желания смотреть не было никакого. Сереже казалось, что он злостно нарушит ее право на приватность, если опустит глаза ниже ее грязно-серой огромной рубашки, все-таки он совершенно посторонний мужчина, но, видимо, другого выхода не было. Все-таки роды принимать надо… просто надо. Никуда ребенок не денется.       Скрепя сердце Сережа встал и обошел матрас. Он как можно более аккуратно присел между ее разведенных ног и не к месту подумал, что не так планировал знакомство с женскими половыми органами. Не то чтобы он вообще его планировал, женщины его никогда особо не привлекали, но ничего против тоже не имел. До этого момента, наверное.       Вопреки ожиданиям ребенок не помахал ему ручкой из влагалища, да и вообще там толком ничего не было, кроме влажного пятна на матрасе. Обычная вагина, слегка влажная, какой, наверное, и должна быть? Сережа, черт возьми, не разбирался.       Лида, заметив, должно быть, это очень сложное выражение на его лице, тихо рассмеялась.       — Ты никогда женщин не видел? — слабо, но весело спросила она.       — Я вообще гей, — не остался в долгу Сережа. Лида в ответ снова хихикнула, и Разумовский как-то окончательно сдулся. — Ничего еще нет.       Вернувшись на предыдущее место, он снова взял ее за руку, и так они провели пару часов. Схватки были сравнительно редкими, Сережа, если честно, ждал чего-то более интенсивного. Как и говорил Стрелков, примерно по одной в двадцать минут, но паника все равно накатывала каждый раз, как в первый. Сережа до трясучки боялся сделать что-то неправильно, проворонить осложнение или ребенка, поэтому раз за разом проверял, не появился ли он еще, а он все не появлялся и не появлялся. Будь у него телефон, Сережа бы уже кучу всего перечитал по теме, но у него буквально не было ничего.       Один раз он попытался выйти поискать магазин, чтобы купить воды, но у двери его ждал Чалый. Пришлось возвращаться обратно.       В перерывах между схватками они с Лидой разговаривали. Определенной темы не было, но раз за разом все возвращалось к Стрелкову и ситуации, что не было удивительным. Как только Сережа недоуменно спросил, как так вышло, что Евгений Борисович, настолько одержимый идеей появления на свет его детей, оставил этот процесс полностью на Сережу, а сам ушел, Лидия скривилась и зло выплюнула:       — Это не его ребенок! Это не может быть его ребенок!       Сережа тогда мягко погладил ее по плечу в попытке успокоить. Он знал, что волноваться ей нельзя было ни в коем случае, ведь это может навредить ребенку. Наверное. Сережа не знал точно, релевантно ли это для самого процесса родов.       — Мы с мужем давно планировали родить, — уже более спокойно начала она. — Проверились, пропили таблетки, начали пробовать. Я уверена, что это наш с ним малыш. В то утро я не успела сделать тест перед работой, но я просто уверена, я не могла… я не могла забеременеть от одного полового акта с этим ублюдком, нет, это Пашин малыш.       Она снова заплакала, и Сережа успел пожалеть, что вообще поднял этот вопрос.       Лида часто гладила живот, нежно так, будто успокаивала то ли ребенка, то ли себя, говорила мягко, как хочет его наконец увидеть. Сережа помнил, что несколько часов назад она повторяла, что не готова, а сейчас, видимо, успокоилась. Может быть, он ей немного помог — эта мысль грела душу.       Проблемы начались спустя еще несколько часов. Лида внезапно стиснула его руку и закричала, Сережа сразу же поспешил придержать ее за локоть. Она сильно прогнулась в спине, выругалась, всхлипнула, пока Разумовский отчаянно думал, как можно ей помочь. В итоге он не нашел ничего лучше, кроме как посоветовать дышать. Он столько раз видел этот совет в фильмах, что, наверное, он должен был работать.       Сережа не отпускал ее руку ни на секунду, пока пересаживался. Крови между ее ног стало больше: она не текла струйкой и не била фонтаном, но периодически капала на матрас, и Разумовский никак не мог сообразить, нормально ли это. Вроде при родах кровь должна быть, но сколько?       Лида снова закричала.       — Больно! — запричитала она, второй рукой хлопая по матрасу. — Больно, больно, больно…       Сереже пришлось отпустить ее ладонь, чтобы схватить колени и не дать их свести. Лида кричала, Разумовский продолжал просить ее дышать и тужиться — еще одно слово, которое вспомнилось. Самым страшным оказалась не кровь и не чужая боль, а собственное незнание. Он не понимал, нормально ли проходят роды, в порядке ли ребенок, потому что головка все еще не показалась, не понимал, как помочь девушке, как облегчить боль, что вообще делать. Пока Лида раз за разом все громче орала, Сережа потихоньку начинал задыхаться от накатывающей паники.       Абстрагироваться больше не получалось. Перед глазами застрял образ женской руки на столе, Сережа видел кровь, много крови, слишком много крови, она текла и текла, и уже, кажется, была везде. Он сидел прямо в луже и смотрел, как ее становился больше. Лида снова плакала.       — Мама! Мама, мама, мамочка, как больно… — продолжала стонать Лида, и громкость ее голоса постоянно скакала от задушенного шепота до жуткого крика.       