Semper Ferox

      Люстры над тронами знати, обращенные вниз нефритовыми осколками, ощущались особенно остро, и создавалось впечатление, будто они олицетворяют жестокость Двора Культивирования.       Это было бы точным замечанием, если бы кто-то спросил Не Хуайсана. Обычно он не присутствовал на аудиенции Суда, если только скука не застала его в один из его беспокойных дней. Как это было сегодня. Он присоединился к суду, чтобы сесть на трон своего брата, Цзинь Гуанъяо позволил ему это сделать, потому что Не Минцзюэ обычно никогда не бывал там.       Кроме того, все, что Не Хуайсан хотел сделать, это наблюдать, поэтому ему разрешили, он сел на роскошное кресло, не очень большое, но по-своему уникальное. Только сев, он заметил легкие признаки тихой активности, которая шепталась вокруг, и тогда он, наконец, заметил, что было не так.       Рядом с троном Лань Сичэня стоял трон поменьше.       При более близком рассмотрении Не Хуайсан понял, что троны не были расположены совсем рядом друг с другом. Меньший каким-то образом находился на более низкой платформе, и внезапно у Не Хуайсана возникло нехорошее предчувствие по этому поводу.       Двери Двора распахнулись, и тонкие, мерцающие золотые занавеси поднялись, когда Цзян Чэн мощными шагами направился к центру Двора, сложив ладони рупором в приветственном жесте и поклонившись, но не так низко, как требовалось.       — Какую помощь этот человек может оказать Вашей светлости? — спросил он, решительно отвернувшись от чьих-либо глаз, наблюдавших за ним.        Как будто все в суде знали, что с ним случилось.       И все же.       Однако они хранили молчание.       Цзян Чэн давно понял, что жидкость, которую дали ему Не Хуайсан и Мо Сюаньюй, была контрацептивом. Ну, по крайней мере, у него не будет ребенка, рожденного от изнасилования , — так он думал про себя.       Он вернулся на работу всего через три дня и пришел в замешательство, когда обнаружил, что его офис закрыт, а Имперские рыцари сообщили ему, что им приказано доставить его ко двору.       Чего они хотят теперь?  Цзян Чэн прорычал себе под нос, позволяя проводить себя в зал суда. Он задавался вопросом, не пытается ли Лань Сичэнь приручить его еще больше, и едва ли он был неправ теперь, когда стоял на ногах с прямой спиной.       — Пожалуйста, все, — объявил Цзинь Гуанъяо, привлекая всеобщее внимание. — Поприветствуем наше новое пополнение в Дворе Культивирования.       Не Хуайсан спрятался за веером, проницательно глядя на императора. Он почти рассмеялся, потому что это было так в характере императора — поддаться желаниям Лань Сичэня. Если Цзян Чэн официально явится ко двору, это будет постоянным напоминанием омеге о привилегии, которой обладает высший вторичный пол.       Что он просто экспонат, словно симпатичная маленькая омега, которую держат рядом с могущественным альфой.       Не Хуайсан наблюдал, как на лице омеги сверкают веснушки гнева, эмоций было много, но превыше всего было достоинство или, скорее, его отсутствие, которое оскорбило его, когда он мельком увидел трон, который у него был. С тем, как он на него уставился, у него могли быть наручники, прикрепленные к его рукам и ногам.       И, судя по всему, он был не единственным, кто так себя чувствовал.       — Ваше Величество, как это может быть? — спросил Альфа Яо, словно возмущенный одним лишь заявлением. — Он Омега и без официального сражения не может просто войти в Двор. Это разгневает сами Небеса!       Цзян Чэн уставился на альфу, размышляя, следует ли ему раздражаться взглядами Альфы или согласиться с его эгоистичными намерениями. Он хранил молчание, пока пронзительные серые глаза метнулись к меньшему трону, а затем к дворянину, сидящему прямо над ним. Лань Сичэнь встретил его взгляд с насмешливой улыбкой.       Естественно, омега в Цзян Чэне съежился и автоматически подчинился, его пальцы на мгновение дрогнули, а улыбка на губах Лань Сичэня стала шире, но Цзян Чэн вместо этого сжал кулак и выпрямил спину.       — Альфа Яо, Двору Культивации нужно внести изменения. Пришло время нам продемонстрировать гибкость. — Цзинь Гуанъяо терпеливо ответил, пока Цзян Чэн вонзал ногти в кожу его ладони, потому что истинная причина была ясна любому, кто обладал хоть каплей остроумия.       — Но Император, без честной победы в битве с Высшим дворянином Двор Культивации никого не пускает в свои владения, — сказал Альфа Яо своим обычным тоном , и Не Хуайсан вздохнул, увидев, каким пронзительным стал голос мужчины, словно это  он  сам стал жертвой ущерба.       Прежде чем Цзинь Гуанъяо успел сформулировать ответ, Цзян Чэн повернулся к альфе.       — Так что, Альфа Яо хочет сразиться со мной сейчас?       Это был странный поворот событий.       Не Хуайсан опустил веер и пристально посмотрел на Цзян Чэна, что-то изменилось в том, как он себя держал. И бета был почти уверен, что увидел заговор, мелькнувший в умных серых глазах       — Я... Конечно! Ты думаешь, что сможешь победить? — сказал Альфа Яо, когда тревога отразилась на лице Императора.       — Я должен напомнить вам двоим, что независимо от результата Цзян Ваньинь все равно официально войдет в состав Двора Культивации , — повторил Цзинь Гуанъяо, многозначительно указывая на трон под Лань Сичэнем. — Его место уже занято.       Если бы взгляд мог убивать, Цзян Ваньинь одним своим взглядом уничтожил бы весь зал суда.       — Как пожелаете, Ваше Величество. — Сказал Цзян Чэн, прежде чем вытащить меч, разрезая воздух вокруг яростной аурой фиолетового цвета. Санду, казалось, был во многом похож на своего хозяина: острый на язык, чтобы раны кровоточили, и поддающийся искушению быть просто изысканным. И, конечно, клинок Альфа Яо не мог сравниться с ним, но прямо перед началом битвы, прямо там, в зале суда, Цзян Ваньинь улыбнулся.       У него что-то на уме,  — лукаво понял Не Хуасян.  — Но что он собирается делать на открытом суде?       Что он может...       Битва началась.       Было ясно, что Цзян Чэн тянул время, уклоняясь от атак, и Не Хуайсану показалось — только потому, что он видел, как Цзян Чэн сражается раньше — что омега сдерживается. Это заметили и Лань Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо, первый из которых позволил себе равнодушно бредить глазами вокруг своего омеги.        Лань Сичэнь задавался вопросом о причине этого шоу, Цзян Чэн в конечном итоге предстал перед судом вместе с ним.       Тем не менее, он все еще продолжал эту маленькую игру в сражение. Его любимый питомец просто не знал, когда сдаваться, не так ли?       Но скоро он это сделает.        Бой продолжался неинтересно, так как Цзян Чэн начал тыкать в бока Альфы, словно подталкивая его к гневу. Альфа Яо, в своем темпераменте не желая терять лицо, вложил всю свою энергию в конкретную атаку, которая была наступательной и обычно использовалась для того, чтобы отбросить меч противника, чтобы разоружить его.       Цзян Чэн заметил, что то, чего он ждал, наконец-то произошло: он повернул Санду в воздухе, полностью ослабив хватку на мече, который полетел вверх.       Не Хуайсан нахмурился:  — Наверх?       Саньду рванулся вперед с впечатляющей скоростью, прежде чем проломить себе путь через канаты, удерживающие люстру прямо над Лань Сичэнем. Застигнутый врасплох, но проворный, как всегда, Лань Сичэнь быстро избежал того, чтобы его раздавила тяжелая стеклянная люстра.       Но он не был ее целью.       Трон, созданный для Цзян Чэна, был разбит вдребезги, превратившись в горькие частицы серебряной пыли, и от них ничего не осталось, когда Саньду развернулся и вернулся в ножны Цзян Чэна.       — Брат, ты в порядке? — обеспокоено спросил Цзинь Гуанъяо, когда Цзян Чэн шагнул вперед в хорошо завуалированной попытке беспокойства, которая была оправдана его запахом, пропитанным обманчивым беспокойством.        — Ты ранен, Альфа Лан?       От сладости запаха в глазах Лань Сиченя мелькнула лишь тень карательного намерения, но он так же быстро его скрыл.       — Конечно, нет, мой Омега.       Эта фраза заставила Цзян Чэна с силой улыбнуться, чтобы выразить свою неприязнь.       — Ну, тогда, — небрежно продолжил он, осматривая трон, который был так жалко раздавлен. — Похоже, это изначально никогда не было моим местом.       Цзинь Гуанъяо прищурился, но его взгляд остановился на Лань Сичэне, на лице которого застыла улыбка, но костяшки пальцев, крепко сжимавших Шоюэ, побелели, и это само по себе было утверждением его гнева.       — Возможно, Альфа Яо был прав, — заявил Цзян Чэн, застав врасплох и упомянутых, и слушавших его. — Возможно, эта многогранность разгневала Небеса.       — Омега Цзян Ваньинь, — обратился Цзинь Гуанъяо, не желая уступать. — Это было решено волей Императора, и это…       — Мой уважаемый император. — Цзян Чэн робко оборвал его, используя свой запах для сражений. — После такого ошеломляющего инцидента я умоляю вас изменить вашу волю.       И с изящной улыбкой на губах он продолжил:       — Сами Боги не разрешают мне претендовать на такое положение в Суде. Конечно, Его Величество не желает же провоцировать самих Богов, не так ли?       Это не была мольба.         Это был вызов.       В котором Цзинь Гуанъяо не мог участвовать, не открыто при дворе, не при всех, кто наблюдает и поддерживает его репутацию, потому что это то, что делает человека сильным в этих стенах. Поэтому он просто выплеснул свои дурные пожелания на этого омегу.       — Я тоже так думал, — пробормотал Цзян Чэн, достаточно тихо, чтобы его едва уловили уши слушателей.       — Я польщен, что Суд по делам культуры счел этого достаточно достойным, чтобы сделать его частью себя. Я буду вечно проклинать несчастье, которое мешает мне.              Он поклонился и сложил ладони рупором, прося разрешая уйти, но Цзинь Гуанъяо просто отвернулся от него, приказывая ему уйти.       Цзян Чэн повернулся с высоко поднятой головой, и его пурпурные одежды развевались по сторонам, когда он двинулся вперед, не оборачиваясь, потому что, когда Бог Войны спускается с поля битвы, он не оборачивается, чтобы разобрать хаос, оставленный им после себя.       Не Хуайсан наконец понял, чего не смогли добиться все в Дворе Самосовершенствования.        — Этот человек не может сдаться не потому, что не хочет, —  подумал он почти благоговейно,  — а  потому, что он не знает поражения, и она ему неизвестна.  

