Serendipity

Год спустя

— Я перерыл все лавки букинистов. Я обыскал все книжные, которые встречал за этот год. Ничего. Абсолютное, тотальное, ахренительное ни-че-го, — Чонгук сидит в кресле напротив друга, едва не стекая с него, запрокинув голову на спинку, в разгар рабочего дня. Благо в издательстве сейчас обеденный перерыв и мало кто слышит эти страдания одного из главных фотографов журнала «Time». — Чимин, я забыл, что такое здоровый сон. Я не трахался нормально — хрен знает, сколько. Харин из меня всю душу вытрясла, предложила сходить к врачу… — морщится поднимая голову, — к вра-чу, блять, — повторяет по слогам, сам же ужасаясь этой ситуации. Пак прячет ползущую по лицу злорадную улыбку пальцами, сжимая ими подбородок. Кивает на каждое слово друга. Это не первый раз. Чон за год успел вытрахать и ему все мозги. И поначалу Чим совсем не разделял такого рвение мужчины, отговаривал от поисков, пытался донести, что у того прекрасная, полноценная жизнь, любящая девушка рядом. Но всё оказалось бесполезно. Чонгук бредил той, что оставила после себя сладковатое послевкусие, согретое глубоко внутри. — Чё ты ржёшь? — толкает ногой рабочий стул Чимина. — Она думает, я импотент, — трёт пальцами переносицу. — Дожил, блять… — Чон, — Пак зовёт так, чтобы тот обратил на него внимание, поднял глаза, — оставь, — Гук смотрит, готовый поморщится и отмахнуться в очередной раз. — Прекрати искать, — продолжает блондин. Чонгук выпрямляется на стуле, упираясь локтями в колени, запускает пальцы в волосы. — Я говорю тебе это не потому, что ты заебал меня до зубной боли. Нет. Я долго думал на эту тему. Рассматривал ситуацию под разным углом. И единственное, к чему я пришел — это то, что ты, как бы по-идиотски это не звучало, но идёшь против правил, — Пак не верит, что говорит это, мысленно отвешивая себе подзатыльник за то, что будто успел заразиться бредовым расстройством от Чона. — Давай прикинем. Допустим, что это всё и правда так работает. Судьба, бла-бла-бла, должна вас свести, если это в ней заложено. Так? — Чон молча смотрит, зажав губы пальцами, внимательно поглощая мыслительные излияния друга. Положительно кивает, соглашаясь. — А ты идёшь против системы, пытаешься найти лазейку, разрушить естественную цепочку событий, — Чимин входит во вкус, жестикулируя. — А что, если вам не суждено? Ты не думал? Вдруг вы не должны увидеться? И то, что ты её до сих пор не нашёл, только подтверждает это… Чону внезапно захотелось проехаться по лицу блондина. Резкое и еле сдерживаемое желание. Он убил год своей жизни на это. Убил свою нервную систему. Поставил под удар длительные отношения. И что? Зря? Не думал ли он сам об этом? Конечно. Но согласиться слишком сложно. Невозможно. Чувство бессилия душит, стягивая горло всё крепче. Он не привык сдаваться. Сколько себя помнит — всегда шёл до конца, выгрызая себе путь. Но сейчас, что-то заставляет прислушаться к другу. Впервые попробовать отпустить ситуацию. Может, он прав? А что, если Чон сам же и мешает сбыться тому, что суждено? Сбивает судьбу с намеченой траектории, меняя линии, координаты, временные рамки. Решение приходит с трудом, оседая тяжестью в груди. Зудит в районе желудка. Но… возможно, так надо? Так будет правильно?! — Хорошо, — внезапно выдаёт Гук. Пак не сразу слышит, продолжая тарахтеть что-то своё, приводя аргументы. — Чимин, — Чон смотрит на друга пристально, приподняв брови, подпирая подбородок пальцами, — хорошо. Я не буду искать. Пусть всё будет так, как должно быть, — с трудом озвучивает последние слова, — если должно быть… Чимин замолкает. Таращится на друга, не веря тому, что ему наконец удалось до него достучаться. Спустя столько времени. Они смогут выдохнуть. Оба. Наверное…