Стоял отвратительный запах. Сережа стойко его игнорировал, глотал свой дискомфорт и гладил ее колени, чтобы хоть как-то отвлечь.       — Почему его все еще нет?! — вскрикнула Лида во время очередного приступа. — Он должен был уже появиться!       Сережа не нашелся с ответом. Он и сам не знал, почему ребенка до сих пор не было. Лида продолжала плакать, спрашивала, не застрял ли он, как будто Сережа мог ей сказать.       Надо было что-то делать. Наверное? Смотреть, как Лиду уже полчаса ломает, было невыносимо, а Сережа еще и сидел, ничего не делал, просто не давал ей свести ноги, чтобы не дай бог не навредить ребенку.       Но что делать? На живот надавить? Попробовать нащупать головку? Сережа начинал люто ненавидеть российскую систему образования, потому что к такому его никто не готовил, а надо было.       — Где мой ребенок?! — взвизгнула Лида после очередного приступа боли, и Сережа решился.       Мыть руки было нечем, даже алкоголя в этой хибаре не было, так что пришлось лезть так. Сережа предупредил Лиду о своих намерениях, но она или не услышала, или не обратила внимание, и крепко зажмурился.       Женское влагалище было… ребристым. Сережа ожидал, что на ощупь оно будет примерно таким же, как и прямая кишка, или, может, даже мягче, но оно было гораздо жестче и постоянно сокращалось в такт Лидиным болезненным стонам.       Пришлось открыть глаза, чтобы следить за реакцией, но Лида будто и не заметила пальцев в себе, так что Сережа продолжил. Пришлось вводить до костяшек — и только тогда он уперся в, видимо, головку. Ее покрывала какая-то слизь, но вот это, наверное, как раз было нормальным.       — Все хорошо! — дрогнувшим голосом поспешил доложить Сережа. — Я его чувствую!       Лида в ответ только громче заплакала, и Разумовский правда не мог понять, что должен был сделать, чтобы она наконец почувствовала себя хоть немного лучше. Но он как минимум точно знал, что ребенок скоро появится, раз получилось достать до него пальцем. Во время беременности ведь можно заниматься сексом, значит, обычно ребенок находится как минимум на глубине члена, а вообще-то, наверное, еще дальше. Сережа не знал, и это, блядь, начинало раздражать.       Внезапно Лида приподнялась на локтях и посмотрела на Сережу удивительно осознанно.       — Спасай ребенка, — четко сказала она. — Если будет выбор между мной и малышом, выжить должен малыш. Варвара Павловна Коротких или Максим Павлович Коротких — он должен выжить, слышишь?       Она упала обратно и снова закричала, а Сережа почувствовал, как по руке потекла особенно большая порция чего-то теплого и отчетливо пахнущего металлом. Опускать глаза и смотреть не хотелось совершенно, но надо было.       Сережа попытался надавить на стенки влагалища, чтобы ребенку было проще выходить, но быстро сообразил, что ничего хорошего из этого не выйдет. Его пальцы хоть и были тонкими, все равно были слишком массивными и ребенку только помешали бы, поэтому руку он достал. Лида металась по матрасу и начала уже откровенно материться, поминая добрым словом все, что плохо лежало.       Пальцы были полностью красными, кровь капала с них, будто Сережа их из таза с кровью достал, а не из женского влагалища. И он все еще, черт возьми, не понимал, нормально ли это.       Ждать появления головки было особенно тяжело. Сережа испачкал Лиде все колени, себе — лицо и волосы, которые так и лезли в глаза, и кровь наконец слепила их в какие-то сосульки, которые мешали уже поменьше. Девушка кого-то просила все это прекратить, просила воды, которой не было, постоянно повторяла, что ей больно. Сережа ничего не мог сделать.       Голова шла особенно тяжело. Сережа не знал, куда деть руки, стоит ли ребенка придерживать или все-таки не стоит, надо ли оттянуть половые губы, чтобы ребенку было проще, или это вообще не влияло на ситуацию. Лида периодически задушенно хрипела, но продолжала тужиться.       Когда головка показалась наполовину, Сережа наконец пристроил руки — он начал придерживать ребенка, чтобы тот не упал прямо в кровь. Чуть позже он сообразил, что ребенка было бы неплохо во что-то закутать сразу, чтобы ему не было слишком холодно, так что он стащил с себя пальто и приготовился ловить маленькое тельце. Как раз в этот момент хлопнула входная дверь, но Разумовский был слишком занят, чтобы обратить на нее внимание — как раз вышла полностью голова, дело оставалось за малым.       Лида уже даже не кричала.       — Тужься, — спокойно посоветовал Стрелков, присев на корточки у ее лица. Сережа чуть не долбанул ребенку рукой по голове — настолько внезапно прозвучало это предложение. — Немного осталось: тело и пуповина.       Лида что-то просипела, но Сережа заметил, что указание врача выполнила. Ему в руки упал ребенок.       Крохотный совсем, весь измазанный в крови. Синий.       Мальчик, Максим Павлович Коротких.       Ребенок не двигался. Совсем. Он не шевелил ни ручками, ни ножками. Сережа укутал его в пальто плотнее и прижал к груди.       Ребенок не кричал. Сережа смотрел во все глаза, ловил малейшее движение, но малыш не двигался.       — Почему он не кричит? — еле слышно прошелестела Лида. Разумовский услышал ее только потому, что в комнате воцарилась абсолютная, давящая тишина. — Он должен кричать! Почему он не кричит?       