Что звёзды
10 июня 2025 г., 17:39
— Господин! Взгляните на мои товары.
— Если у вас есть хоть одна серебряная монета, господин, тогда у меня есть шелковые изделия для вас!
— Мушмула! Самая вкусная мушмула!
Цзян Чэн проходил мимо различных торговцев, зазывавших его, в поисках конкретной лавки на рынке, который кипел торговцами, покупающими лошадей и ослов, и разносчиками, расхваливающими свои выгодные сделки.
— Должно быть где-то здесь, — подумал он, игнорируя приветствия толпы, которая собиралась вокруг, когда он проходил мимо.
— Возьмите красную кисточку для своей возлюбленной! Белую - для своих детей!
Цзян Чэн вошел в лавку и посмотрел на различные нити, которые они продавали. Он закончил делать несколько колокольчиков чистоты, один из которых предназначался для Сяо Синчэня, и он начал думать о том, как можно раньше вернуться в Ичэн. Цзян Чэн перевел взгляд с яркой лавки, которая озаряла ее оттенками разных цветов, в то время как владелец лавки, бета, смотрел на него с приятной улыбкой.
Он нашел фиолетовую нить, и она идеально подходила, и он купил ее.
— Ах, мы могли бы дать вам и красные, — сказал владелец лавки, и Цзян Ваньинь нахмурился.
— Зачем мне это?
Владелец лавки попятился назад.
— О, моя ошибка. Я подумал, что вы - омега Высшего дворянина, Лань Сичэня.
Взгляд Цзян Чэна помрачнел, и его свирепый взгляд заставил бету съежиться, прежде чем он выхватил свою покупку. Мысль о том, что его считают омегой Лань Сичэня, начала преследовать его, словно царапающая лапа, которая рано или поздно превратится в более глубокую рану по мере того, как будут идти дни.
Чем больше он думал об этом, тем больше лабиринта он начинал видеть вокруг себя.
В такие дни он задавался вопросом, что попросила бы его сделать мать. Она, конечно, попросила бы его вытерпеть, это то, что он всегда делал, но Цзян Чэн чувствовал, что вода начинает переливаться через край. Возможно, дамба не рухнет, но пройдет совсем немного времени, прежде чем вода переполнит свои границы, превратившись в режущую реку.
Его мать была такой сильной, такой могущественной, и она никогда не терпела равных, если только это не было ее потомство, но Цзян Чэн был достаточно мудр, чтобы знать, что он не такой могущественный, как она.
Он прошел дальше к зеленым округлым аркам, в которые были вплетены красивые розы, и Цзян Чэн приподнял бровь, проходя в то, что казалось входом в розарий. Гипнотический аромат бархатистых лепестков тонко просачивался в воздух, и ветерок смягчил его сердце при виде этой красоты.
Лучи луны накатывали волнами на земляную почву, и искушение взглянуть на звезды тревожило душу Цзян Чэна. Но все же он не удостоил их даже взглядом — и, зная это, отвернулся от них, чтобы покинуть розарий.
— Ваньинь, — окликнул его голос, и Цзян Чэн проклял свою судьбу.
— Лань Сичэнь, — четко поздоровался он.
Он не встречался с альфой с тех пор, как закончилась его течка, и как ни странно, Лань Сичэнь тоже не связался с ним. Это побудило его нахмуриться, потому что даже его раны были обработаны Лань Сичэнем, они не болели так сильно, и он задавался вопросом о скрытых мотивах, которые были у альфы.
Он также не звал его, что было приятно, но с большой осторожностью воспринято Цзян Ваньинем, и теперь, когда он появился из ниоткуда, он почувствовал, как укрепляет свои стены.
— Я собирался в резиденцию Вэнь, чтобы встретиться с тобой, — сказал он, не встречаясь взглядом с Цзян Чэном, и омега выгнул бровь.
— Не составишь ли ты мне компанию? — Деликатно спросил Лань Сичэнь, и лунный свет освещал его одежды, словно нежную снежинку зимы.
— Если я скажу «нет», это отговорит тебя от возможности забрать меня в любом случае? — Ответил Цзян Чэн, без всяких эмоций, и мужчина отвел взгляд и глубоко вздохнул.
— Да, отговорит.
Цзян Чэн расширил глаза, немного шокированный, и он задумался над тем, что это за ловушка, медленно соглашаясь пойти с ним. Лань Сичэнь предложил взять его за руку, почти так, как если бы они осмелились быть любовниками, и Цзян Ваньинь позволил все это, пока они шли вглубь садов.
Он смотрел на тысячу цветущих роз, и они замерли для него.
На мгновение Цзян Чэн потерялся в неземном круговороте лепестков, когда пронесся ветер, восхитительный запах цветов заполнил воздух, и лепесток опустился на тыльную сторону его ладони. Мягкий и нежный, как и то, как Лань Сичэнь теперь держал его за руку, Цзян Чэн позволил ему провести пальцами по его костяшкам, молча позволяя ему поцеловать кожу.
— Я согрешил, — пробормотал Лань Сичэнь. — Ваньинь, я… я не думаю, что когда-нибудь смогу достаточно раскаяться в том, что я сделал с тобой.
Цзян Чэн удивленно посмотрел на него.
— Что ты имеешь в виду?
— Я причинил тебе боль, — сказал Лань Сичэнь, золотые глаза смягчились, словно мед. — Я взял тебя без твоего согласия и слушал, как ты плачешь, и никогда не останавливался. Я не мог надеяться на прощение.
— И не должен, — сказал Цзян Чэн, находя крайне тревожным то, что Лань Сичэнь мог быть таким очаровательным, если захочет.
Его ответ заставил Лань Сичэня напрячься, мужчина с фарфоровой кожей отвернул лицо от Цзян Чэна, который смотрел на него с вопросом в глазах.
— Я знаю.
— Что тебе нужно, Лань Хуань?
Глаза Лань Сичэня заблестели, как мрамор.
— Чтобы меня обнимали, не причиняя боли.
Цзян Чэн почти отшатнулся от странности, которую представлял ему Лань Сичэнь, прежде чем снова взглянул на него, и его сокрушенное лицо растопило некоторую структуру разума в Цзян Чэне. Словно наваждение, он наклонился ближе с сомнением, порожденным недоумением.
— Тогда почему ты это сделал? — Спросил он, оставаясь невозмутимым.
— Я-я, Ваньинь, я был неправ, — сказал Лань Сичэнь, его губы дрожали, и привлекательный аромат наполнил воздух, успокаивая, как сон. — Я поступил неправильно по отношению к тебе, судил тебя за то, что ты не мог контролировать, вместо того, чтобы видеть тебя таким, какой ты есть, человеком.
И омега остановился на последнем слове, словно оно пробило стену, которую он построил своими руками, маленькая вспышка знакомого преследовала его сердце, и эти слова были сказаны кем-то другим давным-давно.
— Откуда мне знать, что ты говоришь мне правду? — Спросил Цзян Чэн, позволяя запахам вторгнуться в его чувства, но они не коснулись места на его запястье. — Насколько я знаю, ты можешь лгать на каждом слове.
— Я хочу, чтобы ты поверил в меня, Цзян Чэн, — сказал Лань Сичэнь, держа его руку, прежде чем положить ее себе на грудь. — Если ты сочтешь меня достаточно достойным, чтобы измениться.
— Чтобы изменить тебя, — повторил Цзян Чэн, купаясь в тепле, исходящем от Лань Сичэня.
Альфа слегка кивнул, зафиксировав свой взгляд.
— Чтобы изменить меня.
Цзян Чэн посмотрел на альфу. У них обоих были самые непростые отношения, Цзян Чэн отвергал его на каждом шагу, каждый его аванс встречал безоговорочное поражение. И все же Лань Сичэнь не оставил его, не отказался от него, и внезапно Цзян Чэну показалось, что у него самые сложные отношения с этим человеком.
Его рука потянулась вверх и коснулась изгиба шеи Лань Сичэня, расплавленные золотые глаза с надеждой следили за движением.
— Я не могу притворяться, что ты мне не нравишься, Ваньинь, — прошептал он, неуклонно склоняясь вниз. — Так помоги мне, Ваньинь.
— Или преследовать тебя? — Спросил омега с любопытством.
Лоб Лань Сичэня интимно коснулся лба Цзян Чэна.
— Все, что ты захочешь, — тихо выдохнул он.
Глаза Цзян Чэна засверкали, прежде чем он прижался губами к губам Лань Сичэня. Он приоткрыл их рты, прежде чем их языки встретились, и поцелуй углубился, когда Цзян Чэн наклонил голову, чтобы лучше ощутить вкус. Было ослепительно, как они подходили друг другу, когда желали этого, это заглушало все остальное, и Лань Сичэнь крепко обнял его, почти как будто они были влюблены.
Лань Сичэнь обнял омегу, который издал вздох удовлетворения между непрекращающимся вкусом, и Цзян Чэн знал.
Он знал, что, если он сейчас сдастся, Лань Сичэнь позаботится о нем лучше, чем кто-либо другой. Он перевернет мир для своего омеги, возможно, даже убьет своими собственными руками, если кровь на его одеждах будет отражать ту любовь, которая могла бы быть у них. Было невероятно идеально, как это сложилось бы для них, все между ними могло быть сладким.
Лань Сичэнь мог бы быть его альфой, сильным и могущественным перед ним, и он был бы его омегой. Они были бы парой, от которой люди завидовали бы, и, возможно, с годами Цзян Чэн мог бы научиться любить его.