***

        Как бы поразительно это ни звучало, Лань Сичэнь не стал искать его, но Цзян Чэн знал, что это скоро наступит. Он знал альф, он знал намерение быть хищным, Лань Сичэнь в основном прятался в тени, чтобы застать его врасплох.       Иногда Цзян Чэн смотрел в унылую даль с вопросами о самоуничтожении.       Собственно, что у него здесь было? В этом проницательном и беспощадном мире, где на таких, как он, всегда смотрели свысока, зачем он все еще здесь? И тут он вспомнил Вэнь Цин. Которая, как ни странно, стала единственной альфой, которого он когда-либо уважал.       На этот раз он сел и задумался.        Почему Бог создал людей равными, если он собирался допустить их разделение по признаку пола? Что же было настолько постыдным для Альфы признать Омегу равным себе? Неужели это было так трудно, что, возможно, привилегия не равна качеству характера?       Он встретил сотню альф, немногие из которых прощали и верили в незыблемость трех полов, равных в плане закона и справедливости. Он встретил тысячу омег за пределами Юньмэна, и все они верили, что это их судьба.       На самом деле, это на мгновение остановило бы Цзян Чэна и заставило бы его задуматься: был ли он неправ, так часто бросая вызов?        И тогда он думал:  «Нет, это не то. Нас не должны рассматривать так, как предполагает наш пол, нас должны рассматривать как людей, быть омегой, бетой или альфой — это просто неотъемлемая, но не самая важная сущность человечества.»       Однако что-то подсказывало Цзян Чэну, что людям потребуются целые эпохи, чтобы понять это. Потому что люди считали, что имеют право подчинять себе тех, кто ниже их по статусу, по праву рождения.        И образ Лань Сичэня проступил прямо сквозь, когда Цзян Чэн открыто нахмурился. Было что-то глубоко тревожное в альфе, это было удивительно не то, что он изнасиловал Цзян Чэна, хотя какая-то часть Цзян Чэна наводнила бы мысли о том, чтобы вогнать Санду в самое сердце альфы — если бы оно у него было.        Но его пугало не это, а неотступное чувство, что Лань Сичэнь мог поступить  гораздо  хуже.       Впервые Цзян Чэн почувствовал страх перед альфой, и он не был рожден ужасом или чистым унижением от того, что он мог сделать. Просто тот простой факт, что он был дикарем, настолько искусным в своих движениях, что это вызвало у Цзян Чэна тошноту, когда он покачал головой и закрыл двери своего кабинета.       Коридоры освещались красными лампами, когда он шел по ним, была туманная красная дымка, которая проникала сквозь сами стены, и Цзян Чэн был так глубоко погружен в свой мыслительный процесс, что он чуть не подпрыгнул от страха, когда услышал голос, прервавший его прогулку.       — Могу ли я быть достаточно смелым, чтобы предположить, что ты думаешь обо мне?       Цзян Чэн почувствовал, как дрожь страха пронзила его душу, но он ничего не показал снаружи.       — Думаю о том, когда ты упадешь замертво, да, я полагаю.       — Иногда я задаюсь вопросом, Ваньинь, — сказал Лань Сичэнь. — Ты  пытаешься  действовать мне на нервы?       — Я бы не упустил такую ​​возможность, благородный господин Лань Сичэнь.       Лань Сичэнь прислонился к стене, когда в комнату проникал лунный свет, и он выглядел настолько болезненно красивым, что Цзян Чэн подумал, что если бы он не был столь очевидно демоном, он бы легко принял его за человека.       — Если это тебя хоть как-то утешит, — сказал Лань Сичэнь, слезая со стены и направляясь к нему. — Я не думал о другом с тех пор, как уложил тебя в постель.       Цзян Чэн ощутил, как его нервы напрягаются, и он приготовился.       — Почему?       — Полагаю, ты был более изыскан.        — Когда ты берешь меня силой, это так, — резко напомнил Цзян Чэн, а Лань Сичэнь с улыбкой склонил голову набок.        — Ты так говоришь, но твое тело было с этим согласно, не так ли?       Цзян Чэн горько рассмеялся:       —Вот почему я никогда тебе не достанусь.       Лань Сичэнь улыбнулся:       — В конце концов ты научишься принимать меня, и когда это произойдет, ты сдашься мне.       Цзян Чэн уставился на него с неописуемым выражением лица, словно он знал что-то, чего не знал Лань Сичэнь, словно была часть всего этого, к которой он каким-то образом стал причастен.       — Осторожнее, Высший Дворянин, Альфа Лань Сичэнь, — зловеще сказал он. — Я сломаю тебя.       — О, ты, конечно, можешь попробовать, — сказал Лань Сичэнь, подходя ближе, и Цзян Чэн тут же отступил назад, подальше от альфы, который поднял бровь. — Должен ли я снова применить силу, Ваньинь?       Смутное напоминание заставило Цзян Чэна вспомнить, что он принял алое зелье утром, он делал это каждое утро с той ночи. И только боль была ощутима, когда Лань Сичэнь заставил его покачнуться, прижавшись спиной к стене, пока альфа продолжал его губить.       Его руки, они  никогда не  останавливались. Грубые и сильные, когда они держали Цзян Чэна против его воли. И какая-то часть Цзян Чэна поняла, что это дело станет обычным событием, он никогда не сдастся, и Лань Сичэнь никогда не устанет от него.       На мгновение Цзян Чэн, охваченный страхом, взмолился о смерти.       Потому что милосердие давно оставило его.       На его теле остались следы от зубов Лань Сичэня, которые он вонзил, пытаясь прорвать кожу.       Насилие заставило его почувствовать, что он потерял знание о себе. Удовольствие его тела было параллельно боли в его сердце, как, черт возьми, что-то столь грязное могло доставлять удовольствие его телу? И самое худшее было то, что Цзян Чэн мог кричать, кричать во весь голос, но никто не приходил к нему.       Никто не пришел на помощь.       И все потому, что они считали, что он этого заслужил.       — Посмотри на меня, Ваньинь, — сказал Лань Сичэнь омеге, который отвернулся от него, он проник в него глубже, прежде чем Цзян Чэн заскулил и резко повернул к нему голову.        Лань Сичэнь мягко улыбнулся ему.       — Это было не так уж и сложно, правда?       — Если бы у меня был способ убить тебя, — сказал Цзян Чэн, серебряные глаза потемнели. — Я бы заставил тебя так страдать, прежде чем убить тебя собственными руками.       — Очаровательно, — улыбнулся Лань Сичэнь, обнимая его так, словно Цзян Чэн только что прошептал ему на ухо что-то приятное.        Лань Сичэнь провел тыльной стороной ладони по щеке своего омеги, любуясь гладкостью, которая катилась по ней. Цзян Чэн был ошеломляющим по-своему, благословленный такой красотой, которая заставляла людей останавливаться и вздыхать. Их ароматы смешались так сладко, что Лань Сичэнь наклонился к его щеке, чтобы лизнуть ее, и Цзян Чэн поморщился, его плечи напряглись.       — Ты никогда меня не получишь.        — Всему свое время, Ванинь.       Он оставил его в коридоре, и Цзян Чэн почувствовал, как в его броню вбили маленький гвоздь. Его тело насытилось, и не в первый раз Цзян Чэн продолжал ненавидеть его всеми фибрами своей души.        Когда он вернулся домой, Вэнь Цин и Мо Сюаньюй были в середине тихого разговора. Забавно, что эти двое стали хорошими друзьями за последние несколько дней, в то время как Мо Сюаньюй обожал компанию Не Хуайсана, он все еще время от времени искал Вэнь Цин для приятной беседы.        Запах, исходивший от него, оказался неверным, и они оба тут же опустили глаза, а Цзян Чэн прищурился.       — Что с вами обоими не так?       — А-Чэн, - начал Мо Сюаньюй, но слова давались ему с трудом, да это и не было необходимостью, Цзян Чэн все понял по выражению его лица.       — Ты сейчас меня обманываешь, — он рассмеялся про себя, а затем из его горла вырвался низкий хриплый стон.       — Послушайте меня, вы оба, — рявкнул Цзян Чэн. — Я не позволю вам смотреть на меня как на какого-то грустного щенка, выброшенного на обочину улицы!       — А-Чэн, мы все были жертвами...       — К черту это дерьмо. — Он яростно выругался. — Мне плевать на страдания других или на то, как я должен реагировать на это. Я не жертва, я отказываюсь ею быть, я также не выживший, я просто тот, кем я был раньше, это не делает меня менее человеком, вы меня понимаете?       Мо Сюаньюй и Вэнь Цин переглянулись, прежде чем коротко кивнуть мужчине, и он продолжил двигаться в свою сторону. Но блеющий звук страха привлек его внимание, и он нахмурился, услышав голос. Цзян Чэн повернулся в сторону, откуда доносился звук.       К его ошеломляющему удивлению, там был ребенок, который обнимал собаку, он едва доставал до бедра Цзян Чэна, но протянул руки в какой-то рваной форме фамильярности.       — Кто это, черт возьми?       — Ваньинь! Язык! — сказала Вэнь Цин, прежде чем помассировать голову. — Теперь тебе следует сесть.       — И мне пора уходить, — объявил Мо Сюаньюй, но, проходя мимо, похлопал Цзян Чэна по руке, давая ему сигнал собраться с мыслями.       Цзян Чэн собирался было взбунтоваться, прежде чем прикусил язык и сел, но ребенок все равно потянулся к нему. Неохотно он позволил ребенку сесть к себе на колени, игнорируя трясущую боль, которая пришла вместе с этим.       — Что?       — Когда Королевство Культивации вторглось в Пристань Лотоса, — начала Вэнь Цин, удивив его , что он моргнул. — Никто не остался в живых, кроме тебя.       — Почему ты констатируешь факты?       — Потому что это не так.       Цзян Чэн был в замешательстве, прищурив глаза.       — Что ты имеешь в виду?       — Это то, что всем говорили. Что ты единственный выживший.       И в то же мгновение Цзян Чэн почувствовал, как ребенок на его руках стал тяжелее.       — К-кто это? — заикаясь, пробормотал он, и взгляд Вэнь Цин смягчился.        — Сын твоей сестры, он твой племянник, Цзинь Лин.        Цзян Чэн почувствовал, как его глаза расширились, когда он посмотрел на ребенка, действительно посмотрел на него. Сходство стало кричаще ясным, когда он понял, что у Цзинь Лина глаза его альфа-сестры, и внезапно Цзян Чэн не знал, что он должен чувствовать.       Это была... это была его А-Цзе...       Цзян Чэн прижал ребенка ближе к себе, естественным образом облегчая себе задачу, поскольку он дрожал от того, как легко его сердце теперь узнало его.       И он произнес только одно слово:       — Как?       — Его вернул Вэнь Нин.       Цзян Чэн замер при упоминании мужа.       — Что?       — Твой зять умер, но Вэнь Нину было поручено проверить его состояние здоровья в мое отсутствие, ребенок внутри него все еще жил, и поэтому он сделал все возможное, чтобы спасти его, — сказала Вэнь Цин, переведя взгляд на ребенка у него на руках.       Это было слишком.       Слишком много всего сразу, пока Цзян Чэн пытался это обработать, как это произошло? Как он мог не знать об этом? И ответ пришел к нему прежде, чем он успел даже задать правильные вопросы.       — Вэнь Нин скрыл это от тебя, — заявил Вэнь Цин. — По веской причине.       Цзян Чэн отпрянул, как кнут.       — Какая причина могла бы...       — Он хотел уберечь вас обоих. — Она сказала, не давая ему дать волю своему воображению. — Он знал, что Королевство не примет хорошо еще одного выжившего, который будет в основном вести себя как альфа. Цзинь Лин будет убит в тот момент, когда его найдут. Поэтому он отвел его в секретную часть здесь, в резиденции Вэнь, и вырастил его.       — Это не объясняет...       — Ваньинь, ты не был стабильным, — заявила Вэнь Цин. — Знаешь, сколько церемоний успокоения души потребовалось, чтобы ты начал чувствовать себя хорошо? Вэнь Нин не собиралась разрушать это, давая тебе вескую причину бороться против него.       Цзян Чэн знал, что он должен быть благодарен, знал, что он должен понять мудрое поведение своего мужа, а не судить строго. Но именно тот факт, что Вэнь Нин солгал ему, не устраивал его.       Цзинь Лин зашевелился, чувствуя, что омега держит его, и Цзян Чэн укачал его, чтобы он снова заснул.        — Почему ты говоришь мне это только сейчас?       — Потому что ты нажил врагов, — сказал Вэнь Цин, пожав плечами, как будто бы натянуто. — Тебе нужно знать, что можно, а что нельзя использовать против тебя.       Цзян Чэн нахмурился при мысли о том, что Цзинь Лину может быть причинен вред.       — То, что ты сейчас чувствуешь, - это то, от чего Вэнь Нин хотел тебя уберечь. — Она сказала, вздохнув и посмотрев на него. — Теперь я оставлю тебя в покое.       — Куда ты идешь? — спросил он, насторожившись.       — У меня есть небольшая работа, — сказала Вэнь Цин, отряхивая рукава.        — В час, который ближе к полуночи? Серьёзно?       — Не беспокойся, моя маленькая головка, — сказала Вэнь Цин, улыбаясь ему. — Я вернусь прежде, чем ты это заметишь.       Она вышла через двери, и Цзян Чэн вздохнул от столкновения событий, произошедших за один день. Это была самая маленькая крупинка счастья, которая была дарована ему, комочек радости, слабый свет в этом темном туннеле. И Цзян Чэн будет защищать его всю свою жизнь — еще лучше, он будет жить ради этого ребенка.        Духовный пес подтолкнул его ногу, привлекая внимание, и Цзян Чэн погладил его, опустив глаза. Это заставило его задуматься, как далеко зашел Вэнь Нин, чтобы оставаться счастливым, и есть ли у него планы когда-нибудь переехать из столицы, хотел ли он сделать это после того, как отправился на ту ночную охоту?       Цзян Чэн никогда этого не узнает, и теперь у него остались только сожаления, не вина, а сожаления. Не в первый раз он потянулся, чувствуя комфорт нефритового браслета на запястье. 

***

        Там были красные занавески, кисточки радости и песни о любви, исполняемые на гуцине в сопровождении задумчивых звуков флейты.       Цзян Чэн не обращал ни на что внимания.       Он был слишком поглощен Цзинь Лином, чтобы думать о чем-либо в последние несколько дней. Его племянник был жив и здоров, каким-то образом обладал духовной собакой, и он так горько напоминал ему Цзян Яньли, что можно было представить часть его собственной души.       Но ему нужно было обеспечить его безопасность.       Необходимо защитить.       От всех, кто мог угрожать как вред и это все еще было вопросительным знаком в голове Цзян Чэна, до каких пор? Этот ребенок был бы альфой без сомнений, и причина, по которой не было никаких сомнений, была в том, что первенец Цзяна всегда был альфой. Это была часть общеизвестной информации, поэтому Королевство Культивации убило его сестру первой и...       Цзян Чэн остановился.       Это не было решением, повторение проблемы не дало бы ответа.       Ему придется все тщательно обдумать, прежде чем прийти к какому-либо решению или его смыслу. Пока что он будет присматривать за ребенком, наслаждаться своим временем, чтобы с ним ничего не случилось.        Цзян Чэн сделал еще один глубокий вдох, прежде чем вернуться к церемонии, свидетелем которой он собирался стать.       Церемония помолвки была странной практикой, она была, когда омега впервые входил в дом своего альфы после свадьбы, и обычно примерно через месяц происходила церемония помолвки. Она заключалась в том, чтобы благословить пару и засвидетельствовать их традиционные клятвы по отдельности в разные дни.        Омега должна была принять обеты, а затем омеги, являющиеся старейшинами в семье, благословляли союз новобрачных.       Обычно это не было бы таким уж важным событием, но поскольку Цинь Су была сестрой императора, даже его вызвали туда, поскольку, по-видимому, благословение омеги, обладающей золотым ядром, было благоприятным для брака.       И Цзян Чэн поступил правильно, сжег приглашение перед Цзинь Гуанъяо.       Цинь Су была замужем за другого альфу, который был высокопоставленным дворянином при дворе, но церемония бракосочетания должна была состояться в королевском дворце.        Покои были покрыты богато украшенным золотом с красными кисточками, помещенными под вращающимися арками в честь королевского бракосочетания. Однако это была трехъярусная комната, и ее исключительность была четко показана, поскольку альфы занимали самый высокий уровень, и Цзян Чэну не нужно было поднимать глаза, чтобы обнаружить пару золотистых глаз, наблюдающих за ним.       — Невеста прибыла. — Охранники объявили, прежде чем красный зонтик укрыл элегантно одетую женщину с милыми глазами и спокойной, но застенчивой улыбкой, которая заставила ее кокетничать, когда она покраснела, и Цзян Чэн почти вспомнил о своей собственной женитьбе.       Это было зарегистрировано только в офисе, без лишней суеты, за что он был внутренне и вечно благодарен.       Но в ночь их свадьбы Вэнь Нин ничего не сделал, и как раз когда Цзян Чэн собирался заснуть, он услышал стук в дверь, и его муж вошел с кувшином вина и обнадеживающей улыбкой, прежде чем они сели на балконе.       В ту ночь под звездным небом за чашкой вина Вэнь Нин научил Цзян Чэна искусству наблюдения за звездами.       Мимолетная улыбка мелькнула на губах Цзян Чэна, прежде чем она исчезла, когда его пальцы коснулись браслета, но он отбросил эти мысли.       Это не принесло бы ему никакой пользы, и он поднял глаза, чтобы стать свидетелем церемонии, и обнаружил, что все смотрят на него.       Что?       Он что-то упустил?       — Цзян Ваньинь, пожалуйста, выйди вперед и прочти клятвы, которые невеста должна повторить. — Подождите? Почему он? Разве это не должен быть кто-то из близких невесте людей? Но, похоже, Цинь Су не возражала против того, чтобы он прочитал это, как будто ее заранее предупредили.       Цзян Чэн сузил глаза до тонкой линии, шагнул вперед, и от свитка огненно-золотого цвета и аромата роз на мгновение повеяло, когда он открыл его, чтобы прочитать клятвы.       Затем он остановился как вкопанный.       Это... . . . это клятвы?  Он подумал про себя с отвращением, прежде чем метнуть свои металлически-серые глаза на альфу, сидящего наверху.       Лань Сичэнь вернул его презрительный взгляд с приятной улыбкой, и Цзыдянь ярко вспыхнул на мгновение, прежде чем вернуться в свое нормальное состояние.       Он не мог здесь устроить переполох.       Тем более, что его это напрямую не коснулось.       Цзян Чэн чуть не раздавил нефритовый стержень, на котором висел свиток, прежде чем сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, и выдавил из себя улыбку, когда император дал ему знак продолжать чтение.       — Я подчиняюсь благодати моего альфы, — сказал он вслух, и Цинь Су повторила то же самое, что продолжалось еще несколько раз. — Моя любовь предназначена только для глаз моего альфы и больше ни для кого.       