Молчание затягивалось. Стрелков не комментировал ситуацию, Сережа с постепенно гаснувшей надеждой смотрел на маленького окровавленного человечка у себя в руках. Ребенок не кричал.       — Дайте мне ребенка! — заорала Лида, но на последнем слове захрипела и закашлялась. Уже полностью севшим голосом она продолжала спрашивать, почему малыш не кричит, и Стрелкову это, видимо, в какой-то момент надоело.       Сережа не сразу понял, что произошло, куда пропал Лидин голос. Он продолжал смотреть на ребенка в своих руках, продолжал ждать, наблюдал, как его слеза смешивается с кровью на небольшом сморщенном личике и скатывается вниз по щечке.       Он все еще не кричал, но теперь молчала еще и его мать.       Кто-то — Стрелков или Чалый, Сереже было откровенно плевать — попытался забрать ребенка из его рук, но Разумовский вцепился в него мертвой хваткой и все продолжал смотреть, будто это сможет его оживить.       — Отпусти, — спокойно попросил Стрелков. — Он мертв. Легкие не раскрылись, да и умер он скорее всего до рождения.       Сережа помотал головой, отказываясь отдавать малыша. Нет, он… может, крик просто запаздывает? Лида рожала долго, так может, и легкие долго раскрываются? Сережа не мог просто взять и отдать ребенка ему.       Подбородок обхватили с двух сторон и потянули вверх — Сережа уставился прямо на лицо вездесущей блондинки. На сей раз она выглядела такой довольной, что не сразу стало понятно, кого именно он видел. Чалый всегда был настолько индифферентным ко всему происходящему, что такое откровенно радостное выражение — последнее, что Сережа от него ожидал.       — Отпусти, — сказал Чалый, — или будет больно.       Сережа чуть не задохнулся, когда услышал именно это слово.       Лида. Лида ничего не говорила слишком долго, а Сережа этого даже не заметил, дожидаясь первого крика.       Она лежала все там же, на матрасе, широко раскинув ноги, с перерезанным горлом и широко открытыми глазами. Под ней собралась жутких размеров лужа крови, сама она неловко завалилась на бок, прикрывшись спутавшимися влажными волосами, выбившимися из высокого хвоста.       Сережа не заметил, когда ребенка у него все-таки отобрали. Он молча, изредка моргая, пытался сообразить, где он и что происходит. Лужа крови была не только под Лидой — сам он сидел в такой же, прямо жопой на полу, и руки все были красными, и вообще чертова кровь была повсюду. И как Сережа только раньше не заметил, сколько ее натекло?       — Увы, — бесцветно констатировал Стрелков, возвращая Сереже пальто. Полностью измазанное в крови пальто. — Первый блин комом.       Первый бли… что? Сережа не сразу понял, о чем именно он говорил.       — Ты назвал мертвых ребенка и мать «блином»? — сипло спросил Сережа. Это даже не звучало претензией, Разумовский и правда не был уверен, что Стрелков имел в виду их. Потому что это… слишком. Даже для него.       — Ага.       Евгений Борисович стоял и спокойно вытирал тряпочкой скальпель. Тот самый, которым он только что перерезал горло Лидии Коротких. Сережа наблюдал, как плавно скользила по металлу ткань, как кровь на ней оставалась пятнами и разводами, и никак не мог собрать мысли в кучу.       — У нас, кстати, гости, — объявил Чалый. Он стоял у Сережи за спиной и насвистывал какой-то легкий мотивчик.       — Кто?       — Борода, черный бадлон, берцы, — начал перечислять Чалый, цокая где-то каблуками, — пистолет. Думаю, он за нашим гостем.       — Олег? — Сережа моментально очнулся. Попытался встать, но поскользнулся и шлепнулся обратно, разбрызгав кровь сильнее.       — Твой друг? — весело спросил Стрелков, складывая грязную тряпку. — Тогда прошу прощения. Чалый, убей его от греха подальше.       — Принято.       — Нет! — Сережа и не знал, что в состоянии так кричать. Он всегда был тихим мальчиком, голос повышал нечасто и несильно, а тут… его, наверное, слышал весь Питер.       Нельзя была допустить исполнение приказа. Олег, может, и хороший вояка, но демону ничего противопоставить не сможет, тем более этому.       Сережа бросился Стрелкову в ноги, вцепился в брючину, затараторил что-то малопонятное. Вроде умолял Олега не трогать, просил сделать что угодно другое: отвлечь, запутать, увести, вырубить. Что угодно, только не смерть! Сережа и сам готов был умереть, если понадобится, но Олега убить никогда не позволил бы.       Стрелков, что удивительно, не оттолкнул его. Напротив, он очень внимательно слушал, жестом удерживая Чалого на месте.       — Повтори-ка, Сереж, в каких вы отношениях?       Такого вопроса Разумовский не ожидал, так что растерялся ненадолго.       — Какая разница? — бросил он в итоге мимоходом, следом снова начав перечислять причины Олега не убивать. Вот этот список был, к сожалению, не самым большим.       Взор застилала кровь, она лилась отовсюду, накрывала с головой; лишь две мысли повторялись, снова и снова сменяя друг друга: Стрелков убивает как дышит и у него нет никаких причин щадить Олега.       Но Евгений Борисович выглядел весьма заинтересованно. Он развернулся к Сереже всем корпусом, сунул наконец скальпель в карман. Но руку не подал и поднять Сережу не спешил, а потом снова повторил вопрос.       