Это была прекрасная возможность, как и расцветшие розы.
Но.
Он прервал поцелуй, давая им мгновение передышки.
— Я должен спросить, Лань Сичэнь, — прикоснулся он к его коже, прежде чем отстраниться, чтобы встретиться с любящим взглядом Лань Сичэня. — Ты действительно считаешь меня дураком?
И быстрая перемена в его янтарных глазах чуть не заставила Цзян Чэна улыбнуться.
Разве альфа не знал, где они находятся? Розовый сад, наполненный самыми красивыми цветами, и разве ему ни разу не пришло в голову, что у этих роз такие же острые шипы?
— Ты можешь быть одет в мягкую ткань, — сказал Цзян Чэн, невозмутимо. — Но она всегда будет не в состоянии скрыть твое холодное, жестокое сердце.
Лань Сичэнь напрягся, прежде чем снова расслабиться в шкуре чудовища, которого Цзян Чэн знал и ненавидел всем своим существом.
— Жаль, — ответил альфа, позволяя его костяшкам пальцев скользнуть по щеке омеги. — Я думал, что стоит попробовать сладко подтолкнуть тебя.
На что Цзян Чэн фыркнул.
— Действительно, попытался.
— Конечно, — Лань Сичэнь вскинул подбородок. — Ты жесток, но тебя можно сломить.
— А тебе позволено заблуждаться, — парировал омега, и его горечь просочилась наружу.
— Как долго ты будешь бороться, Ваньинь?
— Пока я не разобьюсь, как стекло, в твоих воспоминаниях, — мрачно и обиженно поклялся Цзян Чэн. — Чтобы каждый раз, когда ты вспоминал меня, каждый раз, когда ты ходил по этим воспоминаниям, твои ноги стирались до твоего собственного зла.
— Ваньинь, мой дорогой лотос, — сказал Лань Сичэнь, прижимая свое тело к омеге. — Что заставляет тебя думать, что нужно будет вспоминать о тебе, когда я буду держать тебя здесь, под собой?
Цзян Чэн позволил улыбке коснуться его губ.
— Мне не суждено быть с тобой, в этом я уверен.
— Амбициозно, — ответил Лань Сичэнь, бросив взгляд на губы омеги. — Но позволь мне сказать тебе, я отниму все, что ты любишь и чем дорожишь, пока у тебя не останется никого, кроме меня. В конце концов, тебе придется прийти ко мне.
Омега оттолкнул его, прежде чем стереть горький вкус со своих губ. Цзян Чэн поднял голову, чтобы взглянуть на одержимость в глазах Лань Сичэня, и на мгновение он остановился, любопытство заставило его задуматься о чудовище.
Если бы Лань Сичэнь не был так сильно измучен, Цзян Ваньинь был уверен, что ему было бы жаль альфу.
И все же, даже сквозь лес сожалений и раскаяния, Цзян Чэн знал одно наверняка.
— Высший дворянин, Альфа Лань Сичэнь, возможно, тебе следует научиться бояться своей судьбы, — сказал Цзян Чэн, поджав губы и сузив глаза. — Ибо Небеса, как правило, дают то, что заслуживаешь.
Лань Сичэнь почувствовал, как сжалась его челюсть от этого обещания, от той стойкости, которая все еще казалась новой, от каждого вызова, который этот человек бросал против него, но ему все еще было любопытно.
— Тогда почему ты согласился на мои объятия?
Цзян Чэн снова удивил его смехом, который глубоко эхом отразился, прежде чем он склонил голову вбок с насмешливой улыбкой.
— Я просто показывал тебе то, чего ты никогда не сможешь иметь.
Он бросил последний взгляд на Лань Сичэня, который прожигал его удаляющуюся фигуру взглядом, полным ярости. Это никуда не годилось. Цзян Чэн никогда не подчинится ему, если дело обстоит так, и если это действительно так, то Лань Сичэню придется использовать другие методы. Чтобы разорить его и полностью уничтожить.
Был один способ.
Он предпримет последнюю попытку сломить сопротивление омеги.
Со временем Цзян Чэн оплачет своё неповиновение.
Всему свое время.
***
— Мо Сюаньюй, не мог бы ты это взять? Омега удивленно поднял глаза на свою подругу, Мяньмянь, которая приветствовала его виноватым выражением лица, протягивая ему вазу с цветами. — Для кого это? — О, для Императора. Слуга случайно разбил вазу на днях возле двери его покоев, — сказала она, прежде чем сложить руки в молитве. — Я не могу пойти, потому что… — Я сделаю это вместо тебя, — вежливо сказал Мо Сюанью. — Просто снаружи его комнаты, так? — Ах, да, — улыбнулась Мяньмянь, и вечерний свет засиял на ней. — Ты такая прелесть, спасибо. Мо Сюанью ухмыльнулся в ответ, прежде чем взял вазу и направился обычным шагом, пока не заметил Альфу Яо на расстоянии, он быстро спрятался за колонной и наблюдал, как надменный мужчина проходит мимо. — Выглядит раздраженным, — подумал Мо Сюанью, прежде чем повернуть в свою сторону, внезапно кое-что поняв. Разве он только что не вышел из комнаты Императора? Дверь была приоткрыта из-за силы альфы, и Мо Сюанью поставил вазу на ближайший стол, продолжая заниматься своими делами. Ему бы удалось это сделать, если бы он не услышал, как внутри комнаты что-то разбилось, и Мо Сюанью остановился. — Брат, твоя ярость ничего не даст, пожалуйста, успокойся. Затем последовала тишина, но она была такой, которая опасно висела на ниточке. — Альфа Яо перешел границу, — заявил Лань Сичэнь, его голос был жутко спокойным. — Да, он перешел, но ты должен обдумать это со спокойным умом. — Прости меня, брат, — сказал Лань Сичэнь. — Но я не могу сохранить свой разум, когда это касается его… — Нет, ты не можешь сохранить свой разум, когда это касается омеги. Мо Сюанью чуть не ахнул, но не посмел издать ни звука, иначе даже благосклонность А-Сана не спасла бы его от темницы. Лань Сичэнь сжал руку в крепкий кулак. — Цзян Ваньинь… — Затуманивает твой разум, — огрызнулся Цзинь Гуанъяо. — Я не понимаю. Брат, если ты действительно увлекаешься омегой, то почему бы тебе просто не связать его? — Я хотел, чтобы это было моим последним средством. Цзинь Гуанъяо замолчал на короткое время только потому, что вспомнил историю, которая ходила кругами уже целую вечность, ее шептали, потому что она вызывала страх у альф даже сейчас. И эта история была о Госпоже Юй из клана Юньмэн Цзян, которая имела репутацию безжалостной женщины со свирепостью снежного барса, когда дело касалось ее семьи. Однажды, когда она была за пределами Пристани Лотоса, чтобы принести лекарство для своего мужа, который был болен, Пристань Лотоса была атакована группой нечестивых альф, которые не знали, какую катастрофу это принесет. В процессе этого они ранили Цзян Фэнмяня, прежде чем выкрасть драгоценности, когда уходили. Они думали, что далеко зайдут, они думали, что клан Юньмэн Цзян никогда их не найдет. Думали. Как дерзко. Потому что Госпожа Юй Цзыюань была неумолимым омегой, она выследила их, вытащила всех, одного за другим, за волосы к своему мужу, прежде чем попросить его обезглавить их перед каждым членом клана, который жаждал, чтобы они умерли гораздо худшей смертью. Изначально именно вид семи отрубленных голов, насаженных на копья прямо за стенами, как скромное предостережение, заставил Цзинь Гуанъяо подумать, что клан Юньмэн Цзян не будет легко захватить. Он был прав. И все же, суть оставалась в том, что Цзян Чэн был сыном той омеги, в котором текла бушующая кровь дракона, безжалостного по праву Богини. Это заставило его пересмотреть свое мнение и сказать: — Брат, я не думаю, что Цзян Ваньинь сломится таким образом. — И ты думаешь, я этого не знаю? — Спросил Лань Сичэнь, выгнув шею. — Я думал, что знаешь, — приглушенным голосом ответил Цзинь Гуанъяо. — Но с тем, как ты неустанно пытаешься, у меня начинают закрадываться сомнения. И затем Цзинь Гуанъяо на мгновение заколебался. — Почему ты одержим им? Что такого в Цзян Ваньине, что так волнует твою душу? Когда тишина затянулась слишком надолго, Император задумался, будет ли вообще ответ. — Я хочу жениться на нем и связать его. Цзинь Гуанъяо замер, потому что не было ничего неслыханного в том, что у альфы был гарем омег, которые были связаны с одним альфой и которым запрещалось прикасаться к другим. Конечно, они всегда были бы ниже пары альфы, поскольку они рассматривались бы как официальный супруг альфы. — В качестве равного? — Спросил Цзинь Гуанъяо, потому что ему было немыслимо, на какие меры и в какой степени его брат может пойти, чтобы покорить омегу. — В качестве равного, — повторил Лань Сичэнь. — Он бросает вызов границам своего собственного пола, само его существование — акт анархии. — Это прельщает тебя, брат? Что он отказывает тебе? — Цзинь Гуанъяо снова остановился, нахмурив брови, прежде чем продолжил. — Брат, он никогда не полюбит тебя, он никогда не будет дорожить тобой. — Я хочу полностью обладать им, это единственный способ, — сказал Лань Сичэнь, напряженно отпивая глоток вина. — Он будет со мной, и я не приму никакой другой альтернативы. Цзинь Гуанъяо неохотно согласился и отвел взгляд. Он не видел, чтобы это сработало в пользу его брата, и