Demolition Lovers.

“Nervous Breakdown —

Palaye Royale”

Start to feel myself panic again And all the blood rushes to my head My heart is pounding, falling to the ground Gonna have myself another breakdown

A nervous breakdown A nervous breakdown

You say you love me but you still left me I guess that's why I hate myself

Тишина. Вязкая, неоново-фиолетовая, расписанная кислотными росчерками ярких глаз и темных, под стать улыбкам, желаний. Бог уверен был, что внутри Чуи остались лишь крупицы заветного терпения. Без возможности обрушить страх и гнев на Достоевского, его Божество падёт, в болезненной попытке защитить давно уже сгнивший изнутри труп своего бывшего напарника. Привязанность. Эмоциональная привязанность была сильнее и прочнее кожаных ремней, удерживающих слабо подрагивающего Дазая на операционном столе. Вот бы взрастить привязанность в пробирке, вывести компьютерной строкой на экране, собрать воедино и вживить Арахабаки под кожу — на манер новой способности, заменившей бы собой Смутную Печаль. Зачем его прекрасному рыжеволосому эсперу дар, пропитанный таким одиноким отчаянием и приносящий лишь боль своему владельцу? — Знаете, Накахара-сан, со слов других, Вы совсем не похожи были на мазохиста, — вкрадчиво начал Бог, неотрывно глядя в красивые, покрасневшие от пролитых слез глаза. В ответ Чуя лишь дернулся, проглатывая любые оскорбления, ведь по ту сторону экрана Гоголь вновь пришёл в движение и извлёк из-под плаща острые полудуги, напоминавшие собой что-то среднее между пластинами для степлера и тонкими иглами. Дазай, с лица которого стянули промокшее полотенце, цепко следил за металическими предметами в руках клоуна, давясь остатками воды и тщетно пытаясь восстановить дыхание. Во рту у него все ещё оставался кляп, а слёзы смыло водой, оставляя на коже лишь холодный пот. Может, их и не было вовсе. Может, эспер и плакать не умел — лишь инстинктивно подавался природным реакциям своего организма. Может. — Ч-что это? — негромко спросил Арахабаки, глядя за переменой во взгляде своего бывшего напарника. — Зачем ему это? Эй, эй… стойте! За расширенными от адреналина зрачками не видно было карих радужек — взгляд Дазая казался бесконечно темным и пустым — почти безжизненным. На лице Осаму не читалось страха или отчаяния, в тонких чертах угадывалось лишь отвращение и, пожалуй, боль от раздирающей грудную клетку воды и тонких осколков, изранивших кожу под ногтями. Прикрывая глаза в удовольствии, Бог жестом поторопил Гоголя, не спеша отвечать на выкрики своего Божества. Дазай наконец-то показал своё нутро — истрепавшейся подделки, нелепой копии и бесчувственной куклы, которая к собственным пыткам относилась куда безразличнее, чем его безгрешный Чуя, переживавший преданно за человека, которому однажды решил доверять. Николай, пританцовывающий возле хирургического стола, закончил раскладывать металлические скобы в каком-то особом порядке и потянулся куда-то вниз — вытягивая из-под столешницы строительный степлер. Тяжелый и чуть ржавый по краям, он выглядел так, словно не только вобьет под тонкую кожу что угодно, но ещё и разорвёт края раны тупыми, стесавшимися углами. Тяжело сглатывая, Накахара закусил губу, игнорируя поддразнивания Гоголя, который каждый свой шаг теперь комментировал — отвечая на все заданные вслух вопросы Чуи. Металические скобы с глухим щелчком встали на место и клоун вскинул степлер так легко, словно тот был не тяжелее пушинки и предназначался для детской забавы, но никак для извращённой пытки. — Бинты для него стали второй кожей, не так ли? — Фёдор кивнул в сторону экрана. Из-под промокшей рубашки Осаму выглядывали белые полосы, тугой лентой утягивающие ключицы и шею. — Думаю, нам стоит проявить милосердие и помочь ему, Чуя-сан. Должно быть бинты от времени растягиваются и перестают держаться… и так затратно менять их каждый день. Скользя ближе к своему Божеству, Достоевский выдохнул свои слова эсперу почти на ухо, позволяя своей ладони скользнуть к боку Накахары, легко касаясь края одежды и сквозь ткань ощущая столь желанное тепло. Пока внимание Чуи было там — в столь далеком и одновременно близком подвале, где Гоголь вслух размышлял о том, куда бы ему вбить скобы первее — внимание Фёдора было здесь — в сбитом дыхании своего возлюбленного, в его загнанном взгляде и в отсутствии реакции на чужое касание. Бог склонил голову к щеке эспера и кончиком носа успел коснуться молочной кожи до того, как