Сережа не ответил. Он продолжал просить Олега пощадить. Одна лишь мысль, что Волков мог оказаться в том же положении, что и Лида — завалившийся набок, в крови, с широко раскрытыми глазами и выражением предсмертного непонимания на лице, — пугала до дрожи, двигала вперед, заставляла чуть ли не стелиться перед мужчиной напротив. Если жизнь Олега зависела от маньяка, то Сереже было глубоко плевать, что именно говорить и как унижаться.       Никакая гордость не стоила дороже его жизни, и если Стрелков это не знал, не понимал… ну или что там он вообще думал, неважно, если он так не считал, то Сережа готов был на все, лишь бы Олега спасти.       — Еще разок, — снова завел Евгений Борисович свою шарманку, и Сережа готов был о пол головой биться, потому что его не слышали, а время шло — Чалый терял терпение, это ощущение витало в воздухе вместе с отвратительным запахом смерти, — насколько он тебе дорог?       — Он для меня все, — отчаявшись, ответил Сережа. Ну почему его не слышали? Ну какая к черту разница, ебутся они или пиво вместе пьют, если речь шла о жизни?       Стрелков изменился в лице. Все черты сначала заострились, а потом он скривился, словно в ногах у него был не Сережа, а самое отвратительное существо на свете. Подобрать аналогию не получалось — даже на тараканов на собственной кухне не смотрят с таким зияющим презрением.       Сережу схватили за волосы и потащили к двери. Рефлекторно он вцепился Стрелкову в руку, которая, по ощущениям, скальп ему пыталась снять, попробовал задеть кожу ногтями, чтобы его пальцы хотя бы дернулись, но мужчина был непреклонен. Он тащил Сережу на улицу с усердием советского трактора, и Разумовскому оставалось только отталкиваться от гнилых досок ногами, чтобы сильно не отставать.       Чалый спокойно шел следом, грациозно избегая Сережиных барахтающихся ног.       Стрелков потянул вверх, Сережа не успел подобрать ноги и на несколько долгих секунд повис на собственных волосах. После такого клок точно останется у Евгения Борисовича на память. Тем не менее, стоило Сереже наконец подтянуться, он понял всю бесполезность этого действия — и через секунду встретился спиной с асфальтом.       Ушиб был не сильным и толком не болел даже, в отличии от пульсирующей боли в затылке. Сережа уперся одной рукой в асфальт, почувствовав все мелкие камушки, а второй вцепился в волосы уже сам, пытаясь найти отсутствующий клок. Может, ему показалось, и ощущение выскальзывавших из кожи головы волосяных луковиц было не более чем фантазией.       Только ощупав наконец голову и сообразив, что дыры там все-таки не было, Сережа наконец осмотрелся. Уже наступила ночь — ну или поздний вечер, черт знает эту последнюю треть осени, — в многоквартирных домах, возвышавшихся сразу за неширокой портовой зоной, зажглись светом окна. Было до ужаса холодно. Сережино пальто осталось где-то на полу в проклятой хибаре, и он сидел на промерзшем асфальте в одной насквозь пропитавшейся кровью рубашке.       Но самое страшное: он был повернут к Стрелкову с Чалым спиной. Слишком увлекшись собственной болью, он упустил из виду противника, чего делать было категорически нельзя.       Сережа, протолкнув обратно в горло так невовремя вылезший ком слез, хотел уже развернуться к Евгению Борисовичу и продолжить торговаться — но носок черной лакированной лодочки впечатался ему в живот. Сережа почувствовал каждый изгиб этой адской обуви, некрасиво вскрикнул и схватился уже за рубашку, пытаясь нащупать повреждение.       Стрелков снова вцепился ему в волосы, приподнял голову на уровень своего рта, не желая, видимо, наклониться пониже.       — Вы, грязные пидорасы, — худшее, что случалось с человечеством, — прошипел он прямо в ухо, мажа губами по раковине. — Вы его проклятие, вы еще отвратительнее ебучих муравьев, возомнивших себя богами. Вы и чертовы растлители детей — вам мало Ада, вам мало вечных мук, вам нужно вечное забвение, чтобы ни одна живая душа никогда не вспомнила о вашем существовании, чтобы вас стерло из истории, выкинуло, как ненужный, недееспособный, бракованный элемент, потому что им вы и являетесь. Знаешь, как работает естественный отбор?       И куда только делся «брат мой»?       Сережа безуспешно пытался отцепить его лапу от своих волос, дергался, хотел его пнуть — но в итоге висел в его хватке, как нашкодивший котенок. Стрелков нес какую-то откровенную пургу про отсеивание генетически недееспособного материала, и Разумовский его совсем не слушал, у него были проблемы важнее: убрать от себя этого ебанутого и запланировать запись на какое-нибудь дзюдо, потому что это никуда, блядь, не годилось.       Наконец Стрелков убрал свой поганый рот от Сережиного уха — выговорился, видимо. Но волосы не отпустил — напротив, пододвинул Сережино лицо ближе к своему. Разумовский, ей-богу, не хотел на него смотреть, но выбора особо не было.       — Ты хоть представляешь, как разочаровал меня? — уже спокойно спросил Евгений Борисович. Свободной рукой он легко придержал Сережу за подбородок, погладил пальцами скулу, потом — провел по губам, засунул кончик в рот — Разумовский с каким-то садистским удовольствием его прикусил. — Твои гены — это нечто, Сереж. Ты красив до ужаса, красив как-то даже не по-земному. Тебе природа дала такую красоту в руки, а ты на что ее тратишь? Просто представь, какими могли бы быть твои дочери! С этим абсолютно потрясающим оттенком рыжины, с этими яркими голубыми глазами, с этими утонченными чертами лица, длинными ресницами… Ты сливаешь все это в никуда. Такого преступления я не потерплю!       Он швырнул Сережу обратно на дорогу, и на этот раз Разумовский гораздо быстрее сориентировался. Подняться было несложно — ноги ему не повредили, работали они нормально. Болел так-то только скальп, но с этим вполне можно было двигаться.       Холодно. Господи, как же было холодно! Наверное, ближе к ночи ударил мороз, потому что Сережа мог отчетливо видеть клубья пара у собственного рта. Кровь на рубашке промерзла, превратилась в отвратительную негибкую корку. Обнять себя руками нельзя было — надо было бежать. Куда бежать — неважно, просто бежать, пока Стрелков что-то там с Чалым обсуждал.       Сережа рванул в сторону жилых домов. В легком тумане они казались нереальными, возвышались чуть ли не до неба и находились так чертовски далеко, что думалось, будто достигнуть их невозможно и за несколько лет. Портовая дорога резко заворачивала и шла вверх, прямо к жилому комплексу, и Сережа закрепил ее как свою основную цель.       Задубевшие ноги отказывались нормально функционировать, да и все тело крупно дрожало, что очень бесило. Сейчас Сереже нужны были максимально послушные конечности, а они срабатывали через раз, а потом он и вовсе запнулся о какой-то мелкий камушек. Но он продолжил упорно двигаться в направлении домов.       Он не очень далеко ушел, когда его снова схватили за волосы — да почему каждый раз за них?! — и с силой опрокинули на спину. Сережа вскрикнул, почувствовав, что приземлился позвоночником все на тот же чертов камень. Вцепившись в руку, он понял, что теперь его держал Чалый — аккуратный маникюр не давал пространства для спекуляций.       Это было очень, очень плохо.       Чалый потащил его по асфальту. Сережа снова забарахтался, пытаясь встать на ноги и идти следом, чтобы не травмировать и так поврежденную спину, но демон двигался поразительно быстро. С правой стороны встал Стрелков, начал что-то пространно вещать — Сережа не слушал. Ему было откровенно плевать на причины смертного приговора и прочую хуету про отказ от предназначения и божественную справедливость, ему было больно.       Его тащили к воде.       Стоило это понять, как Сережа замер на секунду, не веря собственным чувствам. Он не… он не мог оказаться там снова! Ни за что! Если Стрелкову так хотелось его убить, он мог Сережу пристрелить, глотку ему вспороть, брюхо, да хоть затрахать до смерти своими околофилофскими рассуждениями, только не вода!       Сережа в каком-то отчаянном порыве подогнул ноги, уперся ступнями в асфальт, чтобы не продвинуться больше ни на сантиметр. Оторвать от волос руку не вышло, сколько бы он ни пытался ее вывернуть, поддеть, так что он, собрав все оставшиеся силы, потянулся в обратную сторону. Голова сильно запрокинулась, шея громко хрустнула, но Сережа продолжал тянуть — он просто не мог позволить затащить себя в воду, не пока он оставался в сознании.       — Ты же хотел умереть за своего ебыря? — смеясь, спросил Стрелков, невесомо проведя пальцами по выставленному кадыку. Сережа дернулся от прикосновения и снова почувствовал, как лишился клока волос. Чалый перехватил их в другом месте. — Так умирай!       Он сопротивлялся до последнего: дергался, пытался кусаться, отбиваться, упирался ногами во все, что подворачивалось. Чалый даже не пыхтел сзади — просто тащил его, так спокойно, будто пакет из супермаркета в парадную заносил. Сколько бы Сережа ни брыкался в его руках, он не обращал внимания, даже на секунду не остановился.       На фоне громыхнул выстрел, но Сереже могло показаться — в висках стучало, он вообще мало что слышал, а видел и того меньше — вообще ничего. Крепко зажмурившись, он мог опираться исключительно на тактильные ощущения, и он чувствовал только скользкие камни, покрывавшиеся тонкой корочкой льда.       А потом — воду.       Он упал в нее огромным картофельным мешком и сразу перестал дышать. Вдыхать было нельзя ни при каких обстоятельствах — эту простую истину Сережа повторял себе снова и снова. Нельзя было дышать ни при каких обстоятельствах, как бы сильно ни хотелось, как бы ни болело горло, как бы ни саднило легкие.       Сережа схватился за горло, выгнулся, пошевелил ногами в попытке выплыть обратно на поверхность. Поначалу даже получилось: он почувствовал, как его начинает выталкивать, воздух приближается — но потом что-то потянуло вниз. Попытки пнуть это «что-то» не увенчались успехом: ступни проходили будто сквозь неведомую силу, но Сережа явно чувствовал чужую хватку на лодыжке, крепкую, уверенную.       Воздуха не хватало. Он шел все ниже и ниже, понимал это по скольжению воды по собственной коже. Она была холодной, смертельно холодной, и она была везде. Сколько бы Сережа ни барахтался, ее не становилось меньше. Она обволакивала его тело, как земля обволакивает гроб — почти нежно, она была мягкой, даже ласковой.       