была тревога, как удары по одинокому камню, которые эхом отдавались по всей пещере. Что Цзян Ваньинь будет их падением во всех смыслах и проявлениях этого слова. — Он мой, это ясно? Цзинь Гуанъяо сглотнул. — Ясно как день. Напряженная атмосфера спала, и Мо Сюаньюй выглянул, его еще не поймали, но это не значит, что ему следует оставаться рядом, чтобы это произошло. — Но брат, тебе будет интересно тогда, — сказал Цзинь Гуанъяо с хитростью в голосе, когда Мо Сюанью попытался уйти. — По-видимому, твой омега, кажется, кого-то скрывает. Мо Сюаньюй остановился с нахмуренным взглядом. — Ребенка, который, похоже, не его. Лань Сичэнь приподнял бровь. — Ребенка? — Да, я не знаю о его происхождении, но я думаю, что твой омега довольно любит его, поэтому я могу только предположить, что он связан. — сказал Цзинь Гуанъяо, крутя лист между пальцами. — Я считаю, что ты можешь заключить сделку, если это касается ребенка. — Оставить ли мне на твое усмотрение рейд на дом Вэнь? — спросил Лань Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо улыбнулся ему. — Конечно, брат. — Хорошо, тогда, — сказал Лань Сичэнь, определяя свой следующий шаг, и это, безусловно, сломает омегу, он знал это. Мо Сюаньюй беззвучно прижал руку ко рту и тихо выскользнул из залов. Он, тихо, как того требовали его инстинкты выживания, впорхнул в резиденцию Вэнь, талисман на дверях позволил ему войти, поскольку он был знаком, и он нашел Цзинь Лина спящим с Феей. Они не придут сейчас, но придут. Скоро. Цзинь Лина придется пока держать в доме Не Хуайсана, и Мо Сюаньюй задумался о своих собственных причинах для этого. Возможно, это было потому, что Цзян Чэн стал кем-то вроде друга, и потому, что Мо Сюаньюй не хотел, чтобы омега страдал еще больше от рук своих врагов. С другой стороны, Цзян Чэн тащился по дороге к резиденции Лань так медленно, как только мог. Это было что-то вроде рутины, и какой у него был выбор, кроме как вытерпеть это? Каждый его шаг казался все тяжелее, и это было смешно, потому что вес никогда не уменьшался, и он задавался вопросом, не выйдет ли он из-под него в тот момент, когда этого нельзя будет избежать. Он толкнул дверь, и охранники впустили его. Они знали, почему он здесь, даже если он не издавал ни звука, даже если он отказывался принимать то удовольствие, которое предлагалось, потому что все было именно так. После того, как это случилось впервые, Цзян Чэн больше не мог прикасаться к жизни по-прежнему. Неважно, сколько он говорил, что не изменился, что изнасилование ничего не изменило. Все еще оставалось сложное понимание вопроса о том, почему. Лань Сичэнь мог найти миллионы других, которые с готовностью предложили бы себя у его алтаря — некоторые даже умоляли бы. Так что же его привлекало? Было ли это то, что Цзян Чэн отказывался проявлять страх, предпочитал сидеть оцепеневшим, что облегчало задачу? Что, черт возьми, это было? Руки, они танцевали вокруг него, и Цзян Чэн осознал в унылости, похожей на пустыню, что он никогда не позволит себе снова добровольно прикасаться к себе. Это была клетка. Так было всегда. Он отбросил свои мысли, оглядевшись по комнате, и был удивлен, когда его глаза встретились с взглядом Лань Сичэня, немного ошеломленного, и в воздухе витал слегка непристойный запах. — Ты пьян, — сказал он, и радость вспыхнула от того, что это означало. — Что ж, я не буду беспокоить тебя сегодня, пожалуйста, отдохни. Цзян Чэн повернулся на пятках, и как только он это сделал, Шоюэ прижался к его шее, он вздохнул, прежде чем повернуться к мужчине. — Ты любил его? — Спросил Лань Сичэнь, наклонив взгляд вбок, и омега нахмурился из-за двусмысленности вопроса. — Кого? — Твоего покойного мужа. Цзян Чэн почувствовал, как укрепляется его внешняя оболочка, каким-то образом упоминание Вэнь Нина из уст Лань Сичэня показалось жутким, и сам вопрос заставил его усомниться. У Вэнь Нина и него никогда не было… таким образом, хотя они и были мужьями, потому что Вэнь Нин никогда не относился к нему как к таковому. Теперь, когда Цзян Чэн задумался об этом, он не особенно знал ответа на этот вопрос. То, что было у Вэнь Нина и у него, было неописуемо, но он знал слова, которые были близки к этому. Это было что-то безусловное и свободное. Однако он нахмурился на Лань Сичэня. — Какое тебе до этого дело? Лань Сичэнь наблюдал, как эмоции проносятся по лицу омеги. — Тебе потребовалось много времени, чтобы ответить, я был бы дерзок, если бы предположил «да». — Тогда будь дерзким, мне все равно, — огрызнулся Цзян Чэн. — Что ты увидел в бете? Что было достойно того, чтобы хранить твою привязанность? Еще один вопрос, который задел за живое, и Цзян Ваньинь взглянул на Шоюэ у своей шеи, альфа был пьян, и он не был уверен, достаточно ли быстр Санду, чтобы блокировать атаку. — Он был моим мужем. — Достаточно достоин, чтобы поднять свой меч против альфы? — Да, — без колебаний ответил Цзян Ваньинь. — Добродетели тысячи альф вместе взятых не смогли бы коснуться и тени моего мужа. Вот насколько он достоин. — Жаль, что он погиб тогда. Цзян Чэн стиснул зубы, он не знал, к чему идет этот разговор, но если это то, как он заставляет его себя чувствовать, то он не собирается больше его поддерживать. — Я ухожу. — Нет, не уйдешь, — четко произнес Лань Сичэнь. Шоюэ продемонстрировал его команду, нанеся легкую рану, и Цзян Чэн был ошеломлен. — Что, черт возьми, с тобой не так?! — Прорычал он альфе. Цзян Чэн прижался к ране, осматривая нанесенный ущерб, и если бы он не был так поглощен этим, он бы это увидел. Увидел, что что-то щелкнуло в этих окаменевших золотых глазах, что-то очень жестокое внутри Лань Сичэня. — Ты бы выкрикнул бы его имя, если бы умирал? — Ты бы убил меня, чтобы подтвердить это? — Огрызнулся Цзян Чэн. Лань Сичэнь безжалостно улыбнулся. — О, но он сделал это. Цзян Чэн почувствовал, как волосы на его спине встали дыбом, когда он посмотрел на него, укоренившееся чувство закипело в его груди из-за последствий, и ему удалось выдавить из себя: — Что ты имеешь в виду? — На ночной охоте, — сказал Лань Сичэнь, наслаждаясь нашествием страха в облике омеги. — Мы думали, что твой муж шпионит за нами, совершая измену против императора. Руки Цзян Чэна начали дрожать, этого не происходило, этого не могло быть… — Оказалось, — продолжал альфа, как будто ему было скучно. — Он был просто там, потому что хотел поймать духовное животное. — Ты лжешь, — сказал Цзян Чэн скорее себе, чем альфе, отступая на шаг назад, дрожа. — О, да? Он звал тебя, когда я смотрел, как он умирает. — Лань Сичэнь сказал, прежде чем четко добавить. — Он выкрикнул твое имя тогда. Омега пошатнулся назад, каждый шаг словно по терниям. — Нет, нет, он умер у меня на руках. — Да, — весело сказал Лань Сичэнь. — Каким-то образом он вернулся на достаточное количество времени, полагаю, это и есть любовь. Цзян Чэн вспомнил, как в Ичэне они говорили о человеке, которого Лань Сичэнь приказал ему убить, и ужас пронзил его сердце, когда он разглядел причину смерти своего мужа. В его руках снова появился Вэнь Нин, и Цзян Чэн почувствовал, как все рушится в его прикосновении, комната качалась вместе с воспоминаниями, которые терзали его разум. Легко было представить, как Вэнь Нин оказался не в то время не в том месте, услышал что-то, чего не должен был или не хотел, и был пойман за это. В конце концов, все соединяется. Цзян Чэн мог видеть все так, как будто он присутствовал там. Он мог слышать жестокий смех Сюэ Яна, когда Лань Сичэнь приказал убить его, он мог видеть, как Вэнь Нин умолял его пощадить его жизнь не ради себя, а потому что его кто-то ждал дома. И он увидел, как Вэнь Нин умирает с его именем на губах. Но он вернулся к… Цзян Чэн шагнул вперед к Лань Сичэню, который просто наблюдал за походкой омеги, как за испуганной, но как только он оказался перед ним, он остановился. — Ты убил его. Альфа приподнял бровь. — Ну, я приказал это… Цзян Чэн поднял руку и ударил его. Звук раздался в ушах Лань Сичэня и скорее шокировал его, чем причинил боль, поскольку удивление заалело на его щеке, его никогда в жизни не били. — Ты убил его! Цзян Чэн выпустил сдавленный вздох, тернии охватили его легкие, и плотина рухнула, наводняя все его страдания, все его выносливость до того определяющего момента, когда он полностью сломался. Он схватил альфу за воротник и притянул Лань Сичэня, чтобы встретиться с его глазами, слезы текли по его щекам. — Это был ты! — воскликнул Цзян Чэн. — Он остался бы рядом со мной до самого конца... Он яростно тряс мужчину, его губы искривились от боли и ненависти, а