Follow you down

На колесе перерождения

— Впредь мне стоит быть более бдительным. — Ты веришь в то, что, если бы ты не вел дневник, этого бы не случилось? — Даже так, я мог бы его спасти. — И чего бы ты этим достиг? — Я не могу позволить ему умереть за меня, Би. Я должен сохранить ему жизнь. — Мы не всегда можем достичь того, чего хотим. — Я это изменю. *** Ефрем ненавидит колонии. Он продолжал говорить себе это, пока шел по снегу со своим батальоном, с винтовкой через плечо и с такими онемевшими пальцами, что он боялся, что они упадут в любой момент. Он ненавидит колонии. Сука, они единственная причина, по которой он здесь. В этом Богом забытом месте, где он застрял, виноваты, в первую очередь, они. Колонисты выбросили в гавань кучу отличного чая, и теперь Ефрем здесь, замерзающий до смерти и несчастный. Он ненавидит колонии. Они вышли на поле битвы, сражались с американцами бог знает сколько времени, и в итоге его подстрелили. Он растерялся, запаниковал, замерз, и споткнулся обо что-то на берегу реки. Спрятавшись в кустах, усталый и голодный, но все еще истекающий кровью, он бубнил под нос, ожидая своей участи. Господи, Ефрем ненавидит эти гребанные колонии. Он повторяет это про себя, как мантру, когда тело сползает с края берега и ложится рядом с ним. На мгновение он напрягается, беспокоясь, что его могли найти, а затем тут же решает, что, черт возьми, он все равно не переживет это, так что даже если это какой-то американец пришел закончить начатое, терять ему нечего. Рыжий еле поворачивает голову и встречает пару сердитых карих глаз. — Ты, - говорит человек, с карими глазам. Ефрем хмурится. — Я, - подтверждает он, и брови мужчины недовольно сходятся. — О Господи. — Я полностью согласен. — Что ты здесь делаешь? - спрашивает блондин. Ефрем махает рукой на свой торс. — Разве это не очевидно? Я пришел, чтобы умереть в тишине и покое. Мужчина смотрит вниз, кажется, понимая, что Ефрем действительно был ранен. Ефрем и сам осознавал на протяжении всего времени, прошедшего с тех пор, как пуля вошла в его живот. — Нельзя, - говорит мужчина. — Как будто тебя кто-то спрашивал, - фыркнул рыжий. Выражение лица мужчины почему-то становится еще более злым при этом заявлении, и он выглядит готовым ударить Ефрема по губам. Ефрем не решился бы его остановить. — Разве ты не американец? - спрашивает он вместо этого, кивая на форму мужчины. Или... чем бы этот кошмар ни был, — Почему ты заинтересован в том, чтобы сохранить мне жизнь? Челюсть мужчины сжалась, и он, казалось, спорил с самим собой на мгновение, прежде чем заговорить сквозь зубы. — Просто. Потому что. — Какой прекрасный ответ, - говорит рыжий, — Все ли американцы так же вежливы, как и ты? — Заткнись, - огрызается мужчина, хлопая руками по животу Ефрема и сильно надавливая на него. Ефрем издает сдавленный звук, жмуриться и пытается дышать сквозь боль. Раньше так больно не было, думает он, и ему даже интересно, не послали ли этого парня сюда, чтобы выпытать из него информацию, прежде чем он окончательно свалится с ног. — Я ничего не знаю, - он осекается, и мужчина смотрит на него в замешательстве. — Что? — Просто отпусти мой живот, - хрипит он, — Ты можешь пытать меня сколько угодно, но у меня нет никакой информации, чтобы дать тебе. — Я не пытаюсь тебя мучить, идиот, - говорит мужчина, — Я пытаюсь остановить твое кровотечение. — Ну, охуенно пытаешься, - говорит Ефрем, — Просто отпусти меня. — Нет, пока я тебя не зашью. — Пока ты не что? Но мужчина просто игнорирует его, залезает в рюкзак, перекинутый через плечо, и вытаскивает иглу с ниткой. Подняв рубашку Ефрема, продевает нитку в иглу и засовывает кусок ткани ему в рот, прежде чем протолкнуть иглу через кожу. Рыжий зажимает рот тряпкой, подавляя свои крики. Закончив, мужчина садится на пятки и с раздражением устраивается в кустах рядом с Ефремом. Парень громко вздыхает, выдергивая ткань изо рта. — Теперь тебе понадобится немного больше времени, чтобы умереть, - говорит мужчина, — Может быть, мы сможем отвезти тебя к медику. — Почему? Мужчина переводит свой взгляд на Ефрема. Холодный и расчетливый. — У меня есть свои причины. — Я даже не знаю твоего имени. — А я не знаю твоего. Что на этот раз? Кристофер? Финн? Элиас? Рыжий хмурится. — Ефрем. Мужчина