А затем пальцы Цзян Чэна крепко сжали ручку, и если бы он надавил сильнее, то разорвал бы ее на части.       — Чтобы доказать свою любовь, я выдержу все, что преподнесет мне мой альфа, будь то пощечина в порыве ярости или удар плетью, который я заслуживаю.       Его заикание было не из-за страха, а из-за чистой ярости, потому что именно это Лань Сичэнь хотел, чтобы он знал. Дело в том, что традиционные обеты были выкованы старейшинами одного пола, эти обеты были даны омегами, которые подчинили себя.       На самом деле, ему не нужно было смотреть снизу вверх на Лань Сиченя, чтобы услышать от него:       — О, смотри, Ваньинь, даже люди твоего пола думают так же, ты уверена, что не заблуждаешься в своих убеждениях?       И заставить Цзян Чэна прочитать это самому... было почти как заставить  его  поклясться в этом. Невеста продолжала смотреть на него, так как он остановился в беспокойстве, сдерживая свой гнев, чтобы вытерпеть.       — Мое согласие находится в руках моего альфы.       Мо Сюаньюй обеспокоенно посмотрел на него, прежде чем потянуть Не Хуайсана за рукав, пока Цзян Чэн продолжал беспечно, но угли лавы, которые пылали в его глазах, были виновниками чего-то совершенно иного. Лань Сичэнь поднес чашку чая к губам, наблюдая, как Цзян Чэн беспомощно произносит слова, которые он бы никогда не произнес. Иногда Лань Сичэня забавляло то, как далеко был готов зайти его питомец, иногда это его до глубины души огорчало.       Он думал, что к концу его гона омега скользнет в его руки и затанцует по команде его пальцев, но Цзян Чэн был высечен из камня. В течение всего периода он просто бесстрастно лежал, пока Лань Сичэнь опустошал его тело, как будто ему отказывали в этом несколько жизней, связанных вместе.       Но когда рассвело, он все равно проснулся и увидел, что постель пуста. Конечно, омега знал свою судьбу тогда и там, не так ли? Или это был какой-то тщательно продуманный план, чтобы привлечь внимание Лань Сичэня?       Потому что это было хорошо подготовлено. Но наблюдение за тем, как Цзян Чэн практически выдавливает из себя последнюю клятву, заставило его думать о ней неблагоприятно.       — Пусть удовольствие от моего альфы станет короной, которую я буду носить всю жизнь.        И Цзян Чэн поспешно закрыл свиток, прежде чем положить его на поднос, принесенный помощником. Это был конец этим ужасным обетам, и как раз в тот момент, когда он собирался быстро подойти к Вэнь Цин, его окликнул тихий голос.       — Мастер Цзян?       — Ваше Высочество, — ответил он, стараясь, чтобы его голос не звучал резко.       — Не благословишь ли ты этот союз? — нежно спросил Цинь Су с улыбкой и надеждой в глазах.       Цзян Чэн почувствовал, как его кулак разжался, когда он посмотрел на симпатичную омегу, и, казалось, она искренне верила, что его благословения будут охранять ее брак. Кстати, было ли это вообще с ее согласия или просто навязано ей Императором, ее братом? Не то чтобы это было его делом.       Он не мог направить свое раздражение на омегу, которая не имела к этому никакого отношения. Но какое благословение он мог ей дать? Какое благословение не заперло бы ее еще глубже в этом мире?       Цзян Чэн на мгновение задумался, прежде чем ему в голову пришла кое-какая интересная мысль.       Он посмотрел на Цинь Су, она показалась нежной и мягкой.  Но, может быть , Цзян Чэн с верой подумал.       — Может ли Ваше Высочество позволить этому человеку подойти поближе? — спросил он, когда по залу пронеслась волна замешательства и удивления, а большинство старейшин нахмурились из-за его нетрадиционного подхода.       — Тебе разрешено, — тихо сказала Цинь Су, глядя на высокого и довольно устрашающего омегу, который подошел к ней, и он жестом пригласил Цинь Су наклониться поближе, прижав ухо к голове.       Лань Сичэнь наблюдал, как его питомец наклонился, чтобы прошептать что-то неразборчивое на ухо Цинь Су, женщина слегка откинула голову назад и расширила глаза, глядя на мужчину в пурпурном, который удостоил ее одной из своих редких улыбок. Это заставило Лань Сичэня посмотреть на омегу.        Цзян Чэн вернулся к Вэнь Цин, пока церемония продолжалась, но Цинь Су все еще оставалась немного более чем задумчивой, и что бы он ни прошептал ей, это оставило складку.        Его невестка подтолкнула его, пока Мо Сюаньюй продолжал обрабатывать следы от ногтей, которые он оставил на своей ладони.       — Чем ты ее благословил? — спросила Вэнь Цин.       Цзян Чэн вздохнул, размышляя, услышали ли Боги слова, которыми он благословил Цинь Су.       — Маяк надежды. — Он ответил задумчиво. — Вот чем я ее благословил.    

***

      Лань Сичэнь не остановился.       А Цзян Ваньинь и не ожидал этого.       Лань Сичэнь посылал за ним каждую ночь, он был благодарен за то, что осквернение совершалось снова и снова в резиденции Лань, он никогда не смог бы встретиться со своим собственным отражением, если бы это была резиденция Вэнь. Он никогда не позволил бы Лань Сичэню прикоснуться к дому своего покойного мужа и не подверг бы Цзинь Лина опасности.       Это было неутомимое стремление, и Цзян Чэн размышлял, надоест ли он когда-нибудь Лань Сичэню. Конечно, в какой-то момент этому человеку не стоит беспокоиться о ком-то столь неумолимом, как он сам.       Либо это, либо его нежелание только подтолкнуло его пойти дальше.       Это ужаснуло Цзян Чэна, но в случае с Лань Сичэнем это стало обычным явлением в отношении альфы, особенно когда он говорил навязчивые слова, подобные тем, что были в настоящий момент.       — Сдавайся, Ваньинь, — шептал Лань Сичэнь. — И я сделаю это место для тебя раем.       — Если это от тебя, — отвечал Цзян Чэн, не произнося ни слова. —Тогда, полагаю, это тоже можно считать ядом.       — Ты так мило разговариваешь.       — Я кусаюсь так же сильно.       — Тебе не сбежать от меня, Ваньинь.       — Не сломав тебя, я этого не сделаю.       Лань Сичэнь прижался губами к изгибу, где его шея встречалась с плечом в другую ночь. Было удовлетворение в том, как он напевал около уха Цзян Чэна, который отстранился бы, если бы рука на его плече не имела тиски.       — Мне было интересно, Ваньинь.       Он молчал, не обращая внимания на боль от тысячи игл, пронзающих его, пока он лежал в самом отвратительном состоянии, хрупкий и уязвимый.       — А ты смог бы так сопротивляться, когда у тебя наступит течка?       Цзян Чэн застыл. Его жар. Разве не на следующей неделе его жар? Боже, он был бы лужей в руках мужчины        — Сможешь ли ты даже тогда отказать мне?       — Если я приму тебя в том состоянии, в котором я бы иначе не принял, то это вообще не принятие, — парировал Цзян Чэн. — Я никогда не соглашусь найти утешение в твоих объятиях.       — Но ты будешь рабом своего пола, — сказал Лань Сичэнь, играя со своими волосами, словно он что-то замышлял. — И это должно быть зрелище, которое стоит увидеть.       Цзян Чэн отвернулся от мужчины, но страх, который он вложил в его сердце, был вполне обоснован. Течки доводят омег до их худшего состояния, и он не был исключением, даже с золотым ядром, его тело естественным образом искало тепла Лань Сичэня, потому что его омега уже был знаком с его альфой. Пусть и не самым добрым образом, но это событие категорически могло стать для него не чем иным, как катастрофой.       Хуже всего было то, что поблизости не было никаких средств для подавления тепла, и он так думал, пока...       — Кто это сказал? — спросил Не Хуайсан, приподняв бровь. — То, что их не продают здесь, не означает, что их не продают вообще нигде.       — Есть ли место? — отчаянно спросил Цзян Чэн.       — Черные рынки города И, — ответил Не Хуайсан. — Я напишу тебе, как добраться до конкретного магазина. Я слышал, что там не спрашивают твою личность и поставляют, если ты приносишь с собой деньги.       — Ты можешь взять Цзинь Лина на некоторое время? — спросил Цзян Чэн в ответ. — Вэнь Цин слишком часто уходит, и его оставляет без присмотра.       — Куда делась Вэнь Цин?       — Боги должны знать, я пытался спросить ее, но не получил ответа, — сказал Цзян Чэн, качая головой. — Возьми Фею и Цзинь Лина, хорошо?       — Ты назвал духовную собаку Феей? — спросил Не Хуайсан с мимолетным недоверием.       Цзян Чэн уставился на него и не стал развивать тему.        Поездка в город И была длиною в день, в зависимости от того, как путешествовать, но поскольку Цзян Чэн не хотел, чтобы его отсутствие было известно, он путешествовал на своем мече и добрался туда за несколько часов. Цзян Чэн посмотрел на лист бумаги, который дал ему Не Хуайсан, и направился к тому, что выглядело как гончарная мастерская.       Женщина в вуали вышла и приветствовала его вежливой улыбкой.       — Да, чем мы можем вам помочь, сэр?       Цзян Чэн на мгновение смутился, а затем тихо пробормотал:       — Подавители.       Женщина на мгновение прищурилась, глядя на него, и Цзян Чэн понял, что она подозревает его в том, что он альфа.        — Пожалуйста. — Он сказал, когда воздух наполнился ароматом лотосов и специй, и женщина расслабилась, прежде чем спросить о сумме, которую он хотел, и подсчитать ее цену, но Цзян Чэн все равно дал ей больше. Если бы у него были деньги, чтобы вести бизнес в случае неудачи, он бы осыпал их ими.       — Сэр, поскольку вы были добры, я предостерегу вас от похода в гробницу. — Женщина сказала тоном, подразумевавшим предупреждение. —Вы должны выбрать путь, который ведет от нее.       Цзян Чэн поднял бровь.       — Что в гробу?       — Никто не знает, но ходят слухи, что тот, кто однажды туда вошел, уже не возвращается.        Цзян Чэн склонил голову набок, ну, если это так, то кто тогда стучится в дверь неприятностей? Он поблагодарил ее за службу и пошел своей дорогой. Воздух становился плотнее, когда он двигался на своем мече, поэтому он предпочел идти пешком, и он бы покинул границу, если бы не громкий зов сирены, который напугал его.       Его омега проснулся и яростно встряхнул его, чтобы найти другого, страдающего от боли. Когда шумы приблизились, Цзян Чэн почувствовал, что его разум абстрактно ясен, словно его защищал щит. Он нахмурился и посмотрел на свой колокол ясности, он энергично звонил, чтобы не допустить галлюцинации в его разум.       Цзян Чэн вытащил Санду и услышал резкое изменение ветра.       — Не доставай свое оружие, я не собираюсь причинять вреда, — раздался голос, после чего вдалеке появился человек в белой одежде, и туман рассеялся, но Цзян Чэн не успел убрать меч в ножны.       — Это ты послал сирену?       — Ты омега?       Цзян Чэн почувствовал, что закатывает глаза.       —А зачем бы я еще спрашивал?       — Прошу прощения, сэр, но нам нужно двигаться, — сказал он, и в его голосе прозвучала настойчивость. — Нам нужно двигаться, пока вас здесь кто-нибудь не нашел.       —Зачем бы...       —Сюэ Ян, надеюсь, у тебя все хорошо.              Раздался другой голос, и Цзян Чэн напрягся, услышав его. Что, черт возьми,  он  здесь делал? Он быстро пошел с человеком в белой одежде, наблюдая за непристойным зрелищем.       — Как и ты, мой император, — бета ответил Цзинь Гуанъяо, который прошел мимо них, и все, что мог подумать Цзян Чэн, это то, что он ввязался в то, во что ему не следовало совать свой нос.       — А вода из реки была достаточно перемешана?       — Об этом...       Они отошли еще дальше, и Цзян Чэн перевел дух всего через три минуты после того, как услышал вокруг себя полную тишину.       — Прошу прощения, сэр. — Мужчина повторил, а затем заговорил, любезно представившись. — Меня зовут Сяо Синчэнь, рад познакомиться с вами.       — Цзян Ваньинь, и я еще не сказал то же самое. — Он резко ответил, прежде чем что-то вылетело из его памяти. — Сяо Синчэнь? Разве ты не тот омега, который покинул гору Баошань Саньжэнь?       — А вы наследник клана Юньмэн Цзян.       Цзян Чэн усмехнулся.       — Больше нет.       Сяо Синчэнь нахмурился, спрашивая себя, неужели прошло так много времени. Затем он помедлил, прежде чем наконец спросить:       — Как ты видел сквозь галлюцинации?       — У меня свои методы. — Цзян Чэн ответил, дернув губами. — Простите мою дерзость, вы не выглядите так, будто у вас проблемы.       — Я не могу покинуть этот дом из-за галлюцинаций, вызванных темным заклинанием.       — Как долго вы здесь?       — Четыре года.              — Что?        Культиватор перед ним переступил с ноги на ногу.       — Я здесь пленник, так что, пожалуйста, расскажите мне, как вы отразили галлюцинации?       — У меня есть колокольчик ясности, — выдал Цзян Чэн. — Если ты сильный совершенствующийся, как они говорят, то разве эти галлюцинации не слишком слабы для того, чтобы удерживать тебя здесь?       — Это не просто галлюцинации, Цзян Ваньинь. — Сяо Синчэнь устало отвернулся. — Это кошмары в худшем проявлении. И как только человек попадает в их ловушку, они преследуют его и заточают его в себе.       Цзян Чэн задумался.       — Так почему ты здесь?       — Потому что я посвящен в тщательно охраняемую тайну.       — И я полагаю, ты мне ничего об этом не расскажешь...       — Нет, если есть выход, то он должен быть через тебя. — Сяо Синчэнь пренебрежительно махнул рукой. — Я пришел сюда один, чтобы расследовать вопрос о реке Ужань.       Цзян Чэн почувствовал, как его голова виртуально наносит на карту несколько притоков, которые берут начало в реке Ужань, формирующемся бассейне Хуанхэ, протекающем через большинство городов и поселков от границ города И. Если бы с этой рекой было что-то не так, то это в одиночку повлияло бы на все королевство и его кланы.       — В чем была проблема? — спросил он, чувствуя, как на его коже разливается страх.       — Я понял, что омеги, которые пьют воду из реки Ужань, не обладают способностью формировать золотое ядро, возникла странная закономерность, — объяснил Сяо Синчэнь, в то время как Цзян Чэн почувствовал, как у него отвисла челюсть от страха.       Но он спросил:       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, что произошла циркуляция превосходства альфы над омегами, приобретающими золотое ядро, — ответил Сяо Синчэнь. — Есть некоторые альфы, которые хотят сохранить свое превосходство, такие альфы также контролируют торговлю и коммерцию города, поэтому Император должен делать так, чтобы они были довольны, если он не хочет лишиться власти».       — Поэтому Император тоже здесь?— прорычал Цзян Чэн, гнев жаждал вырваться наружу.       — Это не просто Император, это целый круг людей, в основном альф.       Цзян Чэн задумался.       — Неужели никто больше об этом не знает? Омеганские протесты?       — Эта информация подстегнет протесты омег, да, но ее нужно реализовать достаточно смело, чтобы сделать заявление, — заявил Сяо Синчэнь, скрестив руки на груди. — Протестам омег нужен только еще один катализатор, и он справится со своей задачей,       — Но?       — Но император проницателен, как и люди, стоящие за ним, особенно тот, кто в настоящее время возглавляет дворянство Лань.       Цзян Чэн позволил мускулу на челюсти дёрнуться от недовольства, но он отвернулся, и если Сяо Синчэнь это заметил, то не стал подвергать сомнению.       — Омеги за пределами королевства и внутри различных кланов уже готовятся к битве.       — У них есть способный лидер? — спросил Цзян Чэн, и глаза Сяо Синчэня смягчились, словно вспышка боли, пришедшая лишь с годами тоски.       — Да. — Он сказал тоном, который в то же время казался нежным и набожным. — Он храбр и смел.       Цзян Чэн внутренне застонал от того, как все ухудшалось, но все же выдохнул.       —Это твой приятель?       Сяо Синчэнь улыбнулся, как ни прискорбно, и подтвердил:       —Это мой приятель.       — Ты не видел его четыре года? — спросил Цзян Чэн, слегка удивляясь тому, что Сяо Синчэнь все еще стоит на ногах. — Разве он не искал тебя?       — Я взял с него обещание. — Сяо Синчэнь задержал взгляд, вспоминая голос своего альфы, торжественный и искренний. — Он сказал мне, что они не относятся к омегам так же, как к нам относятся снаружи. И он настоял, чтобы он пришел, но я ушел без него.       — Ему пришлось вести остальных, поэтому ты пришел один. — Цзян Чэн завершил и, предположив, что это, возможно, было ошибкой, решил поступить так Сяо Синчэнь.       — Да, — сказал Сяо Синчэнь. — На границе уже много лет открыт портал, но он скрыт. Я должен был вернуться к нему, но…       — Бета поймала тебя?       Лицо Сяо Синчэня слегка исказилось, и Цзян Чэн знал, что лучше не развивать эту тему, но затем внезапно что-то обрело для него смысл.       — Галлюцинации, это кошмары о твоем друге, о чем-то ужасном, что с ним происходит, не так ли? — спросил Цзян Ваньинь. — Вот почему ты не можешь их преодолеть.       И вот, похоже, Цзян Чэн попал в точку, поскольку Сяо Синчэнь с трудом кивнул.       — Это не единственная причина, мое золотое ядро ​​было серьезно повреждена.       Цзян Чэн нахмурился, прежде чем понял.       — Ты пил воду из реки?!       Сяо Синчэня отвел взгляд от бурных глаз омеги.       — Как еще я мог узнать об этом?       Цзян Ваньинь потер пальцами виски. Он слышал о решимости и доброте, которыми обладал печально известный омега, покинувший гору Баошань Саньжэнь, но не думал, что это зайдет так далеко.       Ну, если бы его золотое ядро ​​было повреждено, то было бы понятно, почему кто-то его уровня совершенствования не смог пройти через галлюцинацию, и если бы он был заперт в тюрьме своего разума с кошмарами о своем альфе навсегда, Сяо Синчэнь мог бы вместо этого постучать в дверь смерти.       Затем Цзян Чэн задумался о себе и задался вопросом: разве его это тоже не должно коснуться?       Но семья Вэнь производила и еду, и воду внутри своих стен, что казалось слишком удобным или, возможно, это было просто небольшим даром милости от судьбы.       Внезапно Сяо Синчэнь потянул его назад, и Цзян Чэн понял почему: Цзинь Гуанъяо и Сюэ Ян вернулись оттуда, куда они отправились.       — Ты почти не посылаешь меня людей убивать, и всякий раз, когда ты это делаешь, они едва ли стоят того, чтобы с ними сражаться. Печальное положение вещей.       — Твою жажду крови можно утолить только войной, Сюэ Ян, — пренебрежительно сказал Цзинь Гуанъяо.       — В последний раз это было несколько месяцев назад, и именно Лань Сичэнь попросил меня убить эту тупую тварь. — Сюэ Ян на мгновение замер, и в его глазах появился хаотичный блеск.       — Забавно, ведь он обычно не любит со мной разговаривать, как будто это ниже его достоинства.        Цзинь Гуанъяо посмотрел на него.       — А-Хуань не разделяет твоих убийственных устремлений, Сюэ Ян.       — Чепуха. — Сказал мужчина, пожимая плечами в намеке на смех, который был вызван насмешкой; от этого у Цзян Чэна по спине пробежали мурашки. — Этот человек такой же, как я, по крайней мере, я ношу свою кожу с гордостью. Если вывернуть его наизнанку, цвет нашей крови смешается лучше, чем ты думаешь.       Цзинь Гуанъяо искоса взглянул на него, но не стал противоречить.       Откуда ни возьмись, сокол приземлился на плечи императора, послание, привязанное к его ноге, застало Цзинь Гуанъяо в замешательстве.       — В столице возникли проблемы, я должен вернуться.       — Как император идет, так и удача сопутствует тебе, — сказал Сюэ Ян.       — Тогда я уйду, — сказал Цзинь Гуанъяо, и Сюэ Ян, рассмеявшись, поспешил прочь, а бета крикнул через плечо, пребывая в запутанном чувстве безумия.       — Но мой король, я никогда не говорил «хорошо» или «плохо».              Цзинь Гуанъяо был слишком далек от того, чтобы слушать слова мужчины, и бета вернулся в гроб.       — Я должен идти. — Сяо Синчэнь запаниковал. — Он ищет меня, тебе нужно уйти.       — Подожди, — сказал Цзян Чэн. — Я вернусь снова в какой-то момент.       Сяо Синчэнь остановился, с любопытством разглядывая мужчину.       — Будет ли наследник Юньмэн Цзян участвовать в грядущей революции?              И не то чтобы Цзян Чэн не думал об этом, он знал о беспорядках и природе этого курса, но мысль о присоединении к революции никогда не была его намерением. Возможно, он больше не был мстительным по отношению к Королевству Культивации, но он определенно не был и миролюбивым по отношению к ним, он просто смотрел на них, как смотрят на рыночную ярмарку. Он не мог осмелиться, потому что ему все еще было что терять. И он был эгоистом прежде всего.       — Революция меня не касается. — Утверждал он, чем приводил в смятение Сяо Синчэня, который знал, что его присутствие само по себе станет большой победой. — Но я не оставлю тебя здесь одного. Жди моей сирены, я скоро вернусь.       — Ваша помощь будет оценена по достоинству любым возможным способом.       — Сяо Синчэнь! Куда ты пропал? — Омега съежился от его зова, и Цзян Чэн сделал личную заметку вернуться, как только время позволит ему. Ему придется изготовить еще один колокольчик ясности или даже больше, и это будет сложно во многих отношениях, потому что если его поймают, то это даст Цзинь Гуанъяо еще один повод бросить его в темницу. Не то чтобы  это  его пугало, но Цзинь Лин останется один, а он не мог так поступить с сыном своей сестры.       Прежде чем появился Сюэ Ян и обнаружил их обоих, Цзян Чэн вернулся, не сказав больше ни слова.       Несколько часов спустя он проскользнул через дворцовую стражу, прежде чем приземлиться на заднем дворе резиденции Вэнь. В тот момент, когда он это сделал, в его дверь постучали, и он бросился открывать ее и увидел Мо Сюаньюя, слезы текли по его лицу, пока Не Хуайсан наносил круговые движения на спину омеги.       И оба они отказались встретиться с ним взглядом.       — Что-то случилось с Цзинь Лином? — спросил Цзян Чэн, страх обвил его сердце и сжал его. Они покачали головами в ответ, и Мо Сюаньюй вздрогнул, когда слезы потекли вниз. Цзян Чэну пришло озарение, что нет, это не Цзинь Лин, его племянник в безопасности и с ним все в порядке.  Но произошло нечто гораздо худшее.       — В-Ваньинь. — Мо Сюаньюй всхлипнул, глаза его покраснели. — Она ушла, ее казнили. Она...       Он сломался, и Цзян Чэн просто не мог сдержать нарастающую боль, словно чувство, что он совсем один в этом мире — в этом жестоком, жалком мире не осталось никакой надежды. Но даже когда он чувствовал, что знает, он спросил:       — Кто?       Не Хуайсан встретил его взгляд всего одним заявлением, и Цзян Чэн вновь ощутил чувство потери своей А-Цзе.        Все было точно так же.       — Вэнь Цин была поймана на заговоре с протестующими омегами.  

***

Смерть заставила людей чувствовать что-то. Горе. Вину. Или, может быть, одиночество.Но все, что чувствовал Цзян Чэн, было оцепенением. Может, потому, что он уже видел достаточно? Достаточно смертей, чтобы привыкнуть к ним? Он не знал, и часть его не была уверена, хочет ли он этого.       Это были безрадостные похороны.       Было тихо.       Цзян Чэн был одет в белое, его бурные глаза опустились к тусклому серому небу, когда он наблюдал, как Вэнь Цин осторожно опускают. Ее не могли похоронить рядом с братом, потому что она опорочила себя, поэтому ее похоронили на заднем дворе.       А потом была просто неразбериха.       Как так получалось, что люди, о которых он заботился, всегда оставляли его первыми?       Он сидел, уставившись на место захоронения, теперь его терзала тупая боль, раньше это была бушующая буря, но теперь все, что он чувствовал, было — он даже не знал, есть ли у этого чувства название.        Цзян Чэн презирал иронию, скрывающуюся за всем этим.       И ее поймали на заговоре с самим лидером омеганских беспорядков. Вэнь Цин немедленно схватили и публично казнили, чтобы сделать из нее пример, Цзян Чэн вернулся домой к ее неподвижному телу.       Даже после смерти она осталась смелой и сильной.       Что-то, что он снова презрел.       Разве не она сказала ему не высовываться, отворачиваться всякий раз, когда совершается несправедливость? Разве не это она ему сказала? Так почему? Почему она сделала что-то, что явно подвергало ее жизнь опасности до сих пор?  Разве она не знала, что ей нужно вернуться домой?       Что бы сказал Вэнь Нин...       И кислый вкус напоминания удерживал его, он жевал его внутренности, и его глаза покраснели, и он не мог сдержать слез. Он избегал смерти Вэнь Нина и того факта, что он еще не отпустил его.       Это было легко, потому что у него было так много всего, единственное, что пришло с подчинением, это то, что оно заставляло тебя либо все забывать, либо вспоминать. Одно за другим.       Для Цзян Чэна, к счастью, случилось первое: это была плотина, и вода наполняла ее до краев, он не знал, как долго он еще сможет продержаться.       Казалось, что все в эти дни подвергалось испытанию, и надежда стала для него опасным активом, который он должен был сохранить. Затем стало досадно ясно, что, возможно, он вообще не сможет ее сохранить. Цзян Чэн медленно двинулся к месту захоронения. Он с мукой посмотрел на могилу и сильно содрогнулся.       — Ты лицемерка, Вэнь Цин, — заявил Цзян Чэн в воздухе, а Мо Сюаньюй, наблюдавший за ним издалека, шмыгнул носом, в то время как Не Хуайсан заметил, как застыл его друг.        За постоянную силу приходилось платить, и он боялся за Цзян Чэна и за то, что с ним может случиться. Потому что в тот момент он видел только потерянного человека.       Шелест листьев был тихим и изящным, как будто они преклонялись перед страданиями Цзян Чэна и молили Небеса, чтобы милость скоро нашла его. Холодный ветер хлестал по его черным одеждам, угрожая просочиться под кожу и вгрызться в кости, когда Мо Сюаньюй сделал шаг вперед.       — А-Чэн, они дали ей выбор.       Цзян Ваньинь посмотрел на товарища-омегу.       — Лань Сичэнь предложил освободить ее от преступлений, если она открыто даст свое благословение.       Тревога сковала его рёбра и не дала возможности сделать еще один вдох; он знал, что сейчас произойдет.       — Чтобы ухаживать за тобой.       Еще одна слеза скатилась из его глаз, когда он посмотрел на могилу, находящуюся на грани хаоса. Вокруг было так много шума, что его колени подогнулись, и только тогда наступила тишина. Гнев и чувство вины охватили его нервы, когда он ударил кулаком по земле, и костяшки его пальцев накалились, словно они были в огне.       Почему? Почему она просто не согласилась...       — Ваньинь, она не хотела бы пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы украсить те самые цепи, которые свяжут тебя, — сказал Не Хуайсан, словно прочитав его мысли. — А госпожа Вэнь была женщиной собственной воли.       Глаза Цзян Чэна налились кровью от ярости, и он просто сел на циновки, хранившиеся в зале, уставившись вдаль, ощущая тяжелую мрачность дома.       — Есть ли здесь кто-нибудь, кто может передать королевское послание? — крикнул имперский рыцарь, прежде чем его самого провели внутрь.       —Что это? — спросил Не Хуайсан.        — Император просит Цзян Ваньинь присутствовать на банкете...       — Сообщите императору, что он скорбит, — выдавил Не Хуайсан, стиснув зубы от того, что они даже не могли оставить его в покое.       — Нет, — сказал Цзян Чэн, его волосы были распущены и растрепанны, он выглядел диким. — Я пойду.       — Ваньинь…       Цзян Чэн бросил на него косой взгляд, и он замолчал.       — Отведи меня во Двор.       