Semper Ferox

      Долгое время ничего не происходило.       Цзян Чэн занимался своими делами и не встречался ни с кем, кроме Не Хуайсана, Мо Сюаньюя или Вэнь Цин. Мо Сюаньюй настоял на том, чтобы следовать за ним, потому что они оба были омегами, и вместе им было бы безопасно, но вместо этого Цзян Чэн бросил его Не Хуайсану со словами «Позаботься о нем», оставив бету в недоумении.       Все было нормально, не было ничего, что снова тянуло бы его в королевский двор. Со временем он узнал больше, и Вэнь Цин призналась, что чувствовала, что дух ее брата был выбит из строя какой-то неизвестной силой, и она думала, что это потому, что в доме мог быть кто-то, кто не отпускал его. Забавно, но, похоже, Вэнь Цин на что-то намекала, когда смотрела на него таким образом в отношении этого вопроса.       В любом случае, среди прочих особенностей, каким-то образом, она выглядела виноватой каждый раз, когда Цзян Чэн приближался к ней, это вызывало у него подозрения, но он доверял Вэнь Цин. Если бы это было дело должной важности, она бы ему обязательно сказала.       Хотя, несомненно, странно, как она настаивала, чтобы он все время был начеку; как будто бы он не знал.       Прошли дни, Цзян Чэн успокоился и вернулся к своей работе, и даже Альфа Яо больше не раздражал его. По милости Божьей.       Он научился готовить, семья Вэнь в королевстве была единственной семьей, которая готовила себе еду сама, а не пользовалась услугами королевской кухни во дворце. Причина была в том, что Вэни любили кислую и пикантную еду, в отличие от сладкой и слегка вегетарианской пищи королевства. Даже вода в семье Вэнь бралась из озера.       Цзян Чэну показалось странным, что они начали делать это только после его прихода, а потом он решил, что это потому, что Вэнь Нин хотел немного изменить еду, потому что он предпочитал острую. Иногда его поражало, насколько скрупулезным был его муж.       Но все это было миражом времени. Конечно, вскоре он должен был сломаться.       И вот однажды это случилось внезапно, когда Не Хуайсан и Мо Сюаньюй торопливо и тяжело дыша постучали в его дверь, когда часы пробили полночь.       — Возьми это, — сказал он, вталкивая в грудь флакон, наполненный алой жидкостью, и Цзян Чэн чуть не отшатнулся.       — Что за черт?! — возразил Цзян Чэн, наполовину сбитый с толку, наполовину разгневанный. — Ты знаешь, который час…       — Пожалуйста, возьмите это, — сказал Мо Сюаньюй, и его голос показался ему слишком поспешным, из-за чего Цзян Чэн с нерешительностью взглянул на пузырек.       — Что это такое?       Не Хуайсан застонал, когда Мо Сюаньюй огляделся.       — Ваньинь, мы не можем оставаться здесь долго, я же сказал тебе, что я не друг и не враг. Мне нужно уйти, прежде чем…       —Кто-то идет сюда, — догадался Цзян Чэн, сузив серые глаза. — А ты почему…       — Ваньинь, поверь мне, нас не видели, — сказал Не Хуайсан, а Цзян Чэн фыркнул, прежде чем вытащить пробку и осушить бутылку одним глотком. Это была очень горькая на вкус жидкость, и Цзян Ваньинь был почти уверен, что ему только что дали яд.       — Он вернулся, — заявил Мо Сюаньюй, как будто это имело смысл, и Цзян Чэн выгнул бровь.       — Кто?       — Лань Сичэнь, от подавления омеганских восстаний на юге.       И поскольку Цзян Чэну ничего не было ясно с этим заявлением, он наклонил голову набок, как бы говоря , ну и что с того? Лань Сичэнь был назначен, чтобы подавить растущее восстание омег, и он ушел три недели назад. Это сделало Цзян Чэна в некоторой степени счастливым, что омеги наконец-то восстали за свои права.       