Лань Сичэнь оставался бесстрастным. — Но ты… ты зверь, ты отнял его, ты украл его у меня! Лань Сичэнь поймал его запястья, прежде чем притянуть рыдающего омегу ближе. — Ты, кажется, не понимаешь, Ваньинь, в конце концов, я заполучу тебя. — Отпусти меня, чудовище! — взревел Цзян Чэн, и стены задрожали, когда он оттолкнулся от мучительной хватки, словно она обжигала его, или, возможно, так было всегда, и он больше не мог этого выносить. Руки Лань Сичэня потянулись к нему, и он вскрикнул. — Не прикасайся ко мне, мерзость. Лань Сичэнь нахмурился от отвращения, прежде чем снова потянуться к нему. И на этот раз было что-то другое. Охранники снаружи побледнели от звуков, напоминающих крики животного. Цзян Чэн боролся, кричал во все горло, проклиная Лань Сичэня; клялся, что судьба и небеса никогда не простят его. Он выл, и даже его омегу не удалось насытить, это было просто агрессивно и жестоко. В кожу Лань Сичэня были впились ногти с каждым намерением пустить кровь, но они едва ли могли сравниться с теми, которые альфа запечатлел на нем ужасными словами обещания. Он уставился на Лань Сичэня, который стоял вдали от него, оба задыхались, а его сердце было разбито на куски. Цзян Чэн сжимал измученными пальцами ткань под собой, слезы все еще безудержно текли, и он чувствовал, как боль разрушает его душу. По сравнению с Лань Сичэнем, который стоял высоким и властным, он выглядел таким маленьким и таким сломленным в своей форме, дрожа от инфляции необузданной боли. Прежде чем Лань Сичэнь успел сделать еще одно движение, его резко прервал непрекращающийся стук в дверь. Цзян Чэн смотрел, как он уходит, чтобы ответить, прежде чем поднес свое запястье ближе к груди, зарывшись в браслет из красного нефрита. — Что такое? — Спросил Лань Сичэнь, игнорируя легкий шелест одежды. — Господин, Император попросил нас, чтобы вы повели нас к границам, омеги-бунтовщики во главе с Сун Цзычэнем устроили переполох. Лань Сичэнь внутренне застонал и жестко кивнул, прежде чем оглянуться назад, а кровать была пуста. Мускул на его челюсти дернулся, но Цзян Чэн никогда не оставался до утреннего света, это было одно из немногих вещей, которые он контролировал. Цзян Чэн нетвердой походкой спустился со своего меча на землю, поскольку он летел в одеяниях, которые выглядели испорченными, но прежде чем он успел перевести дух, Мо Сюаньюй нашел его. — Он знает, — выпалил Мо Сюанью сразу же, даже толком не взглянув на своего дорогого друга. — Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэнь, они знают об А-Лине. Возможно, за тобой кто-то следил. Этого удара было достаточно, чтобы выпрямить Цзян Чэна. — Где Цзинь Лин? Мо Сюаньюй нахмурился, его глаза были полны беспокойства, но ответил. — В доме Хуайсана, я отвел его туда. Он в безопасности, но мы не знаем, как долго. Цзян Чэн посмотрел на деревянный стол рядом с ними, на нем висел колокольчик ясности, на котором были натянуты фиолетовые нити. Это замедлило его до мысли, и идея вернулась к нему, когда Цзян Ваньинь отбросил свое сердце в сторону. У него были люди, которых нужно защищать, он абсолютно не мог остановиться сейчас, поэтому Цзян Чэн подавил свою боль, чтобы вернуться в чувство. — Я знаю, что хочу сделать, — сказал Цзян Чэн, быстро двигаясь. Он наполнил мешок деньгами, прежде чем взять колокольчик ясности, прежде чем они оба двинулись к дому Не Хуайсана, и владелец нахмурил брови с вопросом к дикости, которая двигала Цзян Чэном. — Куда ты идешь? — Я вернусь через несколько часов, — сказал Цзян Чэн, привязав спящего Цзинь Лина к бедру, и он взял с собой Фею на мече, пока они смотрели, как он улетает. Цзинь Лин не шелохнулся, и это, вероятно, было потому, что что-то в нем узнало и было знакомо с омегой, несущим его, а Фея послушно стояла рядом с ним. Цзян Чэн посмотрел на своего племянника, у него было лицо его А-цзе, ее скулы, и Пристань Лотоса казалась ему такой далекой. Словно тогда он был другим человеком. И теперь его нельзя было очистить. Он спрятал Цзинь Лина за кустом, пока Фея охраняла его своей жизнью, и продолжил путь к дому с гробами и тайно подал сигнал сирены Сяо Синчэню. Омега в белом одеянии появился, оглядываясь через плечо, словно убеждаясь, что за ним никто не следит. — Вы здесь? — У нас нет времени, пойдем, — ответил Цзян Чэн, протягивая ему колокольчик ясности, и они поспешили уйти со вспышкой, и Цзян Чэн заметил меч, который теперь был пристегнут к боку Сяо Синчэня. — Я взял его у Сюэ Яна, — с благодарностью ответил Сяо Синчэнь. — Я не могу выразить свою благодарность за… — Ты можешь. Омега смотрел на него, в его взгляде застыл немой вопрос, когда Цзян Чэн взял Цзинь Лина на руки. Но Сяо Синчэнь был более проницательным, скорбь в его движениях, застекленевший взгляд – Сяо Синчэнь видел то, что другие не могли. Он каким-то образом знал, что то, что Цзян Чэн собирается сказать дальше, разобьет мир омеги. — Ты можешь взять его, пожалуйста? — взмолился Цзян Чэн, и Сяо Синчэнь отшатнулся в удивлении. — Тебе больно отдавать его, — проговорил Сяо Синчэнь, растерянно. — Что заставляет тебя это делать? — Здесь небезопасно, — признался Цзян Чэн, прикусив губу. — Вдали от меня он будет в безопасности. Сяо Синчэнь пристально посмотрел на измученного омегу. Он даже не знал, как можно сочувствовать человеку, который выглядел таким сломленным. Принять ребенка не было бы проблемой для Сяо Синчэня. Его альфа тоже не был бы против, ведь они оба были лидерами протестов омег по всем землям совершенствования. В худшем случае ребенок останется на попечении Баошань Саньжэнь, которая позаботится о нем, а в лучшем – вырастет с двумя любящими родителями. Но он потеряет дядю, который обожал его до самых дальних уголков вселенной и обратно. — Пожалуйста, ты можешь позаботиться о нем? Это единственное, о чем я прошу тебя. — Я польщен, что ты считаешь меня способным на это, но ты уверен, что… — Другого пути нет, — оборвал его Цзян Чэн. — Я хочу, чтобы он рос в мире, где видят человека, а не его гендер, и не многим я могу доверить его, поэтому, пожалуйста, я умоляю тебя, помоги мне. Цзинь Лин, которого он держал на руках, заерзал, словно чувствуя тревогу дяди. Сяо Синчэнь долго смотрел на него, а затем медленно кивнул. — Я позабочусь о нем. Обещаю. Цзян Чэна захлестнула волна облегчения. — Тебе придется забрать и собаку. Сейчас она будет хорошим защитником. — Друг, — позвал Сяо Синчэнь, не возражая и положив руку ему на плечо. — Почему бы тебе не пойти с нами? Цзян Чэн печально улыбнулся. — Я не могу. И всем своим существом Сяо Синчэнь хотел спросить почему, задать вопросы, уговорить омегу присоединиться к ним. — Я только подвергну вас опасности, — прошептал Цзян Чэн, и вдруг они услышали шорох в кустах неподалеку. — Сюэ Ян, — узнал Сяо Синчэнь. — Вам нужно уходить, — настаивал Цзян Чэн. — Вот немного денег на дорогу… Нет, пожалуйста, возьмите. Так мне будет спокойнее. — «Будет ли?» — с грустью подумал Сяо Синчэнь. Цзян Чэн минуту смотрел на Цзинь Лина, а затем поцеловал его в лоб, следом упала слеза, и Сяо Синчэнь искренне надеялся, что такое бремя никогда не ляжет ни на кого, даже на его злейшего врага. Объятие длилось всего мгновение. — Будь хорошим, Цзинь Лин. Будь храбрым и сильным, — прошептал он, передавая его на руки Сяо Синчэню. — Лучше, если вы не будете упоминать обо мне или о его настоящем происхождении. — Но почему? Разве нам больше не встретиться? — взмолился Сяо Синчэнь, когда Цзинь Лин немного заерзал, а затем успокоился на его руках. Цзян Чэн видел, что нежность этого омеги щедро одарит его племянника. — Не думаю, что судьба позволит это, — ответил Цзян Чэн. Они поднялись на мечи, Цзян Чэн погладил Фею, а затем оставил его на Шуанхуа. — Тогда, — сказал Сяо Синчэнь на прощание другому омеге. — В другой жизни, в другом мире, мы снова встретимся. Я прошу судьбу об этом. Цзян Чэн услышал его слова, и улыбка тронула уголки его губ. — Будьте бдительны на границах. Пока Сяо Синчэнь летел на своем мече к порталу, скрытому на границах, он понял, что это был странный способ попрощаться, и задумался, что Цзян Чэн имел в виду, но решил, что если бы омеге было что добавить, он бы это сделал. Цзян Чэн вернулся в столицу глубокой ночью, и все птицы затихли. Карета Лань Сичэня отъехала сразу же после его возвращения. Цзян Чэн размышлял, выполнит ли он свое обещание, когда вернется. Эти слова эхом отдавались в его голове, проникали в его кости и растворялись в них, словно традиция. — Ваньинь, я женюсь на тебе и сделаю тебя своим супругом. — Ты подчинишься мне. — Ты