Легкие нещадно жгло, но Сережа упорно запрещал себе дышать.       Когда он тонул тогда, в первый раз, было страшнее, но при этом легче: тогда было лето, тогда был Олег. А сейчас он чувствовал собственную смерть, она будто открыла свои объятия и ждала только его, смотрела таким преданным взглядом.       Сережа попытался пнуть то, что тащило его ниже, с помощью своей силы. Не то чтобы огонь мог что-то сделать, но на секунду стало теплее, только на секунду, но Разумовский сразу же повторил эту попытку. Глядишь, так он хотя бы не умрет в холоде.       Невозможно было определить, сколько прошло времени, но силы кончились. И обычные иссякли, и сверхъестественные. Его отпустили — но он бы при всем желании не всплыл. Даже ногой пошевелить не представлялось возможным, да и руки больше не держали шею, плетьми задравшись по обе стороны от головы.       Сережа задавался вопросом, готов ли он умереть. Нет, конечно, не готов, но кто спрашивает его мнение, в самом деле? Он только жалел, что так и не поговорил с Олегом. Возможно, подбери он нужные слова, у них бы все вышло.       Как раз в этот момент, когда уже было слишком поздно, слова нашлись. «Ты мне очень нужен», «я все еще люблю тебя», «я не хочу тебя потерять», «мне страшно». Сережа ничего из этого Олегу так и не сказал. Он заперся в своей обиде на неразговорчивость, нежелание Волкова делиться переживаниями, требовал от него откровенности, когда он, наверное, не был готов.       В воде было темно. Она была чистой, красивой безумно и очень ласковой, несмотря на леденящий холод. Может, умереть так — не самый плохой вариант. Было бы гораздо хуже, задохнись Сережа в собственной блевоте на полу ванной в ту ночь, когда его вытащил Игорь. Так что… все не так плохо.       Он блаженно прикрыл глаза. В самом деле, не худшая смерть. Главное, чтобы его телу не дали разбухнуть.       Сережа почувствовал, как его приобняли сзади за талию. Скорее всего, у него уже начались галлюцинации, или что там должно быть перед смертью — но хватка была такой знакомой и родной, что Сережа полностью расслабился. Это и правда… было не так плохо, так что он даже улыбнулся.       Он уже приготовился вдыхать, когда его потянули наверх, да так быстро, что он и сообразить не успел, когда оказался над поверхностью воды. Сразу стало еще холоднее, Сережа, еле соображая, услышал, как громко клацнули его зубы.       Его все еще прижимали к себе за талию. Тело сзади было потрясающе теплым, и Сережа вцепился в обнимавшую руку, будто от этого зависела его жизнь. Дышать было тяжело — каждый глоток воздуха драл горло так, словно он раскаленной лавой дышал, а не морозным питерским воздухом. Кажется, он плакал, но точно сказать было сложно.       — Сереж?.. — позвал Олег и… Олег?       Сережа моментально распахнул глаза. Олег продолжал что-то говорить, спрашивать, к себе лицом его развернул, чтобы, видимо, проверить, в порядке ли он. Сережа не мог оторвать от него глаз — пропал полностью, как только увидел. Живой, здоровый, ни царапины, был тут рядом, снова его из воды вытащил, и вообще… сколько времени у них было в запасе? Никто ведь не мог гарантировать, что им на голову прямо сейчас не упадет метеорит, ну или что ядро планеты вот прямо сейчас не взорвется, ну или что бог, разочаровавшись в человечестве окончательно после взгляда на Стрелкова, не решит устроить еще один потоп, только теперь без Ноя.       В каком-то бреду Сережа схватил Олега за шею и прижался губами к его губам в отчаянном поцелуе. Они бы точно снова пошли ко дну, если бы Волков не был в воде как дома и не прижимал Сережу к себе так близко, как только мог. На поцелуй он отвечал с меньшим напором, гораздо нежнее, мягко прихватывал зубами Сережину нижнюю губу, в то время как Разумовский вел себя агрессивно: сильно кусался, ощупывал языком Олеговы зубы и десны, тянул за волосы, тяжело дышал носом и не отпускал, даже когда партнер попытался отстраниться. Нет уж, это мгновение принадлежало только им, и Сережа не собирался отдавать его какому-то там маньяку. Стрелков того не стоил совершенно.       — Сереж, — повторил Олег, тыкаясь губами куда-то под челюсть, — задохнешься, любовь моя.       Разумовский упрямо помотал головой и потянулся за еще одним поцелуем, но Олег, чмокнув напоследок куда-то в подбородок, положил пальцы ему на рот, мягко отодвигая. В ответ Сережа только захныкал. Его это, черт возьми, успокаивало!       — Нам еще плыть хер знает сколько, Сереж, — продолжил Волков, чуть отстраняясь. — Ты замерзнешь нахуй, годами лечиться будешь.       — Ты куда плыть собрался? — переспросил Сережа. Заводиться сил не было.       — Оглянись.       И Сержа оглянулся. Хотя лучше бы этого не делал, на самом деле, потому что воздуха снова стало не хватать.       Вся доступная глазу часть порта была в огне. Горела хибара, горели деревья, чуть дальше — горели жилые дома. Пожар был чуть ли не библейских масштабов: Сереже сразу стало плохо, стоило представить, сколько людей в этих домах погибло, сколько лишилось дома, близких, животных.       Зрелище было завораживающим. Огонь отражался в воде, окрашивал ее в грязновато-красный, танцевал в такт порывам ветра.       