Конечно, он тут же выразил свое недовольство, а затем с полным неодобрением посмотрел на Лань Сичэня, что не осталось незамеченным альфой.       Но.       Это все еще не было ответом на его вопрос.              — Нам нужно уходить, — сказали они вместе, и в передней части дома послышались тяжелые шаги, а Цзян Чэн нахмурился.       — Пройдите через заднюю дверь, вас никто не увидит. — Он сказал им, они кивнули. Между ними тремя образовалась доверительная отношения, и это единственная причина, по которой Цзян Чэн выпил содержимое флакона. Когда он остался один в доме, в резиденции Вэнь воцарилась тишина, потому что у Вэнь Цин была ночная смена в лазарете.       Раздался сильный стук в дверь, и Цзян Чэн, прижав Саньду к себе, открыл дверь, в которую вошли пятеро хорошо вооруженных охранников.       — Неужели будить людей посреди ночи стало новым развлечение для Имперских рыцарей? — спросил он, когда один из них вышел вперед. — Верховный дворянин, Лань Сичэнь приглашает вас в свои личные покои.       — Почему?       — Мы должны вас туда проводить.       Цзян Чэн нахмурился, скрестив руки на груди.       — Попроси Лань Сичэня позвать меня утром, а не посреди ночи.       — Если вы сейчас не пойдёте с нами, он придёт сам.       Цзян Чэн почувствовал, как напряглись мышцы его челюсти, и нахмурился, глядя на охранников. Он не хотел, чтобы резиденция его покойного мужа была осквернена присутствием этого человека. Поэтому он пошел дальше, не подозревая, размышляя о том, какую связь имели события, произошедшие сегодня вечером. Не Хуайсан и Мо Сюньюй знали, что должно было произойти что-то плохое, Цзян Чэн еще не знал, что именно, но, по-видимому, они не могли этого предотвратить, поэтому решили помочь ему, как могли.              Что это была за жидкость, и что, черт возьми, в ней было?       Как только Цзян Чэн переступил порог дома Лань, он почувствовал, что впадает в еще большее замешательство.       По всему дому были талисманы и амулеты, словно они отгоняли какое-то зло, и Цзян Чэн понял, что это были сдерживающие талисманы. Больше для того, чтобы то, что было внутри, не могло выбраться наружу.       Выставленные охранники, все они были альфами, смотрели на него так, словно он должен был понести справедливое наказание за свои преступления.       Его хватка на ручке двери в личную комнату Лань Сичэня на мгновение ослабла, когда предчувствие проползло мимо оврагов его скрытой неуверенности по нитям в его сердце. Что-то подсказало ему развернуться и бежать. Тем не менее, он отбросил эти мысли и толкнул дверь.       Первое, что пришло ему в голову, было то, что его комната могла бы быть достаточно большой, чтобы вместить три деревни, нелепая идея, учитывая, что он был единственным, кто там жил. Это казалось пустой тратой.       И второе, что снизило значимость, был запах, который исходил от серебристо-окрашенных стен. Запах был пьянящим и навязчивым в том смысле, что он заставил его омегу заволноваться, и Цзян Чэн обнаружил, что прижимается к Санду.       — Разве моя клетка не прекрасна, Ваньинь?       Он резко поднял голову в сторону альфы, который наблюдал за его движениями с того момента, как он вошел в комнату.       — Она действительно отражает своего владельца, — прорычал Цзян Чэн, но это было легче, чем он ожидал, и что-то здесь не сходилось.       Лань Сичэнь встал со стула и медленно двинулся вперед, и когда он оказался достаточно близко, Цзян Чэн почувствовал резкие запахи серебра и сандалового дерева. Вторжение и всепроникающий. Крошечный комок страха спустился со лба Цзян Чэна до точки, в которой Цзыдянь раскрутился сам по себе.       — Зачем ты меня сюда позвал?       — Бунт омеги — это нечто странное. — Лань Сичэнь начал почти так, словно писал сочинение. — Разве они не понимают, что бесполезно бунтовать против превосходства альф? Очевидно, что первостепенная важность омеги — заботиться о своем альфе?              Цзян Чэн в ответ зарычал, и Лань Сичэнь тут же устремил на него пристальный взгляд.       — Я победил несколько сотен из них, я один.       Цзян Чэн поднял бровь, подавляя отвращение.       — Чего ты хочешь? Чтобы я похлопал тебе по спине?       Лань Сичэнь посмотрел на него, и это дало Цзян Чэню короткую возможность оценить ситуацию, в которой он оказался. Лань Сичэнь был на два уровня дальше, чем альфа-самцы, ему следовало бы иметь партнера или кого-то еще, кого бы он нанимал, чтобы проводить свои гоны, и все же, здесь был Цзян Чэн.       — Это было тяжело, Ваньинь. — Лань Сичэнь лениво приблизился. — Проводя все время в сражениях на этих полях , я мог думать только об одном. Все эти долгие ночи сражений, только об одном.       В этом не было никакого подтекста, но Цзян Чэн почувствовал, как его кровь застыла в жилах, когда волны аромата накатили на него.       — Говори прямо.       — О тебе, Ваньинь, — сказал Лань Сичэнь, облизывая уголок губ. — И о представлении того, что ты подо мной.       Цзян Чэн почувствовал, как содержимое его желудка подкатило к горлу, прежде чем он проглотил его.              Каким-то образом, возможно, на лице Цзян Чэна отразился страх, это добавило бурное выражение счастья на лице Лань Сичэня.       — Страх тебе к лицу, Ваньинь. — Он сказал, заинтригованный, и когда он подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть, Цзян Чэн взмахнул Цзыдянем, защищаясь, но тот был пойман прямо в голые руки Лань Сичэня. Не дрогнув, он пролил след крови на его снежные одежды, когда притянул его ближе.       Ужас стиснул грудь Цзян Чэна, когда он понял, к чему все идет. Он смутился, прежде чем его лицо исказилось.       — Ты подлец, — пробормотал омега, взглянув в цветущие золотые глаза.       — О, но Ваньинь, разве это не ты просил меня отбросить притворство? — спросил Лань Сичэнь, когда его окровавленная рука потянулась к запястью Цзян Чэна. — Действовать открыто?       — Потому что я хотел открыто презирать тебя! — нахмурился Цзян Чэн.       Он отбросил руку, но Лань Сичэнь не остановился на этом, он схватил меч, висящий на боку Омеги, и разоружил его простым культивационным приемом. Это заставило Цзян Чэна отскочить назад, когда он уставился на него.       Даже после этого он всё ещё сопротивляется? Лань Сичэнь почувствовал, что его разум осознает выносливость омеги перед ним, его укрощение должно быть удовлетворительным.       — Ты всегда выглядишь так, будто ты слишком возвышенный , — начал альфа, быстро двигаясь. — Что даже я был ниже тебя.       — Ты ищешь моего одобрения, благородный Лань Сичэнь?       — Нет, но, безусловно, унизительно не иметь этого, — сказал он, протягивая руки.       — Не трогай меня, черт возьми, — закричал Цзян Чэн, ударив кнутом прямо по телу Лань Сиченя, от которого тот легко увернулся.       — Почему? Разве ты не для этого создан? Чтобы угодить альфе. — спросил Лань Сичэнь. — Или ты собираешься поверить в чушь о том, что ты можешь представлять что-то большее?       — Я не твоя игрушка! — закричал он, намереваясь сдернуть с Лань Сичэня кожу вместе с костями.       — Или ты предпочитаешь, чтобы я тебя соблазнил?       Цзян Чэн пришел в ярость от этих слов.       — Сдавайся, Ваньинь, сдайся мне.       — Как хочешь! — прорычал Цзян Чэн, крепко держа кнут. — Лань Сичэнь, я тебя сломаю.       — Ты? — спросил Лань Сичэнь, удивленный. — Ты сломаешь меня ?       Не отвечая, Цзян Чэн кинулся в бой так же яростно, каким он был известен. Он попытался вернуть Санду в свои руки. Только из-за того, что его концентрация пошатнулась в тот самый момент, Лань Сичэнь взмахнул Шоюэ. Чтобы избежать этого, Цзян Чэн поспешно отступил, поскольку Лань Сичэнь использовал это как отвлечение, чтобы лишить его Цзыдяня.       Он оттолкнул его, прежде чем оседлать омегу, лежащего на земле, и Цзян Чэн лежал под ним, бессильный.       Но разве пламя стойкости рассеялась в его бурных глазах?       Конечно нет.       Лань Сичэнь предположил, что потребуется нечто большее, чтобы заставить человека, находящегося под ним, чтобы манипулировать им. О, но у него было достаточно времени, недели должно быть достаточно, чтобы научить омегу его положению. Он позволил своим пальцам провести по челюсти Цзян Ваньиня, любуясь тонкой кожей, которая обволакивала плоть его Омеги.       — Ты прекрасен, Ваньинь. — Прошептал он, чувствуя, как его лоно приближается к нему. Цзян Чэн издал низкий гортанный звук, прежде чем обнажить зубы на пальцах Лань Сичэня, укусив их с намерением вырвать их его руки.       Лань Сичэнь зарычал, и кровь потекла из его пальцев, когда он отдернул их, и он посмотрел вниз с темным обещанием.       — Я приручу тебя, — с суровой стойкостью поклялся он Цзян Ваньиню, а тот ответил ему почти как равный.       Он потащил Цзян Чэна к своей кровати, пока тот все время дергался и кричал, прежде чем его бросили на кровать. Омега уставился на него с явным отвращением. Лань Сичэнь подумал использовать свой альфа-голос, но решил этого не делать, ему нравился Ваньинь в его собственном облике. Было бы гораздо лучше наблюдать, как его приручают.       Цзян Чэн царапал его кожу, глубоко впиваясь ногтями в грудь альфы, и он пришел к болезненному осознанию. Он ничего не мог сделать. Ничего, что помешало бы этому зверю лизать, оставляя отметины на его коже. Он прижался губами к губам Цзян Чэна, уговаривая омегу сдаться, но тот отказывался.       — Ты согласишься на это. — Сказал Лань Сичэнь, срывая с Цзян Чэна одежду, чтобы обнажить его тело. — Ты научишься принимать это.       Произошло нечто странное, Цзян Чэн посмотрел на него на мгновение, прежде чем рассмеяться. Смехотворно рассмеялся ему в лицо, словно было что-то настолько очевидное, что Лань Сичэнь не смог увидеть.       — Ты не понимаешь, — сказал Цзян Чэн, и в его голосе звучала ярость, сменяющаяся удовлетворением. — Я могу быть омегой, а ты альфой. Возможно, с помощью грубой силы и привилегий ты согнешь мое тело. Но захочу ли я когда-нибудь добровольно такого зверя, как ты?       И он приподнялся поближе к человеку, прежде чем выплюнуть:       — Никогда , ни в этой жизни, ни в другой.       Это стало последней каплей для Лань Сичэня, прежде чем он потерял контроль и полностью погрузился в свой гон. Цзян Чэн отказался дать ему удовольствие увидеть того, как его глаза горят от слез, поэтому закрыл глаза и спрятал свои крики подальше.       Цзян Чэн выдержит.       Он будет терпеть жару с горьким негодованием, он будет терпеть боль, терзающую его сердце в ребрах, он будет терпеть ненависть, которую он испытывал к своему телу, чтобы удовлетвориться теплом и запахом альфы.       Лань Сичэнь схватил его, как зверь, какими были все альфы в этом Королевстве, худший из них.       Его пальцы сжимали все тело и оставляли следы, Цзян Чэн почувствовал, что отстраняется.       