Накахара дернулся в сторону, болезненно реагируя на крик Дазая: металлическая скоба зашла брюнету прямо под ключицу — уперлась в кость и прорвала мясо, оставаясь уродливым креплением для истрепавшихся бинтов. Гоголь тут же вогнал под кожу вторую — для симметрии и для собственного удовольствия. Но в этот раз Осаму уже был готов — он успел до крови прикусить язык и лишь зажмурил глаза, неосознанно сжимая пальцы. Нервно подрагивающие руки выдавали в нем волнение. Ладони Чуи легли на его собственную грудь так, словно тугие скобы сейчас были в нем, а никак не в бесчувственном Дазае, который не проронил ни одного лишнего — чувственного — вскрика. Лишь стиснутые зубы и нарочито равнодушный взгляд. — Какая скучная и плаксивая публика! Неужели страдания молчаливого Пьеро совсем не веселят? — недовольно воскликнул Николай, стряхивая пушистую челку с одного глаза на другой. — Может… тебе стоит получше постараться, Коля? Нельзя, чтобы наш дорогой гость заскучал, — проворковал Фёдор, ласково улыбаясь широкому экрану перед собой, а потом вновь скользя вплотную к своему Божеству. Опуская ледяную ладонь поверх сжатых на груди рук Чуи, он бережно скользнул по измятой рубашке, кончиками пальцев ощущая ускоренное сердцебиение Накахары. Хищно усмехнувшись, Гоголь резко дёрнулся в сторону, выхватывая из воздуха нож — край плаща затрепетал в воздухе, вторя его движениям. Выворачивая тыльной стороной и без того израненную руку Осаму, клоун пританцовывал, касаясь кожи и довольно щурясь — ощущая как собственная способность ему больше не подвластна. Из-за тугих ремней на запястьях, ему пришлось с силой надавить на сустав, почти выворачивая его, чтобы обнажить беззащитный сгиб локтя. Разрезать рукав рубашки легко — также легко и сорвать бинты в сторону, чтобы металлическая скоба прошла сквозь кожу прямо к тонким капиллярам. С плохо скрываемым восторгом Гоголь ждал реакции — с прищуром глядя на Дазая, давящегося тихим вскриком, переходящим в кашель. В сгибе локтя кожа куда тоньше, чем на ключицах, а значит и боль похожа на кипящую волну, прожигающую нервы насквозь и оставляя после себя лишь судорогу в теле. Такая боль обжигала сильнее пощёчины, звонкий шлепок которой разнесся по пустому подвалу. А потом ещё одна — по второй щеке — для хорошей меры. Скалясь, Гоголь наблюдал за тем, как давится болезненным криком Осаму — а прикушенный язык наверняка кровит ещё сильнее. От пощёчин остались алые полосы на щеках, потому что бил Николай наотмашь, зажимая между указательным и средним пальцем лезвие ножа. Порезы от холодного металла горели также сильно, как скобы, вошедшие одна за одной в руку. Дазай выгнулся дугой, стараясь приподняться на ледяном столе, но лишь безрезультатно стирая в кровь запястья и ступни о тугие ремни. Зажмурив глаза, он не видел тонких дорожек крови, готовых упасть на его ресницы. Отчаянно мыча, эспер дергался, словно в страшном припадке, задыхаясь от пробирающейся под кожу боли, усиленной осознанием того, что от неё не сбежать — даже сознание не потерять, потому что вколотый адреналин воспалял мысли и расплавленным металлом расходился по венам. От ощущения металлических скоб под собственной кожей тошнило. На языке оседал кисловатый привкус желчи. Глядя на мучения Осаму, Чуя понял, что кричит. Он понял, что почти физически ощущает пытку Дазая на себе. Лишь когда ему на рот легла мертвенная ладонь безобразного Бога, а он инстинктивно замолк, отчаянно кусаясь и царапая ногтями Достоевского, Накахара понял, что почти сорвал голос в провальной попытке докричаться до сумасшедшего клоуна по ту от него сторону, который почему-то не останавливался, сколько бы Чуя не просил. Тихо зашипев, Фёдор отдернул руку и посмотрел на кровоточащие полудуги — следы от цепких зубов Арахабаки, напуганно пятившегося и беспрестанно шепчущего о том, чтобы они прекратили издеваться над Осаму, которого мелко потряхивало на металлическом столе, а тело билось в судорогах из-за искусственно вколотого адреналина, смешавшегося с выделившимся в кровь эспера гормоном. По ушам резал скрип, вынуждая сжать зубы в отвращении, — это Гоголь игрался с ножом, проводя им по столу и как бы невзначай касаясь исколотых скобами рук Осаму, порой пальцами выкручивая их из кожи, с садистами удовольствиям наблюдая за мучениями такого громко теперь Пьеро. В голове Чуи каждое движение и малейший шорох отдавались глухой болью — он не знал, от сорванных ли криков Дазая, от собственной