И что и императорский рыцарь, и Не Хуайсан посмотрели на него с удивлением, он хотел пойти на банкет в таком наряде? Но вопросов не задавали, и в обязанности рыцаря не входило следить за тем, чтобы он был одет соответствующим образом. Поэтому он проделал свой путь, ведя омегу на банкет.       Он вошел в Залы, заполненные людьми и разговорами, которые немедленно остановились, чтобы посмотреть на него с непреклонной позицией, ничто не сдерживало его ауру. Она все еще была ужасна, воняла драконом — непокорным и фатальным.       — Вы звали, Ваше Высочество. — Он заявил небрежно и достаточно громко, чтобы привлечь внимание Цзинь Гуанъяо к себе. Король повернулся, чтобы поприветствовать его, и нахмурился, как и все вокруг, на потемневшие одежды и его состояние, которое выглядело так, будто он собирался выйти из-под контроля.       — Ну, ты бы на это посмотрел? — Альфа Яо засмеялся. — Разве это не неотъемлемая часть омеги, что они должны выглядеть презентабельно...       — Для альфы также важно быть просто гениальным, — сказал Цзян Ваньинь, не глядя на Альфу Яо. — И все же ты здесь.       Удар пришелся прямо в гордость альфы, и он взвизгнул.       — Ты...       — Альфа Яо, пожалуйста. Мы здесь, чтобы обсудить важные вопросы. — Цзинь Гуанъяо отмахнулся, глядя на Цзян Чэна. — Вокруг тебя больше нет альфы.       — И это, мой император , вызывает беспокойство?       — В этом королевстве омегам нужен альфа рядом с собой.       С этим единственным предложением что-то в нем растаяло. И это был тот факт, что неважно, умрет Вэнь Цин или нет, это вообще неважно. Это ничего не поколебало бы для тех людей, которые хотели его уничтожить, и это был всего лишь один из таких способов.       Его молчание, должно быть, было ошибочно принято за согласие, потому что Цзинь Гуанъяо продолжил:       — У тебя уже есть несколько кандидатов, которых ты можешь выбрать, они могли бы сразиться за тебя.       И стало ясно, что бороться будет только один. Тот, кто стоял рядом с Цзинь Гуанъяо, размышляя об Омеге, который опустил глаза в землю, а его челка закрывала его лицо.       На улице моросил дождь, и Цзян Чэн почувствовал себя трофеем.       Или участоком земли.       Или скотом.       Имело ли это значение?       Нет, его бы забрали или притащили в новый дом, и нетрудно было бы представить, какая судьба его ждет, ему было бы комфортно.       — Утешение?  — спросил себя Цзян Чэн, прежде чем внутренне побледнеть.       — И, конечно, о тебе позаботятся должным образом, как и положено омегам, — закончил Цзинь Гуанъяо, гадая, последует ли вскоре устный ответ.       Цзян Чэн торжественно пригвоздил его взглядом, пока погода за окном менялась.       — Я отказываюсь.       Брови Цзинь Гуанъяо нахмурились.        Простите?       — Я отказываюсь принимать еще одного после своего узника, — заявил Цзян Чэн, озадачив половину зала, которая не знала, кто это был. Цзинь Гуанъяо дипломатично улыбнулся. — Цзян Ваньинь, ты должен…       — Если только вы не хотите, чтобы я пронзил свою грудь собственным мечом, — произнес Цзян Чэн спокойным тоном, но в его голосе не было лжи, потому что даже если бы это было связано с каким-то другим состоянием души, он бы никогда не принял другого решения после Вэнь Нина.       Его ответ был встречен немедленной реакцией, когда Цзинь Гуанъяо снова нахмурился на омегу. Этого не ожидали. Глаза Лань Сичэня сузились до золотых щелей от того, насколько серьезным был Цзян Чэн, он был упрям ​​в своих путях, и даже если бы меч был отнят, он нашел бы другой способ самосожжения.        — Что?! — вскрикнула Альфа Яо, словно ему предложили богохульство. — Ты не можешь этого сделать!       Цзян Чэн поднял мертвую бровь.       — Вы увидите, что я вполне способен это сделать.       Альфа Яо, сам по себе опасный, прыгнул вперед.       — И за что? Ты получишь пару, шанс на...       —У меня был муж!  — взревел Цзян Чэн, глаза его налились кровью. — И я  видел,  как он умирал у меня на руках.       В его голосе звучала скрытая агония, и он бросил в воздух предостережение, его серые глаза мстительно уставились на Альфу Яо, когда волна яростно сдерживаемой ярости захлестнула зал.       Альфа Яо почувствовал проблески замешательства, когда он с отвращением произнес:       — Ты скорбишь из-за  беты ? Боль из-за кого-то вроде него?       Прежде чем кто-либо успел моргнуть, клинок коснулся его горла, предупреждая о своем присутствии, а Цзян Чэн посмотрел на него сверху вниз, как Бог на безрассудные проступки человека.       — Я бы очень осторожно выбирал бы свои следующие слова  , Альфа Яо. — Он прошипел ядовито. — Не говори мне о боли, потому что ты ничего о ней не знаешь.       Заметив, что банкет будет запятнан кровопролитием, Цзинь Гуанъяо шагнул вперед, чтобы успокоить молодого омегу, но он сам отвел меч назад, прежде чем поднять взгляд на Цзинь Гуанъяо. В нем не было никакой потерянной любви, когда он смотрел на императора в завесе эмоции, столь сильно заложенной на его лице — отвращения.       — Есть ли еще какой-нибудь вопрос, на который он может ответить, мой император?       Цзинь Гуанъяо, зная, что будет лучше, если Цзян Чэн уйдет, просто покачал головой и, наблюдая, как омега раскрепощенный отвернулся от всех, кто пытался его схватить. Это было откровенным проявлением неповиновения, и он ни за что не останется безнаказанным…       — Позволь мне позаботиться о нем, брат. — Слова вырвались из его уст.       — Тебе не о чем беспокоиться. — И если бы он был более критичен к Лань Сичэню в тот момент, он бы заметил недостаточно скрытый тон, который едва перешагнул порог зависти.       Цзян Чэн вернулся в свою резиденцию, от которой несло смертью, к тому времени, как он добрался до нее, Мо Сюаньюй был внутри, и поэтому Цзян Чэн автоматически предположил, что Цзинь Лин должен быть там. Омега кивнул Цзян Чэну, прежде чем выйти. Цзинь Лин играл с Феей, используя лук и стрелы Вэнь Нина в его комнате, а Цзян Чэн присматривал за ним. Он был один.       Слишком много неотложных дел было у него в голове, которые требовали его внимания. Лань Сичэнь не отпустит его, не остановится ни перед чем, чтобы заполучить его, и если он узнает о Цзинь Лине, Цзян Чэну даже не нужно думать о том, какие последствия это принесет, кроме того, что эти последствия смогут согнуть его.       Все сложилось так, что Цзян Чэну было удобно: Лань Сичэнь потребовал его покорности в обмен на жизнь Цзинь Лина.       — Я перейду этот мост или сожгу его, когда доберусь до него, —  подумал он про себя, но Лань Сичэнь был слишком умен, слишком уж походил на змею в высокой траве, выжидающую, когда на него нападут.       — Нет, Фея, мы пройдем мимо! — Голос племянника вырвал его из собственного беспокойства, когда Цзян Чэн увидел, как Цзинь Лин и Фея прошли мимо занавески, не оглядываясь на нее. Он наблюдал, как они дважды повторили одно и то же, и на третий раз он, наконец, задал вопрос.       — Что ты делаешь?       Цзинь Лин замер, а Фея, будучи духовной собакой и более могущественной, каким-то образом замерла позади него.       — Ничего! — уклончиво ответил он, и на этот раз Цзян Чэн отпустил ситуацию.        Увидев, что Омега молчит, Цзинь Лин осторожно подошел к нему, словно Цзян Чэн в любой момент мог выхватить Цзыдянь.       — Храбрый дядя скоро вернется?        Цзян Чэн нахмурился:       — Храбрый дядя ? Кто…       — Он поймал для меня Фею, — добавил Цзинь Лин на случай, если Цзян Чэн не понял, но попытался угадать.       — Ты имеешь в виду Мо Сюаньюя?       — Нет, он научил меня владеть стрелой, — сказал Цзинь Лин, сморщив нос, а Цзян Чэн задумался еще немного.       — Вэнь Нин?       Услышав это имя, он широко улыбнулся, и Цзян Ваньинь задумался, как этот человек вообще мог наткнуться на духовную собаку.       — Храбрый дядя научил меня, как быть смелым.       Цзян Чэн удивленно выгнул бровь.       — Он что, сейчас? Как можно быть смелым?       — Видишь вон ту занавеску. — Цзинь Лин указал на безобидную белую ткань, развевающуюся в воздухе на ветру. — Я думаю, это зло.       — Тогда сожги его, — чуть было не сказал Цзян Чэн, но понял, что ребенок может принять его слова за закон, поэтому воздержался от фразы и заменил ее на:       — И что?       — Он сказал мне, что всякий раз, когда я чего-то боюсь, я должен делать это. — Цзинь Лин встал, чтобы продемонстрировать, пока Цзян Чэн с любопытством наблюдал за уроками, которые давал его муж. — Я должен посмотреть на зло, встретиться с ним взглядом и пройти мимо него.       Он сказал, и Цзян Чэн почувствовал, как медленно моргает, улыбаясь от всего сердца, чего он не делал уже так давно. Цзинь Лин уставился на дядю, гадая, что его так радует, но теперь он выглядел намного лучше.       — Когда вернется тетя Цин? — спросил он, слегка потрясая дядю за колено.       Возможно, когда-нибудь он расскажет Цзинь Лину о его матери и Вэнь Цин, об их храбрости и доброте. Такой, какой могут обладать альфы. Он объяснит все в понятной манере, но сейчас ему придется довольствоваться столькими людьми, как Цзинь Лин.       Пока он раздумывал над ответом, Цзян Чэн почувствовал, как его ноги холодеют, когда он в отчаянии позволил своей руке пригладить прядь волос, которая стала жесткой на голове Цзинь Лина.        