мычит. Он снова полез в свою пачку, на этот раз вытаскивая уже свернутую сигарету и спичку, чтобы зажечь. Сделав несколько затяжек, прежде чем предложить Ефрему, который думает отказаться, прежде чем вспомнить, что он умирает и, следовательно, ему нечего терять. Он берет сам, делает долгую затяжку и закидывает голову обратно в кусты. — Оливер, - предлагает мужчина в ответ, и Ефрем принимает с тихим мычанием. — Разве ты не должен воевать? - спрашивает рыжий, и Оливер пожимает плечами, вырывает сигарету из руки Ефрема и затягивается. — Пусть думают, что я мертв. — Дезертир, а? — Я в конце концов вернусь, - говорит он, — И возьму тебя с собой. Мне просто нужно придумать, как тебя туда доставить. — Я не думаю, что они бы очень хорошо восприняли красное пальто, которое появится в их рядах. Оливер смотрит на него краем глаза. — Кто сказал что-нибудь о красном пальто? Ефрем корчит гримасу, и Оливер фыркает. — Ты бы предпочел быть рабом британской армии всю жизнь или умереть? Ефрем вздыхает, не в силах с этим спорить. Хотя логически знает, что у него ничего не получится. Он полагает, что с таким же успехом может развлечь этого человека. — Хорошо, - говорит он, — Как ты меня туда доставишь? — Я не совсем уверен, - признается Оливер, — Я не могу нести тебя сам, и я не думаю, что было бы разумно позволить тебе ходить, даже с зашитой раной. Наложение швов снаружи никак не поможет внутреннему кровотечению. — Итак, до тебя дошло. — До меня всё дошло еще тогда, когда я впервые увидел тебя, - говорит Оливер, — Я просто не хочу так легко сдаваться. — Я до сих пор не понимаю, почему. — Ты бы мне не поверили, если бы я сказал тебе. Ефрем вздыхает, слишком усталый, чтобы спорить. Он позволяет запаху сигареты мужчины окутать себя, а глазам закрыться и мыслям блуждать. — Я скучаю по Лондону, - говорит он и слышит, как Оливер ерзает в кустах рядом с ним. — Как там было? — Это был дом, - говорит Ефрем, — Он был далеко не идеальным. Это был всего лишь небольшой дом на окраине города. Мои мать и отец ругались наверху, а я сидел на крыше, чтобы спрятаться от шума. С деньгами было туго; это и есть причина, по которой я вступил в эту гребанную армию. Чтобы отправить деньги матери. — Я вступил, чтобы защитить своего брата. Ефрем наклоняет голову в сторону голоса Оливера, но не открывает глаз. Мужчина все равно продолжает. — Он поступил в качестве медика. Это одна из причин, по которой, я думаю, мы могли бы спасти тебя, если бы только смогли доставить к нему. Я бы никогда не сказал ему, но он на самом деле очень хорош. — Ты бы никогда ему не сказал? - губы Ефрема приподнимаются, и Оливер усмехается. — Его голова не должна быть больше, чем она есть. Он ведь не сможет надеть свитер утром. Ефрем фыркает. Некоторое время они оба молчат, снег просачивается сквозь пальто и рубашку рыжего, пропитывая его спину и охлаждая позвоночник. Это почти помогает избавиться от жара в животе. — Тогда мы просто посидим здесь, пока кто-нибудь не пройдет мимо? — Я думаю. — Хорошо. Он молчит еще немного, прежде чем Оливер встает и тушит сигарету. — Мы пойдем пешком. Ефрем открывает глаза и с досадой смотрит на Оливера. — Я думал, ты сказал, что пойти пешком - плохая идея. — Это не лучший вариант, - соглашается Оливер, — Но это лучше, чем просто лежать здесь и ждать, пока ты умрешь. Медпункт Генри вместе с остальной частью нашего лагеря всего в нескольких милях отсюда. Возможно, мы сможем это сделать. Ефрем приподнимает бровь. — А если нет? Оливер не отвечает. *** Ефрем предполагал, что боль в животе не может быть хуже той, что пронзила его, когда туда попала пуля. Он ошибался. Потом Оливер зашил его и все было в порядке так как хуже этого не может быть ничто. А потом Оливер поднял его на ноги и потащил к Американскому лагерю, и он ошибся второй раз за день. Его бросает то в жар, то в холод. Голова будто сделана из чугуна, а ноги из ваты. Если он и умудряется каким-то образом устоять на ногах и сохранять равновесие, то это только благодаря Оливеру, который практический тащит его сквозь снег. Они молчат, пока двигаются, и Ефрем сопротивляется желанию прижать руку к животу, боясь, что, когда его пальцы коснутся его собственной пропитанной кровью рубашки, его может вырвать. — Мне придётся потерять рубашку, - говорит