***

Три года спустя

      Декабрь укутывает холодом. Эта зима оказалась холоднее предыдущих, но снег ещё ни разу не выпал. Ньюйоркцы готовятся встретить бесснежное Рождество в этом году. Метеослужбы каждое утро произносят, словно мантру: «На этой неделе осадков не ожидается, а вот снижение температуры, будто издевается, стараясь заморозить весь город до одной сплошной льдины. Укутывайтесь теплее, грейтесь в объятиях родных и любимых. Не болейте» Исходящее сообщение: «Вечером ужин с семьями. Не опаздывай, козлина» Пак: Я тоже люблю тебя, сладкий Следом прилетает смайлик поцелуйчика и воодушевляющий жест среднего пальца, на что Чон хмыкает, поднимая уголок губ, закатывает глаза. Блокирует телефон и опускает его в карман пальто, приподнимая его ворот, плотнее кутаясь. У Чонгука ещё несколько дел по работе. Ему нужно провести парочку фотосессий для журнала, локации которых находятся в разных концах города. Время тянется, словно жвачка. Мороз скручивает конечности, заставляя переминаться с ноги на ногу в ожидании пока очередная модель напьётся своего капуччино, перед тем как соизволит попозировать. Чон злится. Ему чертовски надоело. В последние месяцы работа не приносит удовольствия, напротив, душит. Хочется плюнуть и послать всё к чёрту, свалить, уволиться, ну или хотя бы взять длительный отпуск. Но он не может. Ведь в противном случае, странное чувство того, что всё стремительно летит к херам собачьим задавит его окончательно. Ощущение того, что всё неправильно. Всё стало как-то неправильно, словно сбился его жизненный прицел. И, казалось бы, если взглянуть со стороны, то у него всё замечательно, можно позавидовать, что и делают некоторые. Но никто не видит истины, которую мужчина тщательно прячет под толстым слоем юмора; яркой, порой неестественной улыбкой. — Стэйси, — девушку, укутанную в огромное мешковатое пальто, кто-то окликает. Визажист поправляет макияж после горячего напитка. А Чонгук настраивает заледенелыми пальцами камеру, смотря в видоискатель, заранее просматривая, как лучше сделать кадр, и тут же замирает, находя глазами модель. Слух выловил имя, которое врезалось в барабанные перепонки с треском. Та стоит спиной, мнётся с ноги на ногу от холода. Под внушительным пуховиком у неё всего лишь тоненький наряд для фотосессии. Голые щиколотки; тонкие, острые коленки, выглядывающие из-под подола тёплой одежды; каштановые волосы, уложенные красивой волной, переливаются на свету, зафиксированные не одним слоем средств для укладки. Чон виснет на её образе, а в ушах так и звенит её имя. На мгновение ему кажется, что он бредит, ослышался. Но оно звучит ещё несколько раз, и Гук отлипает от камеры, смотря уже в оба глаза на неё. Пристально, затаив дыхание. А в голове по нарастанию звучит лишь одно, повторяясь, как зажеванная пластинка: «Обернись. Обернись. Обернись». — Пожалуйста, — беззвучно, одними губами. — Так, быстренько, начали… — за спиной Чона слышатся хлопки организаторов и редакторов. Все оживляются на площадке и девушка сбрасывает пуховик, разворачиваясь лицом к фотографу, который вцепился в неё зрачками едва не до боли в глазах. Нет. «Это не ты…» Вспыхнувшее осознание даёт облегчение и бьёт под дых одновременно. И всё то, что успело за такое короткое мгновение подняться из самой глубины, годами хранившееся на подкорках, разлетается, осыпаясь мелкой крошкой где-то внутри. Колет на кончиках пальцев. Он несколько лет не вспоминал о ней, похоронив все попытки, а с тем и надежду. К