Станет ли его тело святилищем грехов Лань Сичэня,после изнасилования?       Следы укусов отпечатались красным на его коже, он почувствовал удушье, когда Лань Сичэнь пронзил его тело, причинив ему неимоверное количество боли и удовольствия.       Удушье сжимало горло Цзян Чэна, и он надеялся, что мать простит его за то, что он такой хрупкий, беспомощный не из-за своего пола. Беспомощный перед предрассудками, направленными против него.       Лань Сичэнь не останавливался, и это навело Цзян Чэна на мысль, что он никогда этого не сделает, а омега почувствовал, как от стыда съеживается, глядя на ночное небо.       Но он не издал ни звука, не вымолвил ни слова.       Должно быть, это была пятая шестая ночь, когда гон Лань Сичэня отступил. К тому времени Цзян Чэн обнаружил, что он ничего не чувствует, ни гудения ночных птиц, ни пота того, что осквернило его, ни собственного дыхания.       Он выглядел как сломанная кукла.       — Я приду за тобой снова, Ваньинь. Это не конец.       Цзян Чэн даже не услышал этих слов, когда он, спотыкаясь, встал с кровати, впервые за много дней начав ходить, так как его колени дрожали и не могли выдержать, но Цзян Чэн не остановился, пока не надел то, что осталось от его одежды, ровно столько, чтобы прикрыться с уважением.       Снаружи не было ни стражи, ни свидетелей его изломанного пути к резиденции Вэнь, поскольку он не осмеливался поднять глаза к звездам.       Он был слишком унижен и с трудом добрался до Вэнь Цин, спавшей у порога, словно она ждала его возвращения. Она пошевелилась от его шагов и поднялась, как львица ото сна.       — Ваньинь! — встревоженно крикнула она.       — Не надо. — сказал Цзян Чэн, не глядя на нее, держа в воздухе обнаженный Санду. — Не подходи ко мне.       — Ваньинь, — остановилась Вэнь Цин, и ее легкие выдержали еще один вдох. — А-Чэн, что он с тобой сделал?       Цзян Чэн позволил своему омеге поселиться в привычном месте, где он остановился.       — Нет ничего, что можно было бы стереть сейчас.       Ответ разбил вдребезги все надежды Вэнь Цин на благополучие ее зятя. Всем альфам королевства было отправлено сообщение, и когда она пошла в резиденцию Лань, чтобы потребовать его возвращения, ее остановили несколько стражников, которые оттолкнули ее обратно в дом Вэнь.       — Ваньинь, это не твоя вина, — сказала она, и Цзян Чэн вложил меч в ножны, чувствуя, как горечь подкатывает к горлу, когда он направил свой взгляд.       — Ты думаешь, я этого не знаю? Ты что, меня за дурака принимаешь? — рявкнул он.       — Мы не можем здесь оставаться, — сказала она в знак отпущения грехов. — Мы направимся в официальную резиденцию клана Вэнь.       — Он не отпустит меня.       Вэнь Цин в шоке отступила на шаг.              — И отступать от него бессмысленно, — заявил Цзян Чэн, вздрогнув. — Я не дам ему возможности наблюдать за тем, как я бегу, а потом терплю неудачу.       Вэнь Цин почувствовала, как ледяной холодок пробежал по ее спине, когда она наблюдала, как шел ее единственный член семьи, но в его ногах был заметен признак хромоты, и это все больше ломало ее с каждым шагом Цзян Чэна. Она упала на жесткую землю, уязвимая. Это было то, чего она боялась все это время, она знала, как могут поменяться столы и как они будут угрожать, когда это произойдет.       Она могла бы написать своему дяде, Вэнь Жохань был бы возмущен этой новостью, и его супруг смог бы проконтролировать своего племянника. Но Лань Сичэнь был слишком внимательным, не было писем, которыми обменивались без его предварительного просмотра.       