предназначен только мне. Каждая из этих клятв звучала так торжественно и абсолютно, что Цзян Чэн был так утомлен и не мог сопротивляться этому. Цзян Чэн не мог быть храбрым, он не был его матерью. Он спросил слушающих его богов: неужели это тот, с кем я должен быть вместе? Впервые в жизни он заколебался перед тем, как войти в дом Вэней. Он понимал, что здесь действительно некому его поприветствовать, у него была идея, но для этого потребуется храбрость и мужество, очень много мужества, а Цзян Чэн не знал, хватит ли у него сил на это. Каким-то образом его шаги привели его не в свою комнату, а в комнату Вэнь Нина. Он не был здесь со времен похорон своего мужа, это было болезненно, но на мгновение он позволил мукам горя течь реками в его душе, он не мог остановить это. Лунный свет мерцал на балконе комнаты Вэнь Нина, но там не было холода, когда Цзян Чэн стоял там. Он, возможно, производил впечатление куклы, красивого фарфора и холодной слоновой кости, и единственное, что не вписывалось в эту картину, были непрекращающиеся потоки слез. И он был так устал, что даже не знал, что ему делать. Был ли он сломлен с самого начала или были способы избежать этого? Был бы Вэнь Нин жив, если бы все пошло иначе? Удалось ли им приручить его? Возможно, им это действительно удалось, но имело ли это значение сейчас? У него никого не осталось. Может быть, именно поэтому он хотел продвинуться вперед со второй частью своей идеи. Вероятно, это убьет его или, что еще хуже, Лань Сичэнь использует это против него, но ему особенно не к кому возвращаться домой. Так в чем же смысл? Ох, — признал Цзян Чэн с опущенными плечами. Потерян. В этот самый момент Цзян Чэн, наконец, решил взглянуть на ночное небо. Звезды приветствовали его так, словно он принадлежал этому месту, но он был прикован к земле, и трагедия, запечатленная в чернильно-темном небе, была дарована ему, чтобы он ее увидел. Мягкий ветер коснулся его воротника, словно нежно лаская, и Цзян Чэн почувствовал присутствие того, кто покинул его, того, чье отсутствие терзало его самым ужасным образом. — Вэнь Цин говорила мне, что твой дух недоволен, — произнес он вслух, не оборачиваясь к присутствию. — Это потому, что я не хотел отпускать тебя? Цзян Чэн устало обернулся, чтобы встретить призрачный дух Вэнь Нина. Его волосы все еще были распущены, а одежды обагрены кровью – одежда, в которой его убили. И слезы едва ли могли выразить ту боль, что терзала грудь Цзян Чэна, и он был почти уверен, что больше никогда не сможет почувствовать такую муку. — Здравствуй, Ваньинь. Цзян Чэн упал на колени. — Вэнь Нин, — прохрипел он. И что, черт возьми, он должен был сказать? — Я ждал тебя, — признался Вэнь Нин, его взгляд был полон мягкой боли. — У меня не так много времени, любовь моя. Цзян Чэн смотрел на призрак своего мужа, стоящего прямо перед ним, и пытался сдержаться, ради них обоих. Но в конце концов он просто не смог. — Звезды, Вэнь Нин, они смеются надо мной, — прошептал он. — Потому что у них есть ты, а у меня нет. Вэнь Нин подошел ближе, полосы белой и красной ткани сливались воедино, когда он приблизился к измученному омеге. Вид браслета из красного нефрита напомнил ему о том, как несправедлива жизнь. Цзян Чэн прикусил губу и прошептал: — Я был жесток к тебе и упрям без причины, когда ты дарил мне только доброту. — Ваньинь, — сказал Вэнь Нин, и его рука коснулась его волос, словно призрачным дуновением. — Когда ты поймешь, что терпеть твои недостатки всегда было для меня радостью? — Но ты ушел, — всхлипнул Цзян Чэн. — Они вырвали тебя у меня. Вэнь Нин остановился, не касаясь рук омеги, они были намного теплее и живее, чем его собственные. Но Цзян Чэн позволил своим рукам остаться в воздухе, пока смотрел на пустую оболочку своего мужа. — А-Чэн, — уверенно произнес Вэнь Нин. — Тебе нужно… — Я не могу отпустить тебя, Вэнь Нин, — сказал Цзян Чэн, отчаянно качая головой. — Я не выживу, если сделаю это, я не могу надеяться на это. — Любовь моя. — Не оставляй меня, пожалуйста, не оставляй меня, — просил Цзян Чэн сквозь слезы, надеясь. — Я отдам все, чтобы провести остаток времени с тобой, даже если это будет моя жизнь… — Твоя жизнь стоит сотни моих. — Вэнь Нин, я не могу. — Ваньинь, послушай меня, любовь моя. Цзян Чэн смотрел на него, прикусив губы до крови. — Я думал… Я думал, что никогда не найду человека, но, — поспешно говорил Вэнь Нин, чувствуя, что его время подходит к концу, — Я нашел тебя, но мы не можем быть вместе… Его прервал вопль Цзян Чэна, от которого по спине пробежал холодок. — И мне никогда не будет достаточно благодарности за время, проведенное с тобой, — продолжал Вэнь Нин, подавляя свои сожаления и собирая остатки своей силы. — Но сейчас, любовь моя, тебе нужно отпустить меня. Цзян Чэн истерзал свое сердце за время их разлуки. — Как? Что я буду делать без тебя? Призрачные руки Вэнь Нина на мгновение заколебались, прежде чем он снова улыбнулся, достаточно нежно, чтобы сказать: — Ваньинь, ты должен жить дальше, попытаться найти счастье во всем, в ком угодно, а я буду наблюдать за тобой оттуда, откуда смогу. — Другого не будет, — пообещал Цзян Чэн, отводя глаза. — Я никогда не найду того, кто хотя бы отдаленно мог сравниться с тобой. — Я умоляю Бога, чтобы ты нашел, — сказал Вэнь Нин, чувствуя, как духовный мир зовет его душу обратно. — Любовь моя, ты должен поклясться мне. Цзян Ваньинь всхлипнул. — Все, что угодно. — Я хочу, чтобы ты был счастлив и свободен, — сказал Вэнь Нин, касаясь его щеки. — Скажи мне, что ты будешь. Губа Цзян Чэна задрожала от того, насколько несправедливо все это стало, что даже после смерти этот идиот просил у него только чертово обещание о его собственном благополучии, но он был в долгу перед своим мужем, он был должен ему это. — …Я обещаю. Вэнь Нин улыбнулся в ответ, прежде чем отступить от него, и его взгляд упал на запястье омеги, на котором был браслет. В последний раз Вэнь Нин почувствовал необходимость прикоснуться к Цзян Чэну, который смотрел на него, читая его глаза, как всегда. — Я буду оплакивать тебя вместе со звездами, любовь моя. — Вернись ко мне, — прорычал Цзян Чэн сквозь стиснутые зубы. — Мне так тебя не хватает, пожалуйста, просто вернись домой. Пальцы потянулись друг к другу, и их руки почти коснулись под взглядом неба, прежде чем налетели облака, унося с собой свет луны и звезд. И Вэнь Нина больше не было. На его месте осталась стрела с красным нефритовым гербом. Цзян Чэн взял стрелу, вспомнив их нарушенное обещание: Вэнь Нин, мы собирались смотреть на звезды до конца нашей жизни. Он ударил по полу в ярости. Оглушительный крик вырвался из горла Цзян Чэна. Он поднялся до седьмого неба, отметив свидетелей на небесах, на Земле и среди всех, кто видел, как он страдает от жестокости судьбы. Он простоял так несколько часов, а легкий дождь лил в утешение, как будто боги чувствовали себя виноватыми в его муках. Цзян Чэн чувствовал, как его кости разлетаются на мелкие кусочки, когда он шел. Справиться с омега-каплями было нелегко, они появлялись только тогда, когда омега испытывал боль, страх и, как и все остальное, нуждался в помощи альфы. Но теперь Цзян Чэн убьет сотню альф, прежде чем позволит хотя бы одному прикоснуться к нему по своей воле. Мелкий дождь превратился в грохочущую бурю, когда он остановился и позволил дождю ударить в лицо. В этих бурях была другая тьма, вспышки молний поглощали облака целиком, а те рычали на извивающиеся деревья с развевающимися ветвями, и это было похоже на непроницаемый строй мечей, обрушившихся на Землю. Никогда не позволяй никому навязывать тебе ограничения на то, что ты можешь и не можешь делать. Цзыдянь громко треснул, прежде чем яростно хлестнуть, и молния разорвала облака на две части. Лишь когда ветер резко коснулся его одежд, пронесясь сквозь аромат цветущего лотоса, Цзян Чэн снова открыл глаза. И в них не было стеклянного гравия, в котором оставил его муж. Вместо этого была холодная проницательность, с которой воспитала его мать. Он знал, что ему нужно делать. И он сделает это. В течение следующих нескольких дней Цзян Чэн не выходил из дома Вэней. Единственными, кто обратил на это внимание, были Мо Сюаньюй и Не Хуайсан, и одним из тех ранних утром Мо Сюаньюй нервно потирал руки. — А-Сан, я волнуюсь, — сказал он бете, который похлопал его по спине, чтобы успокоить омегу. — Я не видел Цзинь Лина или Цзян Чэна последние три дня. — Он скоро выйдет, не волнуйся, — ответил Не Хуайсан, хотя сам не был уверен. — Почему бы тебе не остаться здесь, а я принесу тебе чаю, хорошо? Мо Сюаньюй кивнул, и Не Хуайсан выскользнул из постели. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы вскипятить чай, и он задумался, куда им идти дальше. Времена в Королевстве Совершенствования были нехорошими, совсем нехорошими. Цзинь Гуанъяо был слишком злым императором, но омежьи протестующие начинали видеть это, и Не Хуайсан не мог предсказать закономерность надвигающейся революции. Было почти так, как будто им нужно было еще одно убеждение. Достаточно сильное, чтобы сжечь все дотла и начать массовый протест. Не Хуайсан покачал головой, но шум нескольких протестующих за стенами дворца, казалось, звучал достаточно громко, чтобы он услышал, и то, что он услышал, было гневом и яростью. Он нахмурился, неся поднос к Мо Сюаньюю. — Послушай, — сказал Не Хуайсан омеге, ставя поднос. — Ты знаешь… Изумленный вопль вырвался из уст Мо Сюаньюя, привлекая его внимание, и Не Хуайсан в замешательстве наблюдал, как Мо Сюаньюй дрожит с письмом в руках, слезы текут, прежде чем его колени подогнулись. — Сюаньюй? — спросил Не Хуайсан, бросаясь ловить омегу, который сел на кровать, сложив письмо. — А-Сан, А-Сан, Ваньинь… — Что случилось с Ваньинем… И тут в дверь постучали, прежде чем Не Хуайсан нахмурился, задаваясь вопросом, насколько срочным должно быть дело слуги, чтобы беспокоить его так рано утром. — Кто там? — Господин, что-то случилось! Позвольте этому войти, господин. Бета нахмурился, прежде чем подойти к Мо Сюаньюю, и одновременно позволил слуге войти. Тот поспешно вошел, прежде чем закрыть дверь, и сложил руки в приветствии. — Господин, произошло что-то ошеломляющее. Бумаги разлетелись по всем Королевствам, даже в столице. — Бумаги? — уточнил Не Хуайсан, гадая, что в них написано. — Господин, вот, — слуга протянул ему нечто похожее на листовку, и Не Хуайсан прочитал информацию, прежде чем нахмуриться от того, насколько нелепо и революционно это звучало. Невозможно, чтобы что-то подобное только что произошло, но… — И что доказывает, что это правда? — спросил Не Хуайсан. — Это то, что заставляет протестующих омег сходить с ума? Откуда нам знать, что это правда… — Господин, переверните листовку. Не Хуайсан посмотрел на слугу, прежде чем перевернуть листовку, и на мгновение у него отвисла челюсть. — Автор этой листовки — разоблачитель внутри дворца, — слуга сделал паузу и продолжил. — Многие из этих бумаг распространились по всему Королевству, и это вызвало ярость не только в сообществе омег. Не Хуайсан почувствовал, как его сердце сжалось от страха не из-за того, что произошло, а из-за того, что должно было произойти, потому что на обратной стороне листовки стояла печать Королевского Дома, и она принадлежала только одному человеку. Королевскому Летописцу. Невозможно было доказать, что это неправда, потому что в глазах простого человека это казалось бы совершенно правдивым, и в любом случае это определенно разожжет протесты. И разожжет - это мягко сказано. Бета посмотрел на Мо Сюаньюя, который все еще сжимал письмо, слыша шум, доносящийся из-за стен дворца, а затем он посмотрел в сторону дома Вэней. — «Ваньинь, — подумал Не Хуайсан со страхом за судьбу омеги, — что ты наделал?»***
Сун Цзычень прорычал себе под нос, когда их вынудили отступить. Им придется атаковать снова вскоре после недели, Лань Сичэнь, конечно, будет там, чтобы победить их, но это не значит, что Сун Лань не вступит в битву из страха поражения. Погода вынудила их отступить на данный момент, но теперь, когда они находятся в своем убежище, кажется, что облака рассеялись. Он остался в палатках, глядя на свои миниатюрные поля сражений, обсуждая стратегии боя с несколькими омегами и бетами. — И с этой атакой мы могли бы сорвать их попытку... — Сун Лань! — Голос вырвался вперед, прежде чем вошла его обладательница, и он вскинул бровь на А-Цин, которая выглядела так, будто увидела привидение. — Что случилось? — Спросил альфа, слегка обеспокоенный состоянием своей сестры. — Он вернулся. Сун Цзычень просто уставился на нее, прежде чем малейший намек на запах, исходивший от нее, разбудил альфу в нем. Это был запах ночей, наполненных яркой луной и нежным бризом. Он повернул глаза, чтобы увидеть стоящего рядом с ней человека, фигуру в белых одеждах, и сердце Сун Цзычень остановилось. Сяо Синчэнь смотрел в землю, ни разу не подняв глаза, потому что знал, что виноват в том, что покинул Сун Ланя. — Уходи. Он вздрогнул от категоричности в этом приказе и задался вопросом, может ли его пара быть настолько разъяренной, что даже не станет слушать его объяснения. — Все вы, уходите сейчас же, — повторил Сун Цзычень, и Сяо Синчэнь моргнул, прежде чем А-Цин ввела его внутрь и вышла последней, закрыв занавески, чтобы никто не вошел. — Цзычень, я могу объяснить, — начал Сяо Синчэнь. — Я знаю, что не должен был уходить, не сказав тебе, но Цзычень, ты не мог пойти со мной, у тебя был целый батальон омег, которых нужно было тренировать. В ответ Сун Лань просто молча подошел к нему, и омега вздрогнул от того, насколько разъяренным мог быть его партнер, не сказав ни слова. — У меня не было выбора, — повторил Сяо Синчэнь, когда приблизился запах далекого снега и холодного мороза. — Цзычень, кто-то должен был пойти, и я был самым способным из всех. Альфа встал перед ним, и Сяо Синчэнь приготовился к кислому выражению разочарования на лице своего партнера. — Могу я обнять тебя? — Просто спросил он, и Сяо Синчэнь нахмурился. — Можешь. Две руки обвили омегу, крепко, словно Сун Цзычень знал, что вот-вот потеряет его. В этом жесте чувствовалась буря тоски и голодное сердце, когда Сун Лань уткнулся ему в шею. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он так, словно ничего другого не могло вырваться из его уст, и Сяо Синчэнь почувствовал первые признаки облегчения, смешанные со слезами, потому что что может быть хуже, чем остаться в этом мире без другого? — Цзычень, я бы не ушел... — Это не значит, что мир не попытается разлучить нас, — пробормотал Сун Цзычень, и Сяо Синчэнь почувствовал, как по ткани на его плече потекла влага. Пытаясь облегчить чувства своего партнера, Сяо Синчэнь подтолкнул его. — Я думал, что ты уже разлюбил меня. — Я не мог и надеяться, — альфа покачал головой, прежде чем нежно обхватить его лицо ладонями. — Я увидел тебя впервые и влюбился в тебя, и с тех пор продолжаю влюбляться. Сун Цзычень прижал его еще ближе, если это вообще возможно, и Сяо Синчэнь довольно вздохнул, глотая слезы. Они не могли себе этого позволить, момент слабости здесь будет иметь тяжелые последствия, омега встряхнулся. — Цзычень, есть ребенок, — выпалил он в тумане, чтобы вспомнить об их положении. Сун Цзычень отстранился ровно настолько, чтобы их головы соприкоснулись. — Ребенок? — Я взял его под свое крыло, — сказал Сяо Синчэнь, пытаясь разобраться в этом. — Кто-то спас меня, и они не могли обеспечить безопасность ребенка. — Кто-то спас тебя? — Спросил Сун Цзычень, и Сяо Синчэнь замер. Нужно было о многом поговорить, и его альфа был бы в ярости, если бы узнал, через что прошел его партнер. — Если они спасли тебя тогда, я обязан им жизнью, — сказал он, просто проводя пальцами по скулам своего возлюбленного. — Я приму этого ребенка как своего собственного. — Спасибо тебе и... — Господин Сун, — позвал кто-то, и только отчаянный тон этого человека заставил Сяо Синчэня и Сун Цзычень встать отдельно, насторожившись. — Войдите. Вошел человек в темных одеждах с вуалью, закрывающей лицо, и поклонился в знак уважения паре. — В королевстве царит полный хаос, — доложил он, и оба нахмурились. — Протесты омег начались в самой столице, и Цзинь Гуанъяо почти повержен. — Но как? — Спросил Сун Цзычень. — Было ли какое-то подстрекательство? — Да, — сказал информатор, и на его лице было явное удивление. — Большое. — Что случилось? — Спросил Сун Цзычень, потому что до восхода солнца все казалось в порядке, и Королевство совершенствования было таким же мирным, каким казалось. Информатор объяснил, что королевские документы были не просто слиты, а упали с неба в виде циркуляров. Так случилось ранним утром, что бумаги посыпались с неба, бумаги, касающиеся преднамеренного подавления формирования золотого ядра у омег. Они были лично заверены королевским писцом, что доказывало определенную степень подлинности этих бумаг. Омеги по всей стране протестовали, критики возмутительно набрасывались на императора, и никто не был застрахован от обвинений в суде, включая знать Лань. — Это было не только это, — продолжил информатор. — Засуха охватила весь город И, промышленный