огорчению Чонгука, Чимин оказался прав. За два года после того, как он бросил поиски ничего не произошло. Судьба сыграла злую шутку, оставив внутри что-то, что не давало нормально дышать. И, вроде бы, Чон забыл, а точнее, глубоко утрамбовал воспоминания о зеленоглазой, улыбчивой незнакомке, голами забрасывая их отпечатками новых событий. Собирал моменты, пополняя копилку. Но даже если взять её и вытрясти полностью, один, всего один, останется там, прилипшим ко дну. — Чонгук, — перед глазами кто-то активно щёлкает пальцами, привлекая внимание и выводя брюнета из транса, — мы, блять, все сосульками сейчас станем. Посмотри на неё, — пальцем указывая на шатенку, у которой зуб на зуб не попадает, — ей детей ещё рожать, — на что девушка морщит нос и закатывает глаза. Какая банальщина. — А ну, давай, включайся, — усиленно хлопнув Чона по плечу главный редактор уселся в раскладное кресло, а его секретарь запорхала над ним с огромным стаканчиком горячего кофе из Старбакс и тёплым пледом. Чонгук прошелся замёрзшими пальцами по волосам, встряхнув головой, словно смахивая какое-то наваждение. Приложился лицом к ледяной камере и сделал первый кадр. Дальше всё пошло по привычному сценарию. Быстро отсняли нужный материал. Редактор доволен, модель в тепле. Чон закидывает камеру в машину, собираясь на другую локацию. Перед этим решает заехать за кофе: если пальцы отогреть можно в тёплом салоне, то внутренности нет. Пятая Авеню без пробки, как новогодняя ёлка без игрушек. Брюнет тихо матерится, потирая пальцами переносицу. Мысленно ругает себя за то, что не подумал и просто попёрся по самой загруженной улице города. Харин то и дело шлёт ему смс с фотографиями цветов и украшений, предлагает выбрать цвет скатерти и её материал. Чон едва не скрипит зубами, сжимая оплётку руля. Ему жутко хочется ответить ей, что ему глубоко насрать, какого цвета будет скатерть или какие на ней будут стоять цветы. Его это абсолютно не волнует, от слова «совсем». Хочется с горяча выпалить, что это важно и нужно лишь ей одной, а он просто плывёт по течению, в надежде, что когда-нибудь его куда-то да прибьёт. Машины нетерпеливо сигналят, водители которых, видимо, решили, что таким образом пробка быстрее рассосётся. Улица гудит, заглушая собственные мысли. Чонгук жмёт на кнопку радио и делает громкость повыше, чтобы хоть как-то сбить этот эффект пчелиного улья. Ведущий на радио тараторит какую-то несвязную чушь, объявляя, что следом будет звучать композиция по заказу для девушки в честь её дня рождения от её жениха. Гук берёт телефон в руки, смахивает пачку уведомлений от Харин, находит нужный контакт и отбивает сообщение о том, что может опоздать, так как нью-йоркские пробки, как смысл жизни. — С днём рождения, Стэйси. Я люблю тебя, — доносится из колонок голос ведущего, передающий послание, а Чон округляет глаза, таращась на приборную панель. «Да вы издеваетесь…» Ему хочется прочистить уши и каким-то образом промотать назад, чтобы убедиться, что ему послышалось. Ну, это просто не может быть правдой. Он не замечает, как делает несуразную ошибку в тексте, отправив смс. На что получает быстрый ответ о том, что всё в порядке, его дождутся, а ещё посмеиваясь над нелепостью последнего предложения. Он отбрасывает телефон на соседнее сидение и выключает радио, прерывая какую-то слащавую мелодию. Уж лучше гул машин, чем это. Спустя пол часа тянущейся пробки, дорога становится чуть свободнее, словно давая возможность вдохнуть. Чон сворачивает с улицы и паркуется у Старбакс, оставив машину на аварийке: надеется, что сможет по-быстрому взять себе кофе