он. Оливер вопросительно смотрит на него. — Это красное пальто, - заканчивает он, — Даже твой брат не будет помогать англичанину. Его разум затуманивается, и Оливер определенно замечает это, если судить по тому, как стиснуты его челюсти. Однако он делает паузу, стряхивая с Ефрема пальто и заменяя его своим. — Я скажу, что подобрал его у мертвеца, когда потерял своё, - говорит он. — Ты как бы подобрал это у мертвеца, - фыркает Ефрем, слегка смеясь, и Оливер хмурится. — Молчи. Они продолжают молчать в течение нескольких минут, единственный звук вокруг них - небольшая река справа и крик птиц над ними. Ефрем вздыхает и говорит. — Знае-шь, чег-а мне бол-ше всего не хватат? — Чего? - спрашивает Оливер низким голосом. По-видимому, он больше сосредоточен на том, чтобы удержать Ефрема в вертикальном положении, чем на том, чтобы помешать ему продолжить. — Чая дор-гои мамочки, - говорит он. Оливер фыркает, и рыжий хмурится, — Нет, правда. Она заваривала хороший чай. И у нас там есть хороший чай. А вы. Просто ну. Все выбросили. — У нас были свои причины, - говорит Оливер, — Они сложные, и меня это никогда особо не волновало, но на то были причины. И вот мы здесь. — Хотел бы я, чтобы меня здесь не было, - говорит Ефрем прежде, чем успевает подумать. — Я бы тоже хотел, чтобы тебя здесь не было, - говорит Оливер так тихо, что Ефрем почти не замечает этого. Он не знает, как далеко они прошли, прежде чем тело не выдерживает. Его колени подкашиваются, и даже вес Оливера не может поддержать его, когда он падает вперед на снег. Он оцепенел и едва может открыть глаза. Наконец-то. Изо рта Оливера сыпятся проклятья. Он переворачивает его на спину и пытается привести в чувства. — Проснись, - говорит блондин напряжённым голосом, на что Ефрем тихо хмыкает. — Нет, - говорит он, — Не получится. — Ты должен. — Не могу. — Ты сможешь. — Не имеет значения. — Имеет. — Просто позволь мне- — Нет. — Я не могу. Ты не-... — Черт возьми, Элиас, ты не поступишь со мной так еще раз… Оливер резко останавливается, и Ефрем приоткрывает глаза. — Элиас? — Ничего. Ничего важного. Просто- — Нет, - говорит Ефрем, — Кто-то еще умер, не так ли? Оливер молчит, и рыжий принимает это как подтверждение. — Я чем-то напоминаю тебе о нем? Он может видеть, как Оливер смотрит на него сквозь дымку в глазах, может видеть, как он оглядывает его с ног до головы, прежде чем мягко протянуть руку и провести пальцами по волосам Ефрема. — Всем. Это признание, к которому рыжий не совсем готов. И он не готов к тому, как пальцы Оливера мягко царапают кожу его головы, откидывая волосы назад, с лица и с глаз. Он выглядит... почти грустным, думает Ефрем, и отчаянно хочет стереть это выражение с его лица. — Мне жаль, - это все, что он может сказать, и Оливер иронично усмехается. — Нет, - говорит он, —Тебе никогда не было. Ты никогда не можешь вспомнить вовремя. — Мне жаль, - повторяет он, потому что это единственное, что он может ему дать. Оливер смеется над ним почти недоверчиво, глядя поверх сугроба, словно избегая взгляда Ефрема. — Я ненавижу тебя, - говорит он, — Я ненавижу это. Терять тебя вот так. Каждый раз все по-разному, но исход остается прежним. Каждый раз. — Я не- — Я знаю, что ты не понимаешь, - произносит Оливер, — И я знаю, что ты все забудешь, когда мы встретимся вновь. Я знаю это. Но просто... позволь мне сказать это. Позволь сказать это хотя бы один раз. Потому что я отказываюсь повторять это снова. Ефрем молчит. Отчасти для того, чтобы Оливер мог закончить, а отчасти, потому что у него больше нет сил говорить. — Останься со мной, - говорит блондин, и Ефрем чувствует, как что-то в его душе вспыхивает. Острая боль поражает его грудь. — Если бы я мог, - шепчет он, — Мне очень жаль, Ансел. Если бы я мог... Он больше ничего не чувствует. Ему кажется, что он слышит над собой Ансела. Или его звали Оливер? Ефрем действительно не может вспомнить. Теперь он мало что может вспомнить, его мысли затуманены, как будто в его уши, мозг и горло запихали вату. Он устал, так устал, где он, где он... Он думает об овечьем поле, о милях, милях и милях звезд, раскинувшихся над ним, об Оливере рядом с ним - или теперь это был кто-то другой? - тьма поглощает поля, поглощает звезды, поглощает его целиком- И потом— ничего