регион, и все же королевская семья санкционировала выдачу документов знати Лань на строительство еще одного дома-гроба для загрязнения вод. Поступали сообщения о том, что сам король был связан с бетой по имени Сюэ Ян, который был задержан лидерами, возглавляющими протесты омег. По-видимому, это место было окружено галлюцинациями, но лидерам было отправлено три кейса колокольчиков ясности от неизвестного поставщика для снятия заклинания. — И это было в городе И? — Сун Цзычень нахмурился, и информатор кивнул, прежде чем он повернулся к своему партнеру. — Разве ты не туда ездил для расследования? — Да, — сказал Сяо Синчэнь, понимая его замешательство, не было никого, кто мог бы избежать глаз Цзинь Гуанъяо и Сюэ Яна. Эти двое вместе были слишком способны, чтобы просто так кого-то пропустить, так кто же это был... — Подождите. — подумал Сяо Синчэнь, прищурив глаза. — Цзян Чэн? — Сказал он скорее себе, сомневаясь. Информатор кивнул. — Да, он королевский писец, но его еще не видели. Сяо Синчэнь расширил глаза, осознав, что только что произошло... Неужели Цзян Чэн помог им? Несмотря на то, что омега заявил, что революция его не касается? Сяо Синчэнь не мог не улыбнуться. Потому что, несмотря на то, что Цзян Чэн отказался участвовать в протестах, он мог стать их самой искрой. Но стоп? Королевский писец? Это напомнило Сяо Синчэню очень отчетливое воспоминание, когда его заставили сопровождать Сюэ Яна на ночную охоту со всеми лечебными зельями. Там он встретил человека, этот человек занимал должность королевского писца — бету, которого Сюэ Ян заколол до смерти. Но, неизвестно холодному убийце, выжил до последних вздохов. Именно так Сяо Синчэнь и нашел его, тяжело дышащего. — Пожалуйста, — взмолился бета. — Мне нужно вернуться, мне нужно. Сяо Синчэнь огляделся, прежде чем осмотрел слишком серьезные раны, с помощью лечебного зелья он проживет лишь несколько часов, испытывая ошеломляющую боль, и это были лучшие из них. Очевидно, это того не стоило, но бета настоял на том, чтобы ему их дали. — Зачем? Стоит ли это боли умирать в этой невыносимой агонии? — остановился Сяо Синчэнь, прежде чем понял, как изменился его вопрос. — Кто-то ждет тебя дома? — М-мое сердце, — выдохнул бета. И если кто-то и знал, какую боль приносит разлука, так это Сяо Синчэнь, который поспешил помочь ему, прежде чем быстро вернуться к Сюэ Яну, чтобы тот не заподозрил неладное. Он так и не узнал, что случилось с королевским писцом, но даже в самых смелых мечтах он не ожидал, что все обернется именно так; то, как устроен этот мир, никогда не перестанет удивлять Сяо Синчэня, который почувствовал укол боли от того, через что пришлось пройти Цзян Ваньиню. Он поймал взгляд своего альфы, прежде чем вернуться в реальность, слушая информатора. — Но я не уверен, что сейчас самое подходящее время для нападения, — неуверенно сказал информатор. — Потому что Лань Сичэнь сейчас находится на границе. Затем в его ушах прозвучали последние слова Цзян Чэна, и Сяо Синчэнь ухватился за то, насколько многообещающе выглядел план. — Нет, нет, мы должны атаковать границы сейчас. Они не смогут защитить два места одновременно, — заявил Сяо Синчэнь. — Если мы достаточно долго подождем, пока Лань Сичэнь вернется в центр, чтобы сразу же атаковать границы. Мы действительно могли бы совершить прорыв. — Ну, — продолжил Сун Цзычень. — Если это так, мы должны подготовить войска. Сяо Синчэнь кивнул, это могла быть их последняя надежда или они умрут, пытаясь, но мысль пришла ему в голову, когда он с беспокойством повернулся к информатору. — Что ты имел в виду, когда сказал, что Цзян Ваньиня еще не видели? — Спросил он, нахмурив брови от беспокойства. — Я имел в виду то, что сказал, — повторил информатор. — Никто не видел его с тех пор, как наступил утренний свет. Сяо Синчэнь нахмурился еще больше, глядя на небо, которое только что очистилось от дождя, прежде чем подумать об омеге, куда ты ушел? Мысль, которая также возникла в голове Цзинь Гуанъяо за много миль, но по совершенно другим причинам, когда он скрежетал зубами от неповиновения омеги. Цзян Чэн оказался гораздо проницательнее, чем он ожидал, и внезапно это почти заставило его вспомнить госпожу Юй Цзыюань, она была такой же искусной, как и ее сын, оставляя тот же дикий след огня и разрушения, никогда не оглядываясь назад. В блестящий момент понимания Цзинь Гуанъяо понял, что первой ошибкой, которую он совершил, было возвращение Цзян Чэна из Пристани Лотоса. В живых. Ему следовало убить этого ублюдка, когда у него был шанс. По крайней мере, это не допустило бы того, чтобы его королевство ополчилось против него в один момент. Этот бесстрашный омега был дурным предзнаменованием с того момента, как он ступил в Королевство совершенствования, и ситуация только прогрессивно ухудшалась, когда он плюнул на своего брата, сразу же привлекая его внимание. Цзинь Гуанъяо никогда не признает этого открыто, но отчасти причина, по которой он насильно женил Цзян Чэна на Вэнь Нине, заключалась в том, что он знал, что это облегчит проблемы ради большего блага. И все же у них все еще было это соперничество, которое продолжалось три года, пока Лань Сичэнь не приказал убить Вэнь Нина. И что-то подсказывало Цзинь Гуанъяо, что дело было не только в том, что бывший писец оказался не в том месте и не в то время. Он хорошо знал своего брата, он знал тьму, которую Цзян Чэн вызывал в его старшем брате. Это было интимно в способах объявления войны, и, возможно, Лань Сичэня раздражало, что Цзян Чэн всегда смотрел на него с отвращением, каким бы учтивым он ни был. Терпению пришел конец после банкета Лань, и его брат потребовал то, что ему причиталось. Но все же омега был таким же угрожающим и непредсказуемым, как и всегда. Чего еще можно ожидать от сына мадам Юй? — Мой король, каковы ваши приказы? — Спросил главнокомандующий армией. — Цзян Чэн сбежал в город, и сами улицы заполнены омегами, протестующими за свои права. Лицо Цзинь Гуанъяо помрачнело, когда он сделал оценку. — Какова ситуация на границах? — Лань Сичэнь успокоил их. — Сун Цзычень не наносит ответный удар после отступления по крайней мере в течение недели, — подумал Цзинь Гуанъяо, прочитав образец поведения альфы, поэтому было бы безопасно сообщить Лань Сичэню о возвращении в столицу, чтобы подавить протестующих в городе И. — Сообщите Лань Сичэню, — решительно сказал он, содрогаясь от того, как Лань Сичэнь может воспринять исчезновение Цзян Ваньиня. — Сообщите ему, что он должен немедленно вернуться в столицу. Слуга почтительно поклонился. — Как вы пожелаете, Ваше Величество.***
Это действительно работает. Цзян Чэн был приятно удивлен, осматривая свое отражение в воде. На его коже были морщины и шрамы, а волосы выглядели своеобразно, как будто само время высекло состояния седины. Он отбросил свои богатые одежды, предоставленные ему в качестве королевского писца при дворе, и надел льняные одежды, которые носили простолюдины, с обувью из соломы вместо чистой кожи. У него был мешок на спине, в котором лежало много бесполезного хлама, но на дне был Санду, его меч, спрятанный в беспорядке, а Цзыдянь был надежно спрятан в его кармане. Цзян Чэн шел вперед, опираясь на палку, приняв облик старого беты, который покидал королевство, проходя через границы. — Ах, вы слышали? — Сказал один из путешествующих, с интересом. — О чем? —В воду реки Уран смешали с тониками, чтобы омеги не могли сформировать золотое ядро. — О да, я слышал об этом, бумаги были по всем городам. — Странно, не могу поверить, что информатором был сам королевский летописец. — Ах, это нормально. Однако король был вовлечен лично, он то и дело встречался с бетой, Сюэ Яном. — Айя. Это такое ужасное дело. — И правда, пойти на такие риски, и ради чего? Чтобы сохранить контроль? — Пора относиться к омегам лучше в этом королевстве, в других кланах не так уж и плохо, так почему здесь? — Согласен. Цзян Чэн отвернулся и тихо стоял, он позволил проверить свой мешок, и не было ничего, что заставило бы солдат на границе более тщательно разбираться в том, что они считали мешком тряпичника. Его билет был санкционирован, когда охранник рядом с ним осматривал его сверху донизу. — Вы странно одетый человек, — сказал он Цзян Чэну, который поднял на него бровь. — Ваша одежда настолько бедна, что бедность не может ее описать. И все же вы носите это. Он указал на браслет из красного нефрита на запястье Цзян Чэна. — Почему бы просто не продать его и не прожить на это? — Спросил охранник, пожимая плечами. Цзян Чэн подумал, что