саднящей на языке беспомощности и таких слабых, совсем незаслуженных, слёз, или от осознания того, что у него на губах остались алые капли тошнотворной крови Бога, кружившего вокруг него и сладостно прикрывавшего глаза в удушающей темноте комнаты. — Хватит! — прохрипел Накахара, когда лопатками ударился о стену, загнанно глядя на подкравшегося Фёдора, закрывавшего собой добрую половину экрана. О происходящем с Осаму он мог догадываться лишь по громкому смеху Николая и по болезненным вскрикам своего бывшего напарника. — П-пожалуйста..! Почему он не останавливается? — Потому что Вы все ещё хотите занять место Дазая. Подложиться под эту грязную шлюху, потому что Вам нравится принижаться перед ним, изображая верную псину, — спокойно произнёс Достоевский, разглядывая след от укуса и свежего сигаретного ожога на руке — малая плата за его безграничную любовь к своему заплутавшему Божеству. — Неужели Вам настолько одиноко, Чуя-сан, что Вы терпите то, как о Вас вытирают ноги? Голова кружилась, а от вкуса крови на языке подташнивало — Накахару держала лишь стена за спиной и собственная способность, тонкими змеями оплетавшая ноги. Животный страх за Дазая не позволял сделать и шага в сторону Фёдора, не позволял даже оскалиться в ответ — Бог больше не шутил и не играл — порезы, унизительные пощёчины, утопление и скобы, пронзившие кожу — были лишь лёгкими фигурами, переставляемыми в угодном Достоевскому порядке на шахматной доске пыток Осаму. Не больше чем беспроигрышная партия, в которой за победу — воля Чуи, заключённая в Смутной Печали. Казалось что Бог не смел причинять физической боли своему Божеству — оставлять на светлой коже синяки или ссадины было бы подобно богохульству, в глазах Фёдора, но вот под сорванные крики Дазая ломать, изгибать и дробить эмоции Накахары — было сладостным удовольствием, открывавшим для Достоевского его возлюбленного в новом — хрупком и таком израненном — свете. — Что мне… что мне сделать, чтобы ты… — голос Чуи потонул в вязком кислотном воздухе вокруг них. Неровное дыхание смешалось с почти осязаемым удовольствием Бога. — Чтобы ты остановил пытку? Опуская ледяную ладонь на руку рыжеволосого эспера, Фёдор прильнул ближе — завороженно глядя на запекшуюся на губах его Божества кровь. Символично. Именно таких подношений и заслужил Арахабаки, заточенный в такое изящное и хрупкое тело. Как прекрасен был бы Чуя — прими он свою Божественную сущность, омовенную кровью преданных послушников, среди которых возвышался бы Достоевский, легкой рукой руководящий не только Японским Богом Войны, но и его великим Храмом. — Отдайте мне свою способность, конечно же… но для начала, снимите этот дешёвый ошейник, — пальцы скользнули к горлу Накахары, дёргая тугой кожаный чокер на шее эспера и ощущая судорожное движение кадыка под ним. — Вам совсем не к лицу эта пошлость, Арахабаки. Встречаясь взглядом с бездонными фиолетовыми глазами Бога, Чуя поднял вверх руку, усилием воли заставляя себя развеять Смутную Печаль и дрожащими пальцами коснуться металлической застёжки. Пальцы Фёдора учтиво сместились на изгиб шеи его Божества, поглаживая бархатистую кожу и прощупывая бешено бьющийся пульс. Тепло Накахары убаюкивало Достоевского — стоя настолько близко, вдыхая аромат своего возлюбленного — его страха, пролитых слез, его некогда томных духов и дыма выкуренных им сигарет — Бог чувствовал себя живым, почти что человечным — словно эмпатия Чуи была настолько сильна, что разливалась и на Фёдора, окрашивая его мир в обжигающие краски Арахабаки. — Не бойтесь… все почти закончилось, — прошептал он, склоняя голову к рыжеволосому эсперу, кончиками чёлки щекоча чужую щеку и завороженно наблюдая за тем, как дрожащие пальцы пытаются справиться с тугой застёжкой. — Я помогу. Опуская вторую ладонь поверх запястья Накахары, Достоевский направил пальцы Чуи в нужную сторону, помогая надавить на дужку замка и аккуратно отщёлкивая металлическое крепление. Чернильной змейкой чокер соскользнул с Арахабаки — он упал к их ногам, теряясь в тенях их тел, становясь не большо чем грязью, некогда пачкавшей его прекрасного эспера. На шее остался тонким красноватый след — и Фёдор поспешил бережено опустить свою ладонь поверх кадыка Чуи, закрывая под бледными пальцами уродливый отпечаток. Зачарованно глядя на Накахару и позволяя себе вдоволь насладиться минутной слабостью его Божества, он медленно вскинул свободную руку вверх, жестом приказывая остановиться.