и поехать наконец к месту очередной съёмки. В кофейне, как всегда, много народу, огромная очередь. Чонгук готов выматериться вслух. На себя. Он будто не здесь находится, напрочь забыв, что это самая знаменитая кафешка и здесь всегда очереди. Но стоит согласиться, что здешний кофе не сравнится с другими и, возможно, это и дёрнуло, по привычке, Чона именно сюда. Брюнет встаёт в очередь, нервно постукивая телефоном по ладони. Ему жутко неудобно и стыдно, что он так опаздывает, заставляя людей ждать. Обычно он пунктуальный, внимательный и собраный на работе. Но сегодня, по необъяснимым причинам, всё со свистом идёт через задницу. Двадцать минуть изнурительной очереди и наконец он делает заказ, назвав своё имя, которое девушка у кассы тут же чёркает маркером на большом стаканчике. Ещё две минуты и Чонгук уже вылетает из кофейни, садится в машину и ставит кофе в подстаканник сбоку. Выруливает на дорогу и давит на педаль газа, стараясь не вляпаться по дороге ещё и за превышение скорости. Красный светофор на перекрёстке. Чон делает глоток кофе и едва не плюётся им. Напиток сладкий до рвотного рефлекса, кажется, там намешали все известные и неизвестные сиропы. — Кто пьёт это дерьмо? — кривится, пытаясь растворить быстрее на языке приторную сладость. Это не его заказ. Он давно не пьёт сладкий кофе… Прокручивает в руках стаканчик, чтобы убедиться в чьей-то ошибке. Находит чёрные буквы: «Стэйси» — выведено неаккуратным почерком. Резкий сигнальный гудок машины сзади заставляет вздрогнуть и едва не разлить напиток, встряхнув от неожиданности стаканом. — Блять, себе бибикай, мудло, — едва не криком. Злится, причитает себе под нос, покрывая нетерпеливого всеми выученными за тридцать пять лет матюками. Но стоило ему только поднять глаза на светофор, как понял, что завис на перекрёстке, когда горит зелёный. Ещё гудок. И ещё, уже в унисон со следующими машинами, стоящими в этом мини-заторе по вине брюнета. Тот в последнюю секунду успевает среагировать и сорваться со злосчастного пересечения, вдавливая педаль газа в пол. Ему сегодняшний день кажется какой-то насмешкой. Чьей-то очень неудачной, невесёлой и очень гнусной шуткой. Чон добирается до места фотосессии относительно быстро. Извиняется многочисленное количество раз и максимально концентрируется, дорабатывая рабочий день до конца, выполнив всё, что у него было по графику. Дом встречает тишиной и горой коробок, разбросанными вещами, едва не зверски вывернутыми шкафами. Со стороны может показаться, что квартиру ограбили. Но нет. Это всего лишь запланированный переезд. Чонгук стягивает обессилено пальто, оставляя его так и валяться в коридоре при входе, рядом с сумкой для фотоаппарата. Слишком лень что-то делать. Хочется лечь и умереть. Но он бредёт по коридору, сворачивая сразу в ванную. Ему нужен горячий душ и бутылка виски, потому что иначе, он понятия не имеет, как выдержит сегодняшний ужин в кругу семей. Струи воды бьют по коже, отдаваясь лёгкой вибрацией. Пена стекает к ногам, закручиваясь воронкой у слива. Гипнотизирует. Чон упирается руками в стену перед собой, смотрит под ноги, а в голове почему-то не пустеет, как того ожидалось. И по закону подлости, в памяти остаются только те фрагменты, от которых больше всего хотелось избавиться. «Стэйси» Шумит в ушах. Почему? Почему сейчас? Так внезапно и неожиданно, за один грёбаный день вдруг вскрылись все трещины, пробирая до дрожи своим сквозняком внутри. Гук, замотавшись в полотенце, проходит на кухню, доставая из верхнего ящика бутылку, стакан. Откупоривает и наливает себе виски. Тянет медленно, втягивая сквозь