Сереже больше не было холодно — ему было страшно.       — Вытащи меня, — сказал он Олегу, не поворачиваясь.       — Куда? В огонь?       — Да, именно в него! Вытащи меня!       Сережа дернулся в сторону берега, руки на его талии напряглись, удерживая на месте.       — Стой! — настойчиво повторил Олег, уже громче. — Если дело в том враче, то он не уйдет далеко: я ему ногу прострелил, да и пожар вокруг…       — Я сам.       Сережа снова дернулся, вцепился в Олеговы пальцы в попытке их раскрыть. Олег не отпускал, наоборот, подтащил его еще ближе. Сережа не сдался — разжал пальцы, сильно ущипнув указательный, и сразу же поплыл.       Олег догнал моментально, снова схватил — на сей раз за руку.       — Да куда ты? Сгоришь нахуй!       — Не сгорю! — сразу же возразил Сережа, но с аргументами в поддержку как-то не нашелся. — Я вообще причина этого пожара!       Олег не ответил. Разумовский с каждой секундой молчания раздражался все больше и больше, и в конце концов, зло клацнув зубами, снова подорвался в сторону берега, устав ждать. Если Олег не собирается помогать, то пусть хоть не мешается.       Когда он поплыл в сторону берега, почувствовал такое же движение сзади. Олег не стал препятствовать — наоборот, двигался совсем рядом, а потом помогал забраться на набережную. Сережа не спрашивал, что именно сподвигло его так поступить, но заранее был благодарен за… доверие? Сложно сказать.       На берегу чувствовался жар пламени. Его приносил ветер неаккуратными толчками, и Сережа жмурился каждый раз, чувствуя эту волну тепла.       Олег остался в воде. Сережа развернулся, чтобы подать ему руку, но тот только головой покачал.       — У меня-то никакого иммунитета нет, — сказал он и попытался улыбнуться. — Не делай глупостей, ладно? Я обогну очаг возгорания и встречу тебя за пределами огня. Думаю, маньяк ваш тоже не огневик, так что и его, скорее всего, там увидим. И береги, блядь, себя!       На этом он уплыл вниз по течению, а Сережа подорвался в сторону хибары. Надо было понять, куда делся Стрелков, что с телом Лиды и младенца, что он вообще в состоянии сделать.       Огонь плясал на всех зданиях, доступных глазу, на всей растительности, ветер гнал подожженные пакеты и газеты. Сережа не сразу сориентировался, но, стоило отыскать взглядом нужный дом, рванул с невиданной скоростью. Ноги слушались плохо. Он устал как ишак и с удовольствием упал бы поспать где-нибудь прямо на дорогу, однако конкретная цель продолжала двигать вперед.       Стрелкова надо было убить.       Как бы эта мысль ни претила Сережиным убеждениями, ее надо было признать. Живой Евгений Стрелков — это убивающий Евгений Стрелков. У него были мозги набекрень и колоссальные по своей силе средства, вроде того же ручного демона или медицинского образования, так что он представлял огромную опасность в любом виде.       Хибара горела вся. Внутри поблескивали медицинские инструменты — и это, пожалуй, все, что Сережа мог рассмотреть через обвалившиеся обугленные доски. Тело Лидии Коротких было предано огню, как и тело ее ребенка — и Сережа, к сожалению, ничего не мог с этим сделать. Оставалось надеяться, что ее смогут опознать по зубам.       Дробовик тоже был здесь, оплавленный, так что Стрелков явно был вооружен только скальпелем. Это можно было назвать хорошими новостями.       — Евгений Борисович! — позвал Сережа, выходя из дома обратно на улицу. — Все кончено. Может, просто сдадитесь?       Никакого оружия Сережа так и не нашел, оставалось уповать на собственные силы. Стрелков и правда не был огневиком — он сам говорил, что своей металлической стихией пользоваться так и не научился, хоть и начинал. Тогда Разумовский благополучно пропустил это мимо ушей, как и все, что Стрелков вообще говорил, но теперь эта информация стала очень важной.       Убить его было единственным способом прекратить убийства. Сколько бы пожизненных ему ни дали, ни одна тюрьма не удержит демона, а Чалый, будь он проклят, исполнял все прихоти подопечного. Люди были бессильны.       Сережа обошел дом и решил двигаться вверх по дороге. Если бы он сам сбегал от пожара, он пошел бы именно в эту сторону: там был город, а город — это каменные джунгли, тяжело воспламеняемые, там спасатели, которым до фени, что за человек перед ними, главное живой, там безопасность. Безлюдностью дороги Сережа не обманывался. Зная Стрелкова, тот мог выдать абсолютно любую хуйню. Выпрыгнуть, например, из огня со скальпелем.       По дороге к жилым домам ничего не произошло. Никто со скальпелем не прыгал, на все попытки поговорить тоже никто не ответил, просто пламя трещало без остановки, и Сережу этот звук отчего-то успокаивал. Сами дома пылали, как в Лондонском пожаре. Разумовский не позволял себе мыслей об их жителях — надо было покончить со Стрелковым сначала, потому уже можно будет задумываться о собственных убийствах.       В подворотне между домом и забором Сережа заметил знакомую куртку — Стрелков точно скинул ее, обугленную, когда проходил тут. Что ж, это тоже было хорошей новостью.       — Евгений Борисович! — снова позвал Сережа. — Вы обречены, вы же понимаете? Зачем себя мучить?       