Все королевство было у него под ногами.       И они тоже.       Потребовалось некоторое время, но Цзян Чэн приготовил себе ванну, и сначала она была горячей, но Цзян Чэн потерял чувство времени. Как долго он был здесь? Даже когда вода шипела на его ранах, все это было опухшим и изуродованным. Он мог видеть их, прямо там, на своей коже.       Они не уходили.       Почему они не проходят?       Он начал тереть эти раны до красного цвета, следы на его бедрах стали фиолетовыми из-за него.       Почему , он почесал кожу, они не уходят? Почему эти следы не…       Почему?       И только тогда, когда слезы скатились с его глаз, он позволил себе опуститься в ванну, чтобы кричать во все легкие в воду. Он рыдал, пытаясь почувствовать биение своего сердца, надеясь, что вода очистит его, очистит от прикосновения альфы и его жара и…       Цзян Ваньинь вздрогнул.       Разве изнасилование могло доставлять удовольствие, если все, что он чувствовал, это боль?       Пульсация в бедрах и подгибание пальцев ног, о, как бы он хотел, чтобы они никогда не наступали, Пристань Лотоса никогда не была бы разрушена, и его бы не втянуло в эти стены.       Он знал об омегах, которых так забрали, он читал о них и о том, как они справлялись. Всегда была пустота, как всегда, но волноваться было не о чем, потому что каждая омега в конце концов примет своего альфу.       — Принять его? — спросил себя Цзян Чэн, увидев свое отражение в воде. — Я бы предпочел, чтобы мое золотое ядро было сожжено.       Он вытерся и успокоился, онемев, когда вышел в чистой одежде, ему нужно было время для себя, и он это знал. Цзян Чэн отдернул занавески, чтобы отвести взгляд от полуночного неба, на котором звезды пытались мельком увидеть его.       Он следил за огнем в своей комнате, чтобы согреться, и смотрел на угли, которые он оставил после себя. Цзян Чэн сомневался, что у него когда-нибудь будет достаточно времени, чтобы вернуться к тому, кем он был.       Или, возможно, он никогда не вернётся.       Цзян Чэн услышал звук за дверью и заскрежетал зубами. — Вэнь Цин, ты мне не нужна…       — Тебе нужно кое-что узнать, — послышался ее голос, и она медленно восприняла его молчание как разрешение войти с чем-то белым в руках.       — Что узнать?       — Тебе предъявлен иск.       Это каким-то образом дошло до Цзян Чэна сквозь затуманенный разум.       — Иск?       Вэнь Цин вздохнула, понимая, что это не будет воспринято хорошо, и протянула ему свиток.       — У альф есть неофициальные способы заявить права на омегу: они посылают иск, согласно которому никто не может ухаживать за омегой или забирать их в каком-либо смысле этого слова.       — Он не может этого сделать, — пробормотал Цзян Чэн, чувствуя, как боль пронзает кожу. — Лань Сичэнь, этот ублюдок!       — Он может. Это давняя традиция, если кто-то хочет представляе общую угрозу.       Это было по звериному.       Конечно.       Но Цзян Чэн чувствовал, что он не сможет ничего сделать против него, но он будет проклят в преисподней и ее землях, если сдастся без борьбы насмерть. Вэнь Цин наблюдала за его застывшим лицом, гадая, не взорвется ли он в любой момент.       Он этого не сделал.       Он взял свиток и, даже не читая, бросил его в огонь, прежде чем смотреть, как он горит у его ног. Было немного дикости в том, как он поглощал вид того, как свиток превращается в пепел, почти как будто это было то, что он собирался сделать.       И, возможно, именно это побудило Цзян Чэна дать клятву.       Он не встал на колени.       Что бы ни случилось, он никогда не встанет на колени.