ответить, прежде чем сказать: — Мне его подарили. В глазах охранника промелькнуло понимание, и он кивнул ему. — Ах, вот как оно. — Да, — терпеливо сказал Цзян Чэн. — Так что заставляет вас покинуть столицу? Это был простой вопрос. И это вызвало глубочайшие чувства у Цзян Чэна, который никогда не считал себя мыслителем, но он предположил, что изменился. Почти так же, как если бы он только что прошел через войну, но даже война не могла изменить его так сильно. Он все помнил. Пристань Лотоса, его семья и лед, дыхание льда, которое унесло все прочь, прежде чем вытащить его из пепла, едва дышащего. Его привезли сюда, печаль и страдания, благовонные палочки успокаивали его, и Вэнь Нин, который повернулся к нему, прежде чем нежно улыбнуться. Затем разразилась снежная буря. Он держал мертвых на руках, и ему дали новую одежду. Была ярость, было неповиновение и, конечно, были последствия. Они пришли в образе Лань Сичэня, который поклялся никогда его не отпускать. Цзян Чэн никогда не узнает, что жизнь запланировала для него, но он всегда верил, что судьба человека зависит не от небес, не от его пола, а от него самого. Поэтому он сделал все, что мог, чтобы помочь разжечь протесты омег, Цзян Чэн думал об этом уже давно, с тех пор как сделал эти дополнительные колокольчики ясности, и он полагал, что мог внести свой вклад, что и сделал. Нужно было что-то менять, Цзян Чэн понял, что он не оказался бы в тех затруднительных положениях, в которых он побывал, если бы все было иначе, если бы людей учили ценности человеческой жизни, они бы высказались. Вэнь Нин вселил в него надежду, и он знал, что ему нужно делать. Стрелу, которую оставил ему муж, было так трудно отпустить, но Цзян Чэн знал, что ему нужно это сделать, он не знал, как ему это удалось, но он оставил стрелу в стороне оружейной комнаты, где у лучников было больше всего собственного снаряжения. Только после этого он понял, что имел в виду Вэнь Нин. Иногда, чтобы узнать истинную свободу, нужно потерять все, что ты когда-либо хотел, чтобы вес ничего не тяготил тебя. Отпустить и начать все сначала, это был круг жизни, и Вэнь Нин просто хотел, чтобы он был счастлив и свободен. — В другое время, Вэнь Нин, — подумал он с надеждой, покидая комнаты, и оказалось, что своеобразный крем, который дал Мо Сюаньюй, был надежным. Он блокировал его запах и заставлял его выглядеть как старик, путешествующий, и он не взял ничего из резиденции Вэнь, ничего, что могло бы напомнить ему о его жизни здесь, за исключением браслета на его запястье. Он знал, что когда дело дойдет до толчка, он всегда сможет покинуть столицу. Это было трусливо, и Цзян Чэн тогда никогда бы не подумал о чем-то настолько явно нехарактерном для него. Но он осознал, что изменился, на его теле и душе были метки, которые никогда не заживут, и именно тогда он позволил себе думать о Лань Сичэне. Он задавался вопросом, что мужчина сделает теперь, увидев, что он сбежал, и Лань Сичэнь может попытаться, он может попытаться найти его или остановить его, но Цзян Чэн никогда не простит его. Он причинил ему много вреда, и Цзян Чэн знал, что Омега в нем всегда будет тосковать по альфе, но это то, что он мог принять, то, что со временем притупится. — Сэр? — Спросил охранник, комично вскинув бровь. — Я не думал, что такой маленький вопрос вызовет такое молчание. Разве никто не подавал вам милостыню на улицах? — У них нет милосердия, — небрежно ответил Цзян Чэн. — Ах, печальная жизнь быть бродягой. Цзян Чэн ничего не ответил, позволив заверить свой билет, и очередь на мгновение двинулась, но люди вокруг него начали говорить приглушенным шепотом. И когда Цзян Чэн поднял глаза, он понял, что у Судеб есть еще одно испытание для него. Прямо там, твердо стоя на Шоюэ в воздухе, был Высший Благородный, Альфа Лань Сичэнь. Челюсть Цзян Чэна отвисла. Страх пронзил каждую кость в теле Цзян Чэна, когда он опустил голову и спрятал запястье под рукавами, запачканными пылью. Он наблюдал, как толпа приятно движется, а это означало, что он еще не знает, он не знает, что Цзян Чэн исчез. Но это не придало ему никакой уверенности, и Омега подумал, что он будет делать, когда узнает? — Это Высший Благородный, Альфа Лань Сичэнь, — сказал ему тот же охранник почти благоговейно, когда все вокруг наблюдали за взмахом его одежд. — Разве он не прекрасен? Цзян Чэн посмотрел на альфу, сильного и возвышающегося, он стоял грациозно. — Прекрасен, как роза. Он наблюдал, как Лань Сичэнь слез со своего меча, разговаривая с командиром, ответственным за пограничный контроль, и Цзян Чэн задавался вопросом, действительно ли я предназначен для тебя? Привели ли мои грехи к этой судьбе, от которой я должен страдать? Омега в маскировке закрыл глаза, прежде чем предоставить свою жизнь и ее исходы Небесам и Богам, наблюдающим за ним, он шел в очереди, все еще дрожа от страха, потому что он был слишком человечным, чтобы не дрожать, ему казалось, что сеть была брошена, чтобы поймать птицу, которая только что освободилась из клетки. Когда он бросил взгляд на Лань Сичэня, стоящего прямо там, на уменьшающемся расстоянии, их глаза встретились на короткое мгновение, и Цзян Чэн почувствовал, как сдался суду, который дадут Боги, когда почувствовал, как утих ужас. Но внезапно, храбрость пришла во мимолетном воспоминании о его племяннике, и он поступил именно так. Цзян Чэн слегка вскинул подбородок в воздух, демонстрируя ту же долю непокорности, прежде чем встретиться взглядом с Лань Сичэнем, когда его билет был санкционирован, и прошел мимо него, не задумываясь ни на секунду. Альфа не поймал его, и Цзян Чэн почувствовал, как его сердце просветлело, когда услышал слова, произнесенные в его сердце. Я не предназначен для тебя. И не был. Лань Сичэнь нахмурился, увидев глаза старика, смотрящего на него, они не напоминали ему никого. Просто в том, как эти серые глаза смотрели на него, было что-то очень отчетливое, что-то очень необходимое, и тяжелое чувство образовалось в его груди, когда он наблюдал, как старик пересекает границы. Он собирался остановить его, прежде чем его прервал дворецкий, и он перевел взгляд. — Высший Благородный, Альфа Лань Сичэнь, король желает вашего немедленного возвращения в столицу. — Тогда я так и сделаю, — ответил он, прежде чем повернуться, чтобы найти бету, но, к его большому удивлению, старик исчез из его виду. Лань Сичэнь нахмурился, игнорируя пропасть тьмы, растущую в его легких, прежде чем вспомнил, что ему нужно вернуться к Цзян Чэну, ему нужно пометить омегу как своего, как можно скорее. Поэтому, покачав головой, чтобы отбросить мысли о каком-то случайном бете, Лань Сичэнь продолжил путь обратно во дворец. На другой стороне границы Цзян Чэн улыбнулся себе, когда охранник лично вывел его в рамках процедуры. — Итак, — спросил охранник, прощаясь. — Куда вы планируете отправиться сейчас? Легкий ветерок пронесся мимо Цзян Чэна, унося с собой слабый аромат лотоса, когда он взглянул на чистое небо. — Куда-нибудь далеко, в место, где я буду счастлив и свободен. Охранник ухмыльнулся, прощаясь с тряпичником взмахом руки, когда Цзян Чэн двинулся по тропе, ведущей к горе, покрытой густыми деревьями. Только когда он был не более чем на вершине горы, Цзян Чэн снял свой плащ и взглянул на столицу Королевства совершенствования. Город уже горел в революционных кострах. Тот, который он спровоцировал. Как ни странно, теперь, когда Цзян Чэн смог это увидеть, он не чувствовал себя счастливым, он не чувствовал себя грустным, нет, он не чувствовал того, что ожидал, но что он чувствовал, так это чувство удовлетворения, когда он представлял себе падение Королевства. Небрежный, безучастный смешок сорвался с его губ, когда он наблюдал, как Двор совершенствования окружен протестующими в массах, и он знал в своем сердце, что его мать будет гордиться. Колыбель огня будет гореть долго, Повсюду будет хаос, Пока не останется только пепел. И из этого пепла, Вновь родится новая империя. Он повернулся, таким же гордым, каким был, когда его притащили сюда в цепях и лохмотьях, но теперь Цзян Чэн уходил отсюда, покидая город руин, и ни разу не оглянулся на свое произведение искусства. Цзян Ваньинь улыбнулся бесстрашным уголькам, пылающим позади него, вспоминая фразу, которую он сказал Лань Сичэню. — Небеса, как правило, дают то, что ты заслуживаешь. С ароматом цветущего лотоса, кипящим в воздухе, и яростными серыми глазами, которые всегда у него были, Цзян Ваньинь высоко поднял голову, прежде чем двинуться в лес. А после этого? После этого никто его больше не видел.