Он, честно сказать, никакого ответа не ждал, но тут с другой стороны прохода послышался насмешливый голос:       — Это всего лишь мелкое недоразумение.       Евгений Борисович совсем не звучал, как паникующий человек, и Сереже это совершенно не понравилось. Что он собирался делать? Не будь у него никакого плана, он бы не разговаривал так уверенно.       Сережа плавно приблизился к источнику звука. Оказалось, Стрелков перелез через забор и направился в небольшой сквер, который пока горел лишь частично. Не став ждать знака свыше, Сережа подтянулся следом. Чуть не упал обратно, правда, содрал кожу на ладони, но в целом через забор перелез.       В сквере напрочь отсутствовало освещение; лампы из земли торчали, конечно, тут и там, но ни одна из них не горела. Единственным источником света оставался огонь, но видимость была откровенно плохая. Туман все осложнял.       Сережа потерял Стрелкова из виду. Голос помог бы определить его местоположение, и в голову пришел лишь один вопрос, на который он не сможет не ответить.       — Евгений Борисович! — позвал он. — Вы мне хоть теперь объясните, чего добиться хотели? Оно того хотя бы стоило?       Ответа долго не было. Сережа уже было решил, что Стрелков не настолько идиот, чтобы так палиться, но тот его снова обрадовал:       — Стоило, — сказал он откуда-то справа. Сережа моментально сменил направление и пошел на голос. — Ты не в состоянии понять, потому что ты чертов пидорас. Вы не люди, вам недоступно человеческое. Даже животные — и те вас лучше.       Он своими речами жутко раздражал. Пока Стрелков философствовал на тему мизантропии и естественного отбора, это бесило меньше. Сережа позволил себе скривиться в ответ на очередной виток монолога на тему «какие же геи на самом деле нелюди», но речь не прерывал. Пока Евгений Борисович разговаривал, его перемещения было легко отслеживать.       Он ходил причудливыми зигзагами, наивно полагая, что Сережу это запутает. Отнюдь. У Сережи Разумовского всегда был отменный слух, он даже в детском хоре пел.       Стрелков, еле волоча одну из ног, вышел к небольшой площади, на которой кучкой стояло три человека. Сережа хотел им крикнуть, чтобы уходили как можно скорее, потому что здесь было явно опаснее, чем посреди пожара, а потом заметил знакомые лица. И очень удивился.       Он как-то даже не подумал, что громокомпания в состоянии их найти, и готовился все разрешать самостоятельно — но вот они, стояли тут, жались друг к другу. Петя на огонь жмурился, Игорь с извечными бровями галочкой рассматривал Стрелкова, Шурик… Шурик просто был. И что-то, наверное, делал.       — Молодые люди, пожар немного дальше, — сказал Стрелков, противно улыбнувшись. — Отсюда не лучший вид.       — Евгений Борисович, так мы к вам, — хмыкнул Гром. Он начал картинно разминать плечи, и впервые Сережа готов был его расцеловать за методы задержания, за что уже себя ненавидел. — Майор Игорь Гром, полиция Санкт-Петербурга. Вы задержаны по подозрению в убийстве как минимум четырех девушек.       Стрелков замер на секунду, потом улыбнулся шире:       — На каких основаниях?       — Да вон свидетель за вами стоит, — ответил Петя, закуривая.       Сережа с Игорем переглянулись, и майор осторожно пошел в сторону маньяка. Сколько бы Разумовский ни мотал ему в ответ головой и ни делал сложный взгляд, тот не обращал внимания и пер напролом. Господи, за несколько дней Сережа полностью отвык от этого отвратительного характера.       Справедливости ради, Стрелков не вел себя агрессивно. Он стоял спокойно, хоть и сильно завалившись вправо, руки протягивал для наручников, улыбался. Сережа знал, что это не к добру. Игорь не знал.       Собственно, именно поэтому Игорь чуть не получил скальпелем по лицу. Сережа подорвался моментально, когда увидел блеск металла, но не успел — прогремел второй выстрел, и Евгений Борисович рухнул прямо товарищу майору в ноги. Олег, стоявший в отдалении в тени деревьев, убирал пистолет обратно в кобуру.       Сегодня, 16 ноября, наконец-то был задержан подозреваемый по делу о серийных убийствах молодых девушек. Им оказался Стрелков Евгений Борисович — врач-хирург, 29 лет. Полиция установила, что его убийства носили сексуальный характер, но подробности пока не раскрываются.       Что известно о Евгении Борисовиче? Толком ничего. Учился средне, работал без энтузиазма, но качественно, два года назад похоронил мать. В собственности имел двухкомнатную квартиру и два небольших частных дома, один в черте города, один — за его пределами. Во втором было найдено еще шесть девушек, находившихся там против своей воли от одного до шести месяцев.       Наши источники в полиции утверждают, что жертв могло быть больше. В частности, доподлинно неизвестно, кто именно застрелил его отца, Демидова Бориса Ивановича, два года назад, почти сразу после похорон Стрелковой Арины Юрьевны. Наш источник полагает, что сделать это мог именно Евгений Стрелков в качестве мести за то, что отец никак не участвовал в его воспитании.       Мы будем следить за ситуацией и предоставлять вам всю актуальную информацию, но уже можно утверждать, что девушкам Евгений Стрелков более не угрожает.