Ребенок наклонился к нему, терпеливо ожидая ответа.       — Она не вернется, А-Лин, — прошептал он, и его взгляд смягчился.       — Никогда?       Цзян Чэн кивнул, стараясь не обращать внимания на причиненную этим боль.       — Никогда.       Они сидели молча, пока Цзян Ваньинь пропускал пальцы через волосы Цзинь Лина, который с улыбкой наклонился к прикосновению. Это сильно и обжигающе ударило его, тщетность потери этого, неспособность защитить Цзинь Лина преследовала его.        — Как ты это сделал?  — подумал он, глядя на браслет, но любой ответ, который пришел, был всего в шаге от ощущения воспоминания, которое Цзян Чэн отказывался признавать. Он покачал головой.       Ему нужно было найти выход.       Он молча наблюдал, как горит огонь, согревающий комнату, как потрескивают угли, и у него возникла идея.       Цзян Чэн не был в этом уверен, и он, конечно же, не мог ожидать, что это сработает, но именно в этом и заключалась суть перепутья, пока он наблюдал за Цзинь Лином и Феей.       Когда кто-то отвечает за жизни людей, он делает то, что должен, независимо от того, насколько маловероятно, что он будет счастлив в конце.       Но идея.       Это будет нелегко, и ему нужно было все как следует обдумать.       — А что насчет тебя? Что ты будешь делать, если это сломает тебя?  — спросила себя часть его, и Цзян Чэну захотелось рассмеяться. Он был сломан уже давно, и это был вопрос, который можно задать человеку, который боится.       Однако именно эта идея заставила его бессмысленно с головой уйти в работу на следующие несколько недель, пока он искал информацию. Мо Сюаньюй на время взял Цзинь Лина с Не Хуайсаном на рынок, и это отвлекло его от беспокойства о племяннике.       Как ни странно, он нашел так много информации о том, что ему было нужно, что полностью погрузился в это занятие, и именно поэтому не заметил разницы в поданном ему послеобеденном чае.       Лишь наполовину съев его, Цзян Чэн прищурился, ощутив остаточный сладкий привкус, но потом решил не пить.       Осознание поразило его, когда черные каллиграфические буквы начали плыть перед его глазами. Ему что-то дали, и Цзян Чэн застонал, прежде чем схватиться за край стола, когда потребность поднялась в его грудь, угрожая наполнить воздух преджаркой.       Последнее, что он помнил, было чувство замешательства, прежде чем он полностью потерял сознание, приземлившись прямо на чью-то грудь, а чье-то жужжание убаюкивало его.       Прошли века, пока Цзян Чэн пребывал в его сознании, он помнил, как просил большего, и чувствовал, как его тело насыщается, умоляя, и он кричит в темных муках восхитительного наслаждения.        Цзян Чэн почувствовал, как что-то шевельнулось под ним, это были простыни? Он застонал, проснувшись где-то на простынях, которые были смяты под ним. Цзян Чэн почувствовал, что бледнеет от отсутствия одежды и, кроме того, от запаха сандалового дерева, витающего в воздухе.       О Боже.       Его охватили унижение и ужас, когда он это осознал.       Сильные руки, обхватившие его, заставили его вздрогнуть, когда он почувствовал, как его омега замурлыкал в них, но этого удара было достаточно, чтобы он вылетел из них, словно его ошпарили.       На улице уже стемнело, и Цзян Чэн не осмелился посмотреть на небо, вспоминая, что произошло за последние несколько часов.       Необузданные крики, шлепки плоти о плоть и его собственный молящий голос, ужасы проносились сквозь его кожу, проникая в кости.        — Наблюдать за твоим сожалением, Ваньинь, может стать моим новым развлечением , — раздался голос, и Цзян Чэн зарычал на Лань Сичэня.       Он попытался отстраниться как от запаха их смешанных ароматов, так и от самого альфы, прежде чем Лань Сичэнь схватил его за плечо, потянув прямо на себя, когда он поменял свое положение. Он улыбнулся Цзян Чэну, и омега почувствовал, что его сейчас стошнит.       — Ты издаешь такие сладкие звуки. — Пробормотал он, и Цзян Чэн закрыл глаза, сморщив лицо от страха. Он занимался сексом с Лань Сичэнем и все еще чувствовал, как ему это нужно.       — Ты думал, — сказал Лань Сичэнь, прижимаясь губами к коже, пока он делал свою собственную мантию из отметин. — Только потому, что ты находишь средства для подавления жара в каком-то уголке королевства, я не найду средства для повышения жара, которые открыто продаются на рынках?       — Ты накачал меня наркотиками, больной кусок дерьма, — прорычал Цзян Чэн, пытаясь оттолкнуть его. Лань Сичэнь напевал мелодию, проводя пальцем по ключице, под которой омега ощетинился.       — У тебя в ближайшие несколько минут начнется течка, и как хороший альфа, я должен позаботиться о тебе, не так ли?       — Если ты не хочешь, чтобы я перегрыз тебе горло, слезь с меня, — сухо сказал Цзян Чэн, чувствуя, как давление нарастает в нижней части живота, когда альфа слез с него.       — Хочешь чаю, Ваньинь? — спросил Лань Сичэнь, прежде чем надеть верхнюю одежду, а Цзян Чэн посмотрел на окружающие его подушки из атласа и шелка, утопающие в аромате роз и сандалового дерева Лань Сиченя, и понял одну вещь.       Это должно было стать его гнездом.       Его руки крепко сжали атлас в кулак, когда Лань Сичэнь повернулся к нему спиной.       — Я полагаю, это будет захватывающий опыт, — размышлял он, подходя к месту, где стоял поднос. — Наблюдать, как ты пытаешься отрицать удовольствие, которое я предлагаю вопреки самым большим потребностям твоего пола. Пока он тянулся к горшку, наступила тишина, и он внимательно прислушивался к звукам.       — Скажи мне, Ванинь, ты хочешь, чтобы я был нежен? Или ты предпочтешь мое безумие?       Цзян Чэн почувствовал, как его лицо потемнело.       — Ты зверь, Лань Сичэнь.       — Мы оба такие, Ваньинь. — ответил Лань Сичэнь. — Ты просто сопротивляешься себе, а я потакаю себе.              — Ты ошибаешься.       — О, теперь я не прав? —Лань Сичэнь налил себе чашку.       — Ты только наслаждаешься своим безумием, потому что можешь, а я погибаю от своего. — Голос Цзян Чэна эхом разнесся по пустым залам его комнаты, когда он продолжил. — Там, где ты слеп, я вижу, там, где ты привилегирован, я был несчастен. Мы можем принадлежать к одной пыли, но если ты был создан, чтобы сиять, я был рожден, чтобы резать.       — И это Лань Сичэнь, это разница между тобой и мной, — уверенно завершил Цзян Чэн. —Мы никогда не будем прежними.       — Тогда присоединяйся ко мне, Ваньинь, — сказал Лань Сичэнь, вынося поднос вперед, чтобы поставить его на стол. — Подойди ко мне, и я предложу тебе мир, мы оба укрепим друг друга, и я заставлю твою боль уйти.        Цзян Чэн не ответил ему, и альфа задумался, сможет ли он, наконец, пробить дыру, но он напрягся, услышав смешок Цзян Чэна, который небрежно подошел к другому углу комнаты.       — Есть два пути, — громко сказал Цзян Чэн, пока Лань Сичэнь смотрел на мужчину в замешательстве. — Один — колыбель огня, тот огонь, который сжигает кожу до самых костей, превращая существование человека в пепел, как будто его никогда и не было.       Лань Сичэнь наклонил голову в знак веселья.       — Какой другой путь?       — Ты и мир, который ты предлагаешь.       Лань Сичэнь сжал поднос крепче, глядя на омегу, окутанного лишь тонким верхним халатом, брошенным на землю. Цзян Чэн встретил его взгляд, и каким-то образом ответ был ясен в звездном сиянии, которое он представил.       Альфа повернулся, чтобы поставить поднос на ночной столик, и в этот момент услышал позади себя треск молнии.       — Ваньинь, ты призываешь Цзыдянь на бой, когда на грани своего жара, — размышлял Лань Сичэнь. — Сколько боли ты можешь причинить мне сейчас, в таком состоянии?       — Возможно, но это не для тебя.       Лань Сичэнь нахмурился, ставя поднос на стол.       — Что ты…       Сокрушительный звук молнии и грома лизнул его плоть в глубине. Лань Сичэнь повернулся к виду Цзян Ваньинь, ранившего Цзидянем своё собственного тело, когда кровь брызнула на простыни, которыми он был закутан.       — Цзян Ваньинь!— закричал Лань Сичэнь своим альфа-голосом. — Прекрати!       Цзян Чэн почувствовал, что его оглушает команда альфы, но вред уже был нанесен, все, что он мог чувствовать, это оглушительная боль от множества порезов и ударов, которые Зидиан нанес одним движением, прежде чем он сжался в кольцо, обернувшись вокруг пальца своего хозяина.       Он упал на землю, когда Лань Сичэнь шагнул к нему и осмотрел ужасающие следы на коже несравненной плоти, красные пятна, пятнавшие простыни, покрывавшие Цзян Ваньинь. Это не убьет его, но будет болезненно выдерживать, не говоря уже о жаре, жар в таком состоянии будет гораздо болезненнее, чем любая линия удовольствия.       — Но ты забываешь, как и все они. — Цзян Чэн закашлялся, кровь облизала его губы. — Я не выберу путь, потому что я  и есть путь.       Он посмотрел Лань Сичэню в глаза, и впервые в жизни альфа почувствовал неуверенность, неуверенность в том, можно ли укротить этого омегу, неуверенность в том, что он знал, когда Цзян Чэн лежал перед ним, его бурные глаза сверкали от убежденности.       — Я — колыбель огня, и я сожгу тебя и твой кровавый мир дотла.