зубы воздух после. Выходит в гостиную, клацает пультом аудиосистемы, включая что-то не громко. Не глядя падает на диван. Неудобно. Что-то мешает под поясницей. Вытягивает из-под себя, не вставая. Куртка. Не сразу вспоминает её, хмурится, думая о том, его ли она вообще. Откидывает её в сторону, слыша какой-то посторонний хруст в ней. Смотрит с пару секунд, а в голове внезапно всплывает воспоминание одного зимнего вечера. Точно также, в предверии Рождества. Заснеженные улицы Нью Йорка, суета и… Она. Чонгук выпрямляется на диване, ставя стакан на журнальный столик перед собой. Тянет куртку на себя, сжимая её руками. Прощупывает и снова слышит глухой хруст. Медлит. Разворачивает подкладкой на себя и видит во внутреннем кармане скрученный в несколько раз, помятый красный пакет. Быстро достаёт его и не верит тому, что видит. Так не бывает. С влажных волос капают капли, моментально впитываясь в бумагу. Стирает влажные следы большим пальцем, разворачивая медленно пакет. На дне лежат те самые чёрные кашемировые перчатки. Смотрит, прикрыв рот ладонью. Брови выгибаются, глаза печёт. Он достаёт их и гладит мягкую ткань. Шумно выдыхает, нервно подёргивая ногой, не отрывая её от пола. Он ничего не понимает. Абсолютно ничего. Это злит и выбивает почву из-под ног. Зачем он нашел их? Зачем сохранил? Но что-то дёргает его снова полезть в карман куртки, словно руки не слушаются его, действуя по памяти. И замирает, нащупав там ещё кое-что. Картинки вспыхивает мгновенно в сознании, красочно возвращая на три года назад. Пальцы горят огнём, в горле скапливается слюна. Хочется прокашляться. Чонгук наконец вытаскивает небольшой кусок картона. Выцветший, чуть потёртый снимок, снятый на его любимый старый полароид. А на нём сверкающая тёплая улыбка и танец из крупных снежинок вокруг хрупкого силуэта, что радуется этому, словно ребёнок. Ему казалось, он совсем забыл, как она выглядит, старательно вытесняя её образ из памяти годами. И всё, что там осталось, всё, от чего он так и не смог избавиться — это зелёная, чарующая бездна её глаз; мягкие, слегка влажные от снега губы, и такие робкие объятия. — Стэйси… Она, снова, свалилась ему, как снег на голову, оглушив до звона в ушах и щемящего чувства в районе груди. Сегодня ему надо напиться…

***

      В ресторане непривычно шумно. Слишком много людей. Разгар вечера пятницы. Близится Рождество, а посему заведение пестрит яркими украшениями, символическими омелами, висящими над столами. Что за дурость? То есть все сидящие за столом по праздничной традиции должны целоваться? Несуразица. Чону она нравится. Традиция эта. Но в данном случае она теряет абсолютно весь свой шарм, превращаясь во всего лишь глупо применённое украшение. Их столик большой, прямоугольный. По обе стороны друг от друга умостились две семьи. Чонова и Харин. Чонгук сидит в центре, мягко поглаживая женское плечо. Давит прижившуюся за столько лет фальшиво-счастливую улыбку. Посмеивается над идиотскими шуточками отца его невесты. Пак и его девушка сидят аккурат напротив. Мужчины перебрасываются только им понятными взглядами. Ведут немой диалог друг с другом. Гуку смерть, как хочется рассказать Чимину о сегодняшнем дне, обо всём, что снежной лавиной рухнуло ему на голову. Выслушать очередной поток мата от друга, но всё же увидеть в глазах поддержку. Как и всегда… Пак хорошо понимает по выражению лица Чона, что того что-то тяготит, тревожит, пролегая еле заметной складкой между бровями. Он знает, как друг «любит» такие посиделки и как «пылает» любовью к семье Харин, поэтому перенимает инициативу на себя, привлекая всеобщее внимание. — Что ж, — Чимин стучит столовым прибором по бокалу, встаёт, — я бы хотел сказать пару слов, — Чонгук мысленно благодарит, но поджимает губы, предвкушая длительную, показушную, никому не нужную речь. — Я знаю этого гавнюка ещё с университета, — за столом слышатся сдавленные смешки, — он всегда отличался удивительным обаянием, заносчивым характером и до чёртиков умными мозгами. И когда он встретил Харин на последнем курсе, — смотрит на девушку. Та смущается, пряча улыбку в мужском плече рядом, — я понял, что потерял его. Окончательно и бесповоротно… — Чон грозится швырнуть в него хлопковую салфетку, собирая её в кулак. — Я серьёзно. Он пропадал каждый день. Мне казалось, я забываю, как выглядит лицо друга, — за столом поднимается тихий смех, шёпот. — Но когда он наконец решил меня познакомить с ней, я был очарован, удивлён и подавлен одновременно. Как? Разве может быть такое, чтобы люди настолько идеально подходили друг другу? — блондин получает локтем в бок от брюнетки, сверкающий взгляд. Сидящие переглядываются, переводя внимание на Чонгука и Харин. Чон улыбается до боли в уголках губ и мысленно душит Чимина самыми изощренными способами. Хочется поморщиться от приторности. Пак всегда был тем, кому слова давались слишком легко. А вперемешку с его лисьим взглядом и очаровательной улыбкой, эту смесь по праву можно было назвать самой гремучей и ядовитой. Поэтому, занимаемая должность редактора журнала «Time» — вполне оправдана. — Ему когда-нибудь говорили, что, порой, он бывает слащавый до рвоты? — Харин шепчет на ухо Гуку, закусывая губу, чтобы прервать подкравшийся смешок. — В этом весь Чимин, — лёгкая улыбка в ответ. Поглаживает девичье плечо, по привычке проскальзывает пальцами к шее. Надавливает, мягко массируя у корней волос. Девушка едва не закатывает глаза от удовольствия, соскальзывая ладонью под столом на мужское бедро. Гладит, ногтями проезжаясь по внутренней стороне, вблизи паха. И… удивительно, но Чонгук ничего не чувствует. Для него, это не более, чем механическое движение, не вызывающее абсолютно никаких чувств. — Завтра вечером репетиция свадьбы, надо готовиться… — шепчет, крепче сжимая пальцы на мужском бедре, — а мне сейчас хочется совсем другого, — оборачивается на Чона, целуя его запястье. — Успеем ещё, — улыбается. Тянется к девичьему лицу, оставляя лёгкий поцелуй на губах, заставляя её почти скулить. — Нам надо хорошо отдохнуть, — гладит волосы, уверяя её, что это необходимо. Но по правде, он просто хочет упиться в хлам этой ночью, до состояния невменяемости. Чтобы забыть. Попытаться забыть. Снова…

***

      Глухой стук кубиков льда о стекло бокала. На фоне приглушенно играет какая-то ненавязчивая мелодия. Свет горит только в гостиной, мягко рассеиваясь теплом от торшера. Не напрягает. Чон пьёт. Так, словно пытается утопить в алкоголе собственный разум. Скулы чуть сводит от крепости виски. Терпкость оседает на корне языка, заставляя шумно втянуть воздух, а после прочистить горло. Мысли всё так же роятся, но становятся чуть тяжелее с каждым последующим бокалом. Замедляются, словно кто-то нажал на кнопку скорости прокрутки, понижая её. На столике стоит наполовину опустошённая бутылка односолодового; разблокированный телефон, экраном вверх; парочка пригласительных на собственную свадьбу, в качестве пробных вариантов, и старый, чуть потёртый снимок девушки, которая умудрилась второй раз, всего за один день всколыхнуть его жизнь, переворачивая всё с ног на голову. Чонгук плавает глазами по содержимому, понятия не имея, что с этим всем делать. Ответ есть только на одно: виски — допить! Следующее приходит весьма внезапно, необдуманно, но почему-то очень уверенно. Он открывает чат и отбивает Чимину сообщение: Чон: Мне нужна твоя помощь. Завтра. Объясню всё при встрече. В четыре утра можно ответа не ждать, но он ему и не нужен. Блокирует экран, отодвигая смартфон на столике от себя, вместе с потёртым снимком. Словно вычёркивает пункт из списка дел. Виски становится всё меньше, а сознание всё мягче. Смотрит на пригласительные, на которых уродливо-витиеватым шрифтом выведены буквы их имён, какой-то до боли банальный текст, вроде: «Мы будем рады видеть Вас на нашем бракосочетании.» Чонгук читает и перековеркивает прочитанное, морщится. — Уродство… — отшвыривает бумагу от себя, смахивая со стола остатки. Ему глубоко плевать, как и что там будет написано. Лишь бы это всё быстрее закончилось. Градус уже хорошо разогрел кровь, но мысли о ней, никак не растворяются, хоть в петлю лезь. И единственное, что приходит на ум — это попросту сорваться на улицу. Ему нужен воздух. Может, так немного прояснится? Чонгук бездумно бредёт по полупустой улице. Мороз пробирается под настежь распахнутое пальто. Ему не холодно. А в голове растёт уверенность, что необходимо вытеснить всё ненужное из головы одним простым, но годами проверенным способом. Сам не замечает, как оказывается у двери до боли знакомой квартиры. Свежий и холодный воздух добавили немного трезвости, поэтому он достаёт телефон и пишет очередное смс. Исходящее: «Спишь?» Входящее: «Нет…» Звонит в звонок, переминаясь с ноги на ногу. Голову ведёт, но это и к лучшему. Ему просто надо. Хотя бы попытаться… Дверь открывается. Девушка встречает мужчину тёплым взглядом и совсем не по-детски закусывает губу. Чонгук входит в квартиру молча, останавливаясь в коридоре. Глубоко тянет воздух носом, впитывая такой знакомый и, вроде бы, родной запах. — Ты пил? — Харин спрашивает совсем тихо. Без претензии, просто интересуется. — Да, — коротко в ответ. Смотрит на неё темнеющим взглядом. — Кофе будешь? — делает шаг чуть ближе, оттягивая рукав домашней кофты. Чон отрицательно мотает головой, ухватившись за ткань на её животе. Тянет на себя, медленно. Обвивает за талию, прижимая плотно. Склоняется к лицу и целует. Глубоко, тягуче. Женские руки тут же ныряют под ворот пальто, плавно скользя по плечам, снимая его. Мужчина ловко скидывает ботинки, переступая через них, напирая на девушку. Она упирается спиной в стену, отклоняя голову в сторону, открыв шею для его обжигающих губ, так жадно впивающихся в кожу. Жарко. Стремительно становится жарко. Голова наконец освобождается. Возбуждение вытесняет всё ненужное. Всё правильно. Так и должно быть. Ему это и было нужно. Хотя бы на какое-то время. Забыться. Дать себе возможно вдохнуть полной грудью, наполняя лёгкие кислородом. Возможность разложить всё по полочкам, беря во внимание сложившиеся, вернее будет, свалившиеся обстоятельства. Да. Это то, что нужно. Чонгук подхватывает Харин под ягодицами, сажая себе на ладони, заставляя обвить ногами талию. Делает несколько шагов, сворачивая в спальню, и падает вместе с ней на кровать, вдавливая хрупкое тело в мягкость матраса. Жадно выцеловывает влажную дорожку на ключицах, стараясь не оставить следов. Одежда едва не с треском слетает с обоих, падая на пол. Тяжелое дыхание в унисон. Тёмные, словно патока, глаза напротив, тронутые поволокой. Беззвучное желание и нетерпеливые тонкие пальцы обвивающие мужскую шею, тянущие на себя, увлекая в поцелуй. Этой ночью ему необходимо лишь одно: слышать её томные стоны